Текст книги "Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700—1861)"

Автор книги: Мишель Ламарш Маррезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

Супружеские разногласия и гражданское право

Если на протяжении XVIII в. сведения о конфликтах между супругами по поводу собственности находили отражение в основном в прошениях о разводе, то в XIX в. женщины все чаще обращались в гражданские суды за защитой своих имущественных прав. Растущее число женщин, начинавших тяжбы против мужей в гражданских судах (не говоря уже о решениях судов в поддержку их прав), служит ярким доказательством трансформации статуса женщин в имущественном праве. В России начала Нового времени обращения женщин в суд от своего имени с исками против жестоких мужей были редкостью[100]100
  Н. Коллманн в своей статье о судебных исках женщин в Московии приводит несколько дел, в которых жены подавали в суд на мужей, покинувших, оскорбивших или обокравших их. Но в большинстве описанных ею дел задачу вести тяжбу от имени пострадавших жен брали на себя родственники. См.: Kollmann N.S. Women's Honor in Early Modern Russia P. 70-71.


[Закрыть]. Но к концу XVIII в. женщины постепенно привыкали защищать свои интересы и все меньше полагались на родственников-мужчин, которые бы сделали это за них.

Неудивительно, что готовность поставить мужа перед судом выработалась у женщин не сразу и стала сравнительно обычным делом лишь в два последних десятилетия XVIII в. Один из ранних примеров того, как дворянка отстаивала свои права от посягательств супруга, относится к 1738 г., когда Анна Бартенева обвинила мужа в том, что он без спроса заложил ее имение за 35 рублей. Несмотря на многочисленные указы Сената в адрес Вотчинной коллегии с приказом аннулировать заклад, сделка не была отменена. Наконец, ссылаясь на статью Соборного уложения, запрещавшую продавать или закладывать землю, принадлежащую другому роду, Сенат в недвусмысленных выражениях приказал Вотчинной коллегии вернуть деревню Бартеневой и возместить ей доход, упущенный за те годы, что оно находилось в закладе^{237}.[101]101
  См. также дело, в котором мужчина принудил жену составить завещание в его пользу. Это дело привлекло внимание императрицы Елизаветы, которая велела привезти мужа под караулом в Петербург. РГАДА. Ф. 22. Оп. 1. Ед. хр. 140 (1751).


[Закрыть]

С начала XIX в. дворянки все чаще обращались к гражданским властям с жалобами на мужей, не уважавших закон о раздельном имуществе. Несмотря на то что церковные суды отказывались давать женщинам развод даже в явных случаях жестокого оскорбления действием, гражданские суды были далеко не столь снисходительны к мужьям, которые продавали имущество жен или растрачивали их приданое. Поэтому дворянки поняли, что преступления против их собственности скорее способны вызвать сочувствие суда, чем преступления против личности. Более того, в отличие от Никиты Демидова, в XIX в. мужья, переводившие имущество на имя жен, обнаруживали, что не могут вернуть его обратно, когда их чувства охладевали.

И местные, и центральные власти последовательно выносили решения в пользу женщин, если те могли доказать, что мужья присвоили их состояние. В 1799 г. графиня Екатерина Девиер обратилась в Сенат с прошением заставить ее мужа вернуть 10 тыс. руб. приданого, которые он растратил. Сенат признал правоту графини, хотя вернуть эту сумму оказалось непросто, потому что Девиер уже успел заложить почти все принадлежавшее ему имущество, чтобы вести свою сумасбродную жизнь. Сенаторы постановили продать оставшееся имущество графа и передать вырученные деньги его жене^{238}. Княгиня Наталья Львова тоже пятнадцать с лишним лет судилась с мужем. Наконец в 1815 г. Сенат убедился, что князь Львов действительно продал имение жены и истратил ее приданое, и постановил возместить ей убытки с процентами. Но, подобно графине Девиер, княгине Львовой оказалось нелегко изъять хотя бы часть причитающегося ей у обнищавшего супруга^{239}.

