Текст книги "Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700—1861)"

Автор книги: Мишель Ламарш Маррезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Оценка экономической активности дворянок

В целом по всей России в XIX в. дворянки участвовали примерно в 40% сделок с недвижимостью как продавцы и покупатели – эта цифра, насколько нам известно, далеко превосходит показатели женского землевладения в других европейских странах. Количественная оценка участия женщин в рынке недвижимости – задача довольно простая, а вот оценить значение этой цифры гораздо сложнее. Как можем мы определить, насколько заметную роль играли русские дворянки императорского периода как хозяйки земельных владений? Отражают ли изменения в рыночной активности женщин реальное количество собственности в женских руках или говорят о возросшем стремлении женщин использовать свои земельные участки как источник дохода? Иными словами, в какой степени использование женщинами земельных владений зависело от нового представления дворянства об отношении женщин к собственности?

Например, динамика продажи имений может быть истолкована или как признак растущего богатства дворянок, или как показатель их заинтересованности в наличных деньгах. При заключении имущественных сделок продавцы обычно указывали, как они приобрели свои владения, а вот причин продажи они не объявляли. Продажа имений женщинами могла быть вызвана необходимостью расплатиться с долгами, а не вложить средства в более доходную собственность. Впрочем, в этом смысле они находились в солидной мужской компании. Редко случалось, чтобы продавец (как, например, Андрей Зыков, продавший часть отцовского поместья, которое он унаследовал в 1715 г.) объявил, что расстается с землей, чтобы заплатить родительские долги^{285}. Один персонаж «Господ Головлевых» Салтыкова-Щедрина на вопрос о том, почему сын Арины Головлевой продал свой московский дом, мог ответить лишь: «За долги… Так нужно полагать! Известно, за хорошие дела продавать не станут»[119]119
  По мнению Дж. Хабаккука, в Англии XVIII в. мотив уплаты долгов «играл важную роль в значительном большинстве продаж». См.: Habakkuk J. Marriage, Debt, and the Estates System: English Landownership, 1650– 1950. Oxford, 1994. P. 396-397.


[Закрыть]. С другой стороны, как мы увидим, данные о приобретении собственности (табл. 4.15) свидетельствуют о том, что с конца XVIII в. собственники земли обоего пола все чаще продавали землю, чтобы купить другое имение ради выгоды или удобства. Кэтрин Уилмот писала сестре в 1806 г., как была удивлена, услыхав о дворянке, ехавшей в свое имение на Украине с целью «продать усадьбу, так как ее удаленность от поместий мужа создает большие неудобства»^{286}. Мемуары и переписка дворянок содержат немало подобных историй. В 1754 г. Наталья Дивова продала несколько деревень, чтобы купить другие, поближе к имению родственницы^{287}. В письмах перед нами предстают и такие помещицы, которые всегда ищут, где бы купить доходное имение^{288}.

Пусть продажа имений и не является надежным показателем экономической самостоятельности дворянок – но женщины далеко не ограничивались ею в своей рыночной деятельности. Помещицы не только расставались со своей собственностью, но и вкладывали средства в землю и покупали все больше крепостных. Более того, готовность помещиц отпускать крестьян на волю и сдавать земли в аренду росла вместе с цифрами продажи земель. Нет никаких оснований считать, что с середины XVIII в. задолженность женщин постоянно росла в пропорции к мужской, или что все больше мужей принуждали своих жен жертвовать имениями. Если цифровые показатели участия женщин в деятельности рынка, может быть, и не являются надежным мерилом их экономического потенциала, то они ясно показывают, что в результате реформы системы наследования в 1731 г. процентная доля богатства дворянок стала возрастать.