Хотя мужья продолжали впутывать вопрос о нравственности в имущественные тяжбы, Сенат был все менее склонен принимать такие показания как имеющие какой-либо вес в имущественных исках, особенно если не существовало угрозы благополучию детей. Санкт-Петербургская управа благочиния была первой инстанцией, рассматривавшей иск жены коллежского асессора фон Риттиха, Юлианны Гедовиус. Она подала на своего бывшего мужа в суд, когда он не заплатил ей долг в тысячу рублей, которые обещал вернуть после смерти своего отца. Фон Риттих и Гедовиус развелись в 1823 г. Когда через 20 лет умер отец Риттиха, бывшая супруга не забыла, что муж все еще должен ей эту сумму. Фон Риттих обратился в Сенат, где, во-первых, заявил, что никогда этой суммы у бывшей жены в долг не брал, а долговой документ был составлен для того, чтобы жена унаследовала часть капитала от его отца, если бы сам фон Риттих погиб на военной службе. Во-вторых же, как утверждал Риттих, развод состоялся по причине безнравственного поведения жены, а значит, она этих денег не заслуживает. Четвертый департамент Сената вынес решение в пользу Риттиха на том основании, что Юлианна Гедовиус нарушила святость брака и своим распутством навлекла на мужа бесчестье. Поэтому, заключили они, фон Риттих свободен от всяких обязательств перед бывшей женой. Но Юлианна Гедовиус настаивала на своем, и Общее собрание Сената постановило, что Управа благочиния должна пересмотреть дело, строго придерживаясь законов, касающихся сроков уплаты долгов^{240}.

В других супружеских конфликтах перед нами предстают мужья, которые, купив имущество на имя жены, требовали по суду отдать эту собственность им. Эти мужчины, как показывает следующее дело, скоро убеждались в том, что закон не позволяет человеку вдруг взять и передумать. В 1809 г. Никита Гаврилов подал в суд на свою жену, заявив, что в 1788 г. купил дом за 12 тыс. рублей на ее имя. Он в то время воевал на флоте, а дом купил, чтобы жена не осталась без гроша в случае его гибели в бою. Тем самым он спас ее от крайней нищеты, так как она пришла к нему в дом без приданого и к тому же имела на руках мать, двух детей от первого брака и свекровь. Когда Гаврилов вернулся со службы, их отношения испортились по вине жены, и она не только отказалась с ним жить, но, по его словам, «домом овладела и меня из оного вытеснила». При этом жена утверждала, будто дом она купила сама на деньги, доставшиеся ей в наследство от первого мужа. Гаврилов объявил, что это ложь, и просил Сенат вернуть дом ему. Но Сенат не проявил сочувствия к печальной участи Гаврилова и постановил, что поскольку купчая была совершена на имя Елены Гавр иловой, то она и есть законная владелица этого дома^{241}.

Как в XVIII, так и в XIX столетии решения судов были направлены прежде всего к выгоде наследников судящихся супругов. Но все же, когда власти отказывали женщине в праве распоряжаться поместьем, они не отдавали ее деревни мужу. В таких случаях выход заключался в назначении опекунов, которые либо управляли имением сами, либо, по крайней мере, строго требовали отчета, если муж получал какие-то права на имение. Таков был исход дела, начатого Варварой Межаковой против мужа в 1797 г. Перед целой вереницей судов Межакова клялась, что муж бил ее и силой отобрал у нее имение в 700 душ. Александр Межаков отверг обвинения своей жены как заведомую ложь, внушенную ей ее порочной натурой, которую он не сумел исправить за все восемнадцать лет их брака. Наконец Межакова добилась права жить отдельно от мужа, но возобновила тяжбу, когда он положил ей ежегодное содержание всего в 2 тыс. руб. В результате в 1808 г. апелляция Межаковой дошла до Сената. Там во всех подробностях рассказывалось, как муж заставил ее продать имение их малолетним детям. Сенаторы постановили, что Межаковой разрешается получить имение обратно, но что она должна избрать опекуна, дабы тот управлял им вместе с ней, так как детей оставили с отцом. Они также предписали Межаковой отдавать половину дохода с имения и с фабрики мужу на содержание детей^{242}.