Снова обращаясь к сравнению, мы видим, что экономическое поведение русских дворянок выглядит как аномалия на фоне того, как обстояли дела у их западноевропейских современниц. По мнению одной исследовательницы, согласно положениям английского обычного права, в котором первородство было незыблемым законом, а при отсутствии сыновей имение делили между собой дочери, почти 42% женщин должны были бы становиться наследницами земли. На практике же английские землевладельцы крепко держались традиции передачи семейной собственности по мужской линии, предпочитая оставлять наследство родственникам мужского пола, а не собственным дочерям. Таким способом доля женского наследования в XVII—XVIII вв. была сокращена до 13%^{289}. И напротив, видное место русских дворянок в имущественных операциях более точно отражало определяемую демографической ситуацией вероятность того, что они станут наследницами. Режим владения имуществом во многих европейских странах или подрывал возможность женского наследования, или отдавал пользование женским имуществом в руки мужей. В России же шанс для дворянки стать владелицей земли становился реальностью едва ли не в каждом случае, а закон активно поощрял помещиц к участию в деятельности рынка. Иными словами, заметное место русских женщин в экономике было в той же мере продуктом правовой культуры, как и демографии. Итак, преобразование правового положения женщин в XVIII в. обернулось для них ощутимыми экономическими выгодами.

Оценка богатства женщин

Русские дворянки в XVIII—XIX вв. добились несомненных успехов на рынке в качестве продавщиц и покупательниц недвижимости. В то же время уровень их участия в деятельности рынка никоим образом не может служить точным отражением величины богатства, находившегося в их распоряжении. Хотя женщины и выступали как продавщицы и покупательницы в добрых 40% рассмотренных нами купчих записей, однако же располагали они лишь скромными наделами – поэтому вполне вероятно, что в их руках находилось гораздо менее 40% губернских земель.

В отсутствие надежных землемерных документов, официально утвержденных описей завещанного имущества или налоговых деклараций очень сложно установить, какая доля недвижимости на самом деле принадлежала дворянкам. До Генерального межевания 1770-х гг. российские правители время от времени предпринимали попытки официально определить численность дворян-помещиков, проживающих в различных губерниях, как и число крестьян, им принадлежащих. Перепись населения Петербургской губернии за 1766 г. показала 226 землевладельцев, и в их числе 32 женщины (14%). Но согласно той же переписи, во владении помещиц находилось всего лишь 9% крепостного населения губернии^{290}. Самые полные данные о землевладении можно найти в документах Генерального межевания, проходившего в 1770—1780-х гг. Но даже в этих материалах не проведено точного подсчета количества земли в руках индивидуальных владельцев обоего пола. Землемеры не учитывали размеры собственности, принадлежащей индивидуальным владельцам, а обмеряли целые деревни и участки земли («поместные дачи»), нередко имевшие в результате раздельного наследования двух и более хозяев^{291}.

Но как бы то ни было, приблизительный подсчет можно произвести при помощи сравнения количества помещиков и помещиц, перечисленных в указателях к межевым обзорам каждого уезда, и среднего числа участков, принадлежавших тем и другим. Межевание Владимирской губернии было завершено в 1775 г., причем здесь насчитали 304 помещика, из которых 119 (39%) составляли женщины. Если землевладельцы-мужчины имели в среднем по 4,3 участка, то женщины располагали по 3,3 участка, т.е. на 32% меньше, чем мужчины^{292}. Попросту говоря, согласно Генеральному межеванию, дворянки Владимирской губернии контролировали 33% имений, находившихся в частных руках в 1775 г.

Сходная картина сложилась и в Кашинском уезде в 1776 г. Из 458 местных помещиков, внесенных в списки, 192 (42%) были женщины. Впрочем, здесь расхождение между количеством владений у мужчин и женщин было выражено менее ярко: в среднем в собственности мужчины-помещика находилось 4,2 деревни или поля, а у женщин – 3,9 (на 8% меньше). Следовательно, по данным межевания, примерно 41% кашинских имений принадлежал женщинам-помещицам^{293}. В третьем регионе, в Рузском уезде Московской губернии, согласно опубликованным в 1812 г. данным межевания, женщины тоже составляли 41% помещиков^{294}. Переписи Липецкого и Лебедянского уездов Тамбовской губернии в 1814 г. дали общее количество помещиц в 43% и 47% соответственно^{295}.