Как ясно показывают эти дела, Сенат упорно защищал имущество дворянок от посягательств их мужей, но при этом судебные власти не решались предоставлять помещицам полный контроль над их имениями, когда под угрозой находилось благополучие детей. Кроме того, большинство супружеских тяжб не доходило до Сената, и материалы о решениях провинциальных судов остаются для нас белым пятном. Историями о женщинах, разоренных расточительными мужьями, полны мемуары и романы XIX в.: на каждую женщину, подавшую на мужа в суд, приходилось гораздо больше таких, которые безропотно возвращались к своим родным или уезжали в глухие деревни, полученные в приданое. Но все же сам факт, что с конца XVIII в. все больше дворянок подавали иски на своих мужей, свидетельствует об их вере в способность властей рассудить дело по закону. Мужчины в России начали нарушать имущественные права своих жен задолго до XIX в. Но в отличие от своих предшественниц, с конца XVIII столетия женщины меньше зависели от родственников-мужчин в деле защиты своих прав и чаще решались выносить свои беды на рассмотрение судов. И самые упорные из них в конце концов добивались справедливости.

С точки зрения законодателей Российской империи, интересы семьи и благополучие детей имели преимущество перед правами индивида, и они толковали закон исходя из этой предпосылки. Хотя правоведы часто с гордостью заявляли, что в русском имущественном праве не проводится различий между мужчинами и женщинами, в XVIII в. к женщинам предъявлялись более высокие требования как к хранительницам наследства детей, а когда возникали сомнения в их добродетели, они лишались, по меньшей мере, части своих прав на состояние. С другой стороны, когда суды основывали свои постановления только на положениях закона, касающихся собственности, женщины вполне могли надеяться на решение в свою пользу. Если православная церковь не желала принимать никаких мер против жестокости мужей, то гражданские суды старались уважать принцип раздельного владения имуществом и не давать мужчинам ничем не сдерживаемой власти над женами.

Разногласия супругов и финансовая самостоятельность женщин

Самостоятельное владение имуществом шло женщинам на пользу и за пределами суда. Святейший синод отказывался давать развод, даже когда оба супруга жаждали положить конец своему союзу[102]102
  До 1730 г. православная церковь разрешала развод, если оба супруга соглашались расстаться. Несмотря на запрет разводов без соблюдения формальностей после 1730 г., эта практика продолжалась до середины XVIII в. См.: Лебедев А. О брачных разводах по архивным документам Харьковской и Курской духовных консисторий // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. М., 1887. Т. 2, ч. 1. С. 27—29; Freeze G.L. Bringing Order to the Russian Family. P. 714—715.


[Закрыть]. Однако неформальные разводы в XVIII в. распространились почти как эпидемия. Многие современники отмечали склонность знатных супружеских пар жить раздельно, как с санкции церкви, так и без нее. «Самовольные разводы… были весьма обыкновенны», – как писал Андрей Болотов в своих обширных воспоминаниях о жизни провинциального дворянства в конце XVIII в.^{243} В очерке усадебной жизни начала XIX в. Аркадий Кочубей вспоминал, как обедал в доме соседнего помещика и обнаружил, что все гости на обеде состоят в разводе^{244}. Князь Щербатов был убежден, что экономическая свобода замужних женщин поощряет их к внебрачным связям^{245}. Марта Уилмот во время своего длительного пребывания в России тоже намекала на такую возможность, рассказывая о Марии Бахметьевой, которая «оставила мужа (в России состояние жены всегда в ее распоряжении) и вступила в связь с Алексеем Орловым»^{246}.

Владение женщин имуществом, несомненно, облегчало подобные шаги и давало им больше свободы, чтобы покинуть мужа. В своем наказе Уложенной комиссии 1767 г. депутаты Коломенского уезда отметили, что в дворянстве нередки случаи, когда несчастная жена покидает своего мужа и «живет в своих деревнях или у своих родственников». В самом деле, это было настолько обычно, что дворяне просили законодательно урегулировать решение имущественных вопросов в таких случаях^{247}. Опечаленные мужья, такие как коллежский асессор Петр Бахтеяров, обращались в Синод с жалобами на то, что жены их покидали и селились в собственных имениях. Бахтеяров в своем прошении заявил, что в 1742 г. жена сбежала от него под предлогом поездки в Москву и вернулась в свою родовую деревню в Ржевском уезде, где и построила дом на деньги, украденные у него. Но Мария Бахтеярова обвинила мужа в прелюбодеянии с крепостной девкой и велела собственным крестьянам убить его, если тот посмеет явиться к ней в деревню^{248}.[103]103
  См. заявление князя Мещерского о том, что его жена, оставив его, живет на доходы с имения, которое он купил не ее имя: РГАДА. Ф. 22. Оп. 1. Ед. хр. 148. Л. 18.