Однако переписи имений дают не только сведения о соотношении мужчин и женщин среди владельцев земли. Они также позволяют увидеть одну важную черту дворянского землевладения в конце XVIII в. Помещики обоих полов, как правило, владели землей, рассеянной по всему уезду небольшими участками, и были хозяевами жалкой горстки крепостных. Хотя перечень участков в указателе показывает, что они часто располагались невдалеке друг от друга, но соприкасались вплотную они редко. Лишь немногие счастливцы владели имениями в виде компактного земельного надела. Некая Аграфена Мясоедова имела только одну деревню во Владимирской губернии, но она состояла из 92 душ мужского пола с семьями, расселенных на единой территории в 954 десятины, где располагался также дом и сад помещицы^{296}. Княгиня Анна Белосельская владела 371 десятиной и 99 душами мужского пола в Кашинском уезде; землемер отметил на ее усадьбе также барский дом на левом берегу реки^{297}. В имении Феклы Алмазовой было 167 крестьян мужского пола, несколько десятин леса и некоторое количество домов и церквей^{298}. Но такие помещики, как Фекла Алмазова, были редким исключением. Большинство дворян имели земли с крестьянами в нескольких местах и чаще всего делили владение деревней с другими помещиками.

Историки много раз писали о сравнительной бедности русского дворянства и утверждали, что скромное финансовое положение знати подрывало ее влияние на процесс государственного управления^{299}. Но если бедность угрожала дворянам мужского пола, с их приоритетными правами наследования и с жалованьем на государственной службе, то вполне можно предполагать, что у женщин средства были еще скромнее. Однако, как я намереваюсь показать, стоимость имущества, которое продавали женщины, была соизмерима со стоимостью проданного мужчинами. Кроме того, сохранялось примерно одинаковое соотношение количества земель и крестьян, продаваемых мужчинами и женщинами. Таким образом, начиная со второй половины XVIII в. масштабы женского и мужского землевладения были удивительно сходными.

Стоимость продажных имений в рублях (табл. 4.8) позволяет особым образом взглянуть на соотношение собственности помещиков и помещиц. Несмотря на расхождения, отмечаемые в средней стоимости имений, проданных мужчинами и женщинами, единой тенденции в зависимости от пола владельца не прослеживается ни в пределах уездов, ни в конкретные отрезки времени. В сущности, самые резкие различия проявляются в контрасте между продажами в провинции и в Москве. Если в начале XVIII в. дворянки продавали имения гораздо реже, чем дворяне, то средняя стоимость их имений была почти вдвое выше, чем у мужчин-продавцов, – эта закономерность наводит на мысль о том, что в петровское время владение землей было характерно только для самых богатых и знатных женщин (табл. 4.8). Когда же землевладение стало шире распространяться среди дворянок, разница в средней цене имений, проданных мужчинами и женщинами, резко сократилась. Соотношение между богатством мужчин и женщин, если исходить из стоимости проданных имений, со временем изменялось: оно слегка смещалось в пользу мужчин в 1775—1780 гг., а позднее, накануне отмены крепостного права, этот процесс снова усилился, что особенно заметно проявлялось в Москве^{300}. Но если вычислить средний показатель за весь период, то стоимость имений, которые выставляли на рынок дворянки, оказывается слегка выше (примерно на 6%), чем стоимости имений, проданных мужчинами.

Чтобы сравнить богатство представителей обоих полов, можно также рассмотреть, как распределялись между ними размеры проданных имений или число крепостных в отчуждаемых ими владениях. Однако имеющиеся сведения о величине имений и о количестве крестьянских дворов, в лучшем случае, скудны. До XIX в. продавцы так же редко описывали в купчих границы своих владений, как и указывали количество проданных десятин. К тому же, продавая имение, хозяева обычно лишь вскользь упоминали о присутствии там крестьян как будто не знали, сколько у них крепостных душ. Зато московские служители Юстиц-коллегии более исправно сообщали точный размер имений и количество крепостных, что позволяет составить вразумительную картину размеров владений мужчин и женщин.

Если помещики обоих полов продавали поместья, сопоставимые по стоимости, то надо также отметить, что и мужчины, и женщины, регистрировавшие продажу в Москве (см. табл. 4.9), расставались со сравнительно небольшими владениями. Размер имения не всегда служил надежным показателем его цены: северные земли были гораздо менее плодородными, чем черноземные, и к тому же стоимость имения серьезно повышалась при наличии леса. Но если мы рассмотрим размеры имений, проданных мужчинами и женщинами, то обнаружим, что и те и другие редко продавали крупные земельные участки. Еще интереснее, что параллельно повышению процента мужчин, продававших крупные владения, росло и число женщин, расстававшихся с поместьями сходных размеров.

Таблица 4.8.

Средняя цена (в рублях) имений, проданных дворянками и дворянами (1715—1860 гг.)[120]120
  ж – женщины; м – мужчины. Под имениями подразумеваются любые виды земель, с крестьянами или без. В скобках указано число сделок.
  Источник: см. Приложение 1.


[Закрыть]

Таблица 4.9.

Размер имений (в десятинах), проданных в Москве дворянками и дворянами (1750—1860 гг.)[121]121
  ж – женщины; м – мужчины. Каждая цифра обозначает число сделок, заключенных дворянками или дворянами. В скобках в левом столбце указано число сделок с участием мужчин и женщин.
  Источник: см. Приложение 1.


[Закрыть]

Во второй половине XVIII в. в руках у помещиков находились не только более дорогие, но и гораздо более обширные имения. Хотя в росте цены на землю в XVIII в., возможно, виновата инфляция, тенденция выставлять на продажу более крупные имения говорит о сосредоточении богатства в руках небольшой части дворянства^{301}. Это колебание размеров дворянских состояний никоим образом не ущемляло женщин: мужчины и женщины строили свое поведение в сфере экономики поразительно сходным образом. Дворяне, продавшие землю в 1750—1755 гг., были большей частью мелкопоместными. Так, имения размером менее 50 десятин составляли 85% владений, проданных женщинами, и 88% – мужчинами. Но в последующие десятилетия доля мелких землевладельцев сокращалась, и помещики обоих полов выставляли на рынок все более крупные наделы земли. В течение всего XVIII в. среди крупных помещиков, которые продавали сразу больше тысячи десятин, женщин не было, но уже в 1805 г. 10,7% имений, проданных женщинами, превышали эту площадь, а в 1855—1860 гг. их доля возросла до 16%. Другими словами, распределение размеров продаваемых имений подчинялось той же закономерности, что их средняя цена в рублях: между величиной имений, проданных мужчинами и женщинами, разница очень небольшая. Мало того, впоследствии дворянкам случалось продавать и более крупные имения, чем мужчинам.

Женщины и владение крепостными

Так как количество крепостных крестьян служило главным показателем богатства в России, мы могли бы ожидать, что обнаружится более заметный разрыв между числом мужчин и женщин, ими владевших, или выяснится, что у помещиц было гораздо меньше работников, чем у мужчин-помещиков. Но и данные о продаже помещицами крестьян поодиночке, и сведения о выдаче ими вольных и о продаже земли с крестьянами подтверждают, что женщины занимали видное место в феодальной экономике: участие дворянок в продаже крепостных соответствует их активности в продаже недвижимости. Чем энергичнее выступали дворянки в рыночном обороте земли, тем чаще они включались и в оборот крепостных, от труда которых зависела продуктивность их имений. В начале XVIII в. женщины так же редко владели крестьянами, как и землей; самостоятельные продажи крестьян помещицами зафиксированы лишь в 14% сделок, заключенных в трех уездах, а продажи с участием родственников-мужчин – еще в 5%. Через тридцать лет число женщин, продававших крестьян, возросло до 43% от общего количества сделок, к концу века упало до 35%, а в 1805– 1810 гг. снова выросло до 40% (см. табл. 4.5).