[Закрыть] Несмотря на упорные апелляции, ни один суд так и не удовлетворил ходатайства Бахтеярова, и дело было закрыто только в 1770 г., когда умерли оба супруга.

Мужья нередко обращались в Синод, чтобы потребовать возвращения беглых жен. Не только аристократки, но и дворянки с более скромным достатком тратили свои деньги на побег от неудачного брака, даже если церковь предписывала им вернуться. Елена Хвощинская вспоминала, как после того, как отец завел себе любовницу, ее мать покинула их имение в Тамбовском уезде и увезла трех дочерей в собственную деревню под Пензой^{249}. С другой стороны, жена Матвея Карниолина-Пинского ускользнула от мужа, требовавшего развода, и несколько лет избегала его, используя свои богатства, чтобы заручиться покровительством местных чиновников^{250}.

Женщине было совсем не легко решиться бросить мужа и удобства жизни в усадьбе. Одна дворянка рассказывала, как сестра ее матери, долго терпевшая тяжкую жизнь со своим мужем, забрала дочь и поселилась в имении, полученном в приданое. Ее добровольная ссылка тянулась много лет в глухой деревне, «где снег заметал крыльцо и волки выли под окнами»^{251}. Хвощинская представляла себе, в каком состоянии была ее мать, когда решилась оставить отца: «Мать моя… с болью сердца покидала Салтыки… В перспективе у нея были: скудные средства, лишения, одиночество, тоска и непривычный труд!»^{252}

Владение имуществом не только давало дворянкам возможность спастись от невыносимых оскорблений со стороны мужа, но и повышало положение женщины в семье в более счастливых обстоятельствах. Вспоминая свое детство на Украине, один мелкопоместный дворянин так описывал соотношение власти у них в доме: «Официально главой семьи считался, конечно, дедушка… но в действительности бразды домашняго правления держала в своих маленьких пухлых ручках бабушка… и не только потому, что и городской дом, и клочок земли… были ее (а не его) собственностью, но и вследствие прирожденных ей деловых и правительственных способностей»^{253}. Марта Уилмот отметила связь между раздельной собственностью супругов и семейной гармонией, заключив, что «здесь возможность женщины распоряжаться своим имуществом серьезно препятствует намерению мужа тиранить или покинуть жену»^{254}.

* * *

В императорской России право дворянок распоряжаться имуществом далеко не было абсолютным. Когда между супругами возникал конфликт по поводу управления имуществом жены, у нее не было ни гарантии того, что в суде поддержат ее права, ни даже уверенности в том, что ее родные встанут на ее сторону. Но столь же неправильно было бы считать, что раздельная собственность супругов не играла никакой роли в облегчении подчиненного положения женщины в дворянской семье. Рассказывая в мемуарах историю своей семьи до отмены крепостного права, графиня А.Д. Блудова утверждала, что традиция раздельного владения имуществом в России сформировала характер русской женщины и имела глубокое влияние на отношения супругов. Она обратилась к этой теме, приведя отрывок из письма своего отца к матери по поводу одного из ее крепостных: «Не только по закону, но и по обычаю, который часто сильнее закона, замужняя женщина, так же как и девушка, была полной владелицей и распорядительницей своего личного имущества, – рассказывала Блудова читателям, – и в самых лучших, нежных семейных отношениях… муж находил нужным, чтобы отношения жены к крестьянам, к властям, к управляющим, по ее собственному имению, были совершенно самостоятельны, не только на деле, но и на глазах всех, имеющих с нею дело»^{255}.

Благодаря режиму раздельной собственности дворянки со средствами сохраняли личную самостоятельность и правовую независимость от мужей в сфере экономических отношений. Если имущественное право и не отменяло суровую иерархию патриархальной семьи, то оно давало замужним женщинам шанс избежать абсолютной покорности, предписываемой им семейным правом.