Цифры, свидетельствующие об отпуске крепостных на волю, отражают динамику женского душевладения. В самом деле, уже само количество вольных записей, сделанных дворянками в XVIII в., устраняет всякие сомнения в наличии помещиц в губерниях. У помещиков было принято отпускать на волю крестьянок, желавших выйти замуж в соседние имения. Реже они освобождали крестьян в награду за многолетнюю службу, разрешая им записываться в государственные крестьяне. При этом ни помещики, ни помещицы не отпускали крестьянок на волю в другие имения из соображений экономической выгоды, потому что от такой сделки они получали лишь номинальное возмещение всего лишь в несколько рублей. Поэтому данные об отпуске крепостных дают нам важный инструмент для измерения количества крестьян в женском владении. В приведенной подборке доля операций, связанных с отпуском крестьян на волю помещицами, с 17% в 1715– 1720 гг. выросла до скромных 22% в 1750—1755 гг. (см. табл. 4.4). Но в дальнейшем доля женщин, владевших крепостными, продолжала расти, пока не составила 38% всех помещиков, отпустивших крестьян на волю в 1775—1780 гг. и 49% (в одном уезде) в 1805– 1810 гг.

По оценке В.И. Семевского, 84% владельцев крепостных крестьян в 1777 г. имели менее ста душ, т.е. минимальное количество, необходимое дворянину, чтобы кое-как сводить концы с концами у себя в имении^{302}. Данные ревизии за гораздо более поздний период 1858—1859 гг. показали, что ниже этой черты бедности проживало 79% дворянства, а 20% имело от ста душ до тысячи. Только 1,1% дворян могли считаться крупными помещиками – те, у кого было больше тысячи крепостных душ^{303}. Анализ количества крепостных, проданных в имениях Московской губернии (см. табл. 4.10), подтверждает вывод Семевского. До XIX в. от 76 до 80% помещиков продавали имения, насчитывавшие меньше ста душ крепостных (см. табл. 4.10). К середине XIX в. сократилось число помещиков, продававших имения с менее чем 20 душами. И все же помещицы средней руки все еще составляли лишь 22% от общего числа, и всего-навсего 1% женщин принадлежал к тем помещикам, кто продавал имения свыше тысячи душ. Для мужчин была справедлива та же картина – примерно 1% из них владел крещеной собственностью в крупном размере.

Кроме того, помещики обоих полов предпочитали продавать на вывод отдельных крестьян, а не выпускать из рук много семей сразу. Правда, поведение мужчин и женщин не во всем совпадало. Дворянки были в целом склонны продавать скорее крепостных баб, чем мужиков, дворяне же – наоборот (см. табл. 4.11). Но, продавая целую семью или несколько дворов, мужчины и женщины вели себя одинаково. И у тех и у других с 1715 по 1810 г. 11% всех операций купли-продажи крепостных затрагивали две и более крестьянских семей. Очевидно, что консервативное поведение в экономике вызывалось ограниченными средствами, а не являлось следствием тендерных различий.

Таблица 4.10.

Количество крепостных крестьян, проданных в подмосковных имениях дворянками и дворянами (1750-1860 гг.)[122]122
  ж – женщины; м – мужчины.
  Каждая цифра обозначает процент сделок, заключенных дворянками или дворянами. В скобках в левом столбце указано число сделок с участием мужчин и женщин.
  Источник: см. Приложение 1.


[Закрыть]

Сведения о продаже земли с крестьянами (см. табл. 4.12) представляют собой последнюю точку обзора для оценки женского и мужского владения крепостными. До XIX в. помещицы охотнее своих собратьев-мужчин продавали населенные поместья (так назывался любой клочок земли, проданный вместе с живущими на ней крестьянами). Здесь снова виден контраст между Москвой и провинцией – в Москве доля продажи земли с крестьянами гораздо выше: за весь период целых 72% проданной в Москве женщинами недвижимости приходится на имения с крестьянами (для сравнения – во Владимире 48%, в Тамбове и Кашине по 35%). При этом во всех уездах женщины продают населенные земли, воспроизводя линию поведения мужчин: продажи увеличиваются в середине XVIII в. и резко возрастают перед отменой крепостного права до уровня в 68% у помещиц и 66% у помещиков[123]123
  Эти выводы противоречат утверждению А. Кахана о том, что «землю без крестьян отдавали в залог и продавали в некотором количестве главным образом во второй половине XVIII в.» {Kahan A. The Costs of «Westernisation» in Russia P. 42).