Глава 4.
«КТО В ДОМЕ ХОЗЯЙКА»: ТЕНДЕР И КУЛЬТУРА ДВОРЯНСКОЙ СОБСТВЕННОСТИ

На каждом доме в Москве и в Санкт-Петербурге находится надпись с именем его владельца, – заметил Август фон Гакстгаузен в своем очерке русской жизни 1840-х гг. – Идя по улице, можно быть уверенным, что найдешь женское имя на каждом третьем доме. Так же обстоит дело с недвижимостью в сельской местности; наверное, от одной пятой до одной четвертой части этой собственности находится в руках женского пола»^{256}.

Подобно многим и многим приезжим из-за границы, Гакстгаузен в России был заинтригован таким явлением, как женщины, владеющие недвижимостью. Иностранных наблюдателей удивлял и факт экономической независимости замужних женщин, и масштаб женского землевладения. Это наводило их на размышления о различии между женщинами в России и на Западе. Впрочем, только Гакстгаузен попытался оценить, сколько же имущества сосредоточено в женских руках, и его оценка никогда не оспаривалась. В предшествующих главах настоящего исследования показано, как в сфере имущественного права постепенно стиралась разница в правовом подходе к мужчинам и женщинам. Теперь нам предстоит выяснить, преобразовалось ли юридически закрепленное равноправие в реальные экономические выгоды для женщин. Учитывая, что дворянские дочери могли рассчитывать лишь на скромную долю семейных владений, можно предполагать, что большинство помещиц располагало совсем ничтожным количеством земли, не способным дать своим хозяйкам настоящую экономическую независимость. Как отмечали историки российской экономики, владелицы крупных поместий или больших фабрик были редкостью. В самом деле, у них не было никаких оснований считать, что число женщин, владевших крупной собственностью, могло быть сколько-нибудь значительным.

В данной главе я покажу, насколько заметное место занимали женщины среди собственников, и проанализирую объем их активности в экономике. Возникающие в связи с этим вопросы на первый взгляд кажутся довольно простыми. Были ли дворянки активными участницами экономической жизни России? Какое количество недвижимого имущества находилось фактически во владении женщин? Участвовали ли женщины других социальных групп в экономических операциях или же владение имуществом было исключительной привилегией благородных дам? И наконец, что показывает сравнение экономической деятельности женщин и мужчин? В поисках ответов на эти вопросы я выхожу за рамки изучения правового статуса женщин, чтобы поближе присмотреться к дворянской культуре собственности.

Источники и методология

В этой главе в определенных географических и хронологических параметрах представлена неоднородность русского дворянства и переменчивость его имущественного состояния. Основой для изучения послужили данные по пяти губерниям на протяжении полуторавекового периода, ограниченного, с одной стороны, царствованием Петра Великого, а с другой – отменой крепостного права. Мною проанализированы материалы примерно восьми тысяч имущественных сделок, извлеченные из «крепостных книг», т.е. из губернских нотариальных архивов[104]104
  Более детально методы, примененные в этой главе, рассмотрены в Приложении 1.


[Закрыть]. В крепостных книгах – этом богатом и недостаточно использованном источнике сведений об экономической жизни в провинции и в столицах – зафиксирован широкий спектр экономических операций. К ним относятся купчие, вольные и закладные записи (о продаже имений и отдельных крестьян, об отпуске крепостных на волю, об отдаче земли в заклад и аренду, о продаже городской недвижимости), не говоря уже о рассеянных повсюду во множестве завещаниях, росписях приданого и документах о раздельном жительстве супругов (раздельных записях). Помимо указаний на количество проданной собственности и на покупную цену, в каждой записи обозначен брачный статус женщин – участниц сделки, сказано, как была приобретена продаваемая собственность, а если сделка заключалась между родственниками, то уточнена степень их родства. Из крепостных книг можно почерпнуть сведения далеко не только о том, участвовали женщины-землевладелицы в сделках или нет; они позволяют по целому ряду параметров сравнить, как пользовались собственностью женщины и мужчины.

В 1701 г. в рамках крупного внутриполитического начинания, направленного на централизацию системы управления и повышение государственных доходов, Петр I учредил Крепостную контору, орган нотариата, снабдив ее подробными инструкциями о том, как следует документировать передачу собственности и какие пошлины взимать с каждой сделки. Однако новый порядок прививался с трудом, что заставило самого Петра и его преемников несколько раз изменять юридическое подчинение нотариальной службы. В губерниях новоучрежденные нотариальные конторы сначала оказались под контролем воевод, но в 1706 г. они были переданы в ведение местных городских советов (ратуш); позднее, после 1719 г., регистрацией документов и сбором пошлин со сделок руководила Юстиц-коллегия. В Москве регистрация купчих происходила в самой Юстиц-коллегии, а имущественные операции в губернских и других городах сначала осуществлялись в местных надворных судах. Однако с 1731 г. на правителей губерний и уездов была возложена ответственность за контроль над имущественными сделками. В результате проведенной Екатериной II в 1775 г. реформы местного управления Юстиц-коллегия была упразднена, и с тех пор документы по всем имущественным делам велись в губернских и уездных судах^{257}.[105]105
  Сначала сколько-нибудь крупные сделки фиксировались в Москве или в губернских городах, а в прочих городах регистрировались только сделки на сумму менее ста рублей. При Петре I территория России разделялась на одиннадцать губерний, которые подразделялись на 49 провинций. Москва, Владимир и Тамбов с 1719 г. являлись губернскими городами. См.: Готье Ю.В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. М., 1913. С. 103. Екатерининская реформа местного управления 1775 г. выработала новое территориальное деление и предоставила провинциальным учреждениям больше полномочий в отправлении справедливости и в контроле над куплей и продажей недвижимости. См.: Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, 1981. P. 277—291 [Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 439—452. – Примеч. ред.]; Jones R.E. Urban Planning and the Development of Provincial Towns in Russia, 1762—1796 // The Eighteenth Century in Russia / Ed. J.G. Garrard. Oxford, 1973. P. 327.


[Закрыть]

Документы, хранящиеся в Архиве древних актов в Москве, подсказали мне выбор уездов, обзор которых сделан в данной работе.

В этом архиве находятся нотариальные документы по всем губерниям России, но лишь немногие губернии представлены полной документацией, охватывающей весь XVIII век от начала до конца. Проследить за сделками, зарегистрированными после реформ Екатерины II, оказалось еще сложнее, потому что нотариальные архивы XIX в. размещаются в провинциальных хранилищах и многие не сохранились до нашего времени. В итоге не удалось собрать полные данные по всем губерниям и по всем параметрам. Тем не менее, несмотря на лакуны и путаницу в документах, в сохранившихся материалах сделок просматриваются очевидные тенденции, характеризующие участие женщин в экономической жизни.

Два из привлеченных к нашему обзору уездов, Владимирский и Кашинский (в Тверской губернии), расположены вблизи Москвы и были освоены помещиками еще в XVI столетии. Многие влиятельные дворянские семьи владели здесь имениями, которые, несмотря на неплодородность почвы, пользовались спросом из-за близости к Москве^{258}. Земли Тамбовского и Курского уездов, лежащие в богатом Черноземном регионе, были первоначально колонизированы мелкими служилыми людьми в XVII в. и привлекли большое число переселенцев, после того как здесь ослабла угроза татарских набегов. К концу XVIII в. между дворянами существовала конкуренция из-за имений в обеих этих областях^{259}. Пятая, и последняя, подборка извлечена из документов Юстиц-коллегии в Москве. Если дела, зарегистрированные в провинциальных нотариальных конторах, касались в основном земельной собственности, расположенной в соответствующих губерниях, то документы, осевшие в собрании московской Юстиц-коллегии, охватывают все российские губернии. Сопоставление документов из провинциальных крепостных книг с материалами Юстиц-коллегии (а после 1775 г. – Московского надворного суда) не только показывает резкие различия между экономической активностью дворянства в провинции и в Москве, но и выявляет одну важнейшую черту сходства. Как мы увидим, число продаж имений в провинции было скудным по сравнению с оживленной торговлей всеми видами собственности в Москве. Наблюдается также разница в размерах продававшихся имений и в ценности имущества, переходившего из рук в руки. Но для обоих этих рынков собственности, во многом столь несходных, начиная с середины XVIII в. становится характерным активное участие женщин.