[Закрыть]. В целом модель женского душевладения на протяжении всего рассматриваемого периода и на всем географическом пространстве мало отклонялась от поведения помещиков-мужчин.

Таблица 4.11.

Крепостные крестьяне, проданные без земли дворянками и дворянами, по виду сделок (1715—1810 гг.)[124]124
  1 – одна крепостная крестьянка, с детьми или без; 2 – один крепостной крестьянин, с детьми или без; 3 – одна семья крепостных; 4 – от двух до четырех семей крепостных; 5 – пять и более семей крепостных.
  ж – женщины; м – мужчины.
  Каждая цифра обозначает процент сделок, заключенных дворянками или дворянами. В скобках в левом столбце указано число сделок с участием мужчин и женщин.
  Источник: см. Приложение 1.


[Закрыть]

Третий вид имущества, доступный дворянкам, а также женщинам других социальных категорий, представляла собой городская недвижимость. Если владеть крепостными имели право только дворяне, то представители всех социальных слоев в России имели право вкладывать средства в городские дома, лавки, земельные участки. В результате, в отличие от сведений о продаже имений, данные о продажах городского имущества позволяют провести сравнение между женщинами разных сословий. Нам крайне мало известно о жизни женщин купеческого сословия; сравнение их роли на рынке городской недвижимости с аналогичной ролью дворянок, однако, указывает на принципиальное различие в отношении к собственности у женщин дворянского и купеческого звания.

Таблица 4.12.

Процентное соотношение имений, проданных дворянками и дворянами (1715—1860 гг.)[125]125
  ж – женщины; м – мужчины. Число сделок указано в скобках. Источник: см. Приложение 1.


[Закрыть]

С середины XVIII в. собственников – представителей всех сословий можно было обнаружить в оживленной сфере торговли городским имуществом. Дворянки также проявляли активность в этой области экономики, выступая покупательницами и продавщицами в более 40% сделок, зарегистрированных в Москве (см. табл. 4.13). Стоимость городской собственности была далеко не пустячной, составляя важную часть богатства дворян: каменные дома с садами и прилегающими постройками, земельные участки и доходная недвижимость ценой переходили за тысячи рублей[126]126
  Во второй половине XIX в. владение городским имуществом сделалось важным источником дохода для дворян. См.: Анфимов A.M. Крупное помещичье хозяйство Европейской России (конец XIX – начало XX века). М., 1969. С. 274-275.


[Закрыть]. Дворянки, по примеру Елизаветы Тутолминой, извлекали устойчивый доход, сдавая в аренду квартиры в Петербурге^{304}. Княгиня Дашкова рассказывала в своих мемуарах, как она всячески медлила с тратами на покупку дома в Петербурге и месяцами жила в своем загородном имении или на съемных квартирах. Когда Екатерина II спросила ее, почему она не купит собственный дом, Дашкова ответила: «Покупка дома так же серьезна, как выбор мужа, и тут нужно не один раз подумать!»^{305}

Купчихи отставали от женщин благородного происхождения по части сделок с городской недвижимостью. В приведенной небольшой выборке видно, что до середины XIX столетия поведение купчих напоминало образ действий дворянок в начале XVIII в. (см. табл. 4.14). Среди тех московских купцов, кто вкладывал средства в недвижимость, женщины, действовавшие сами по себе, составляли 13% в 1750—1755 гг. и 23% в 1775—1780 гг. Одна купеческая вдова участвовала в самой дорогой сделке 1778 г.: она купила одну десятую долю завода за 30 тыс. рублей^{306}. Но такие примеры были редки, и лишь накануне отмены крепостного права участие купеческих женщин в рынке сравнялось с долей дворянок. При этом, становясь все активнее, купчихи явно предпочитали продавать имущество, а не приобретать. Так, в 1855—1860 гг. на долю женщин пришлось 47% продаж городской недвижимости среди московского купечества и всего 30% зафиксированных покупок[127]127
  Подобные же результаты наблюдаются в губернских городах. Согласно обзору сделок за 1855—1860 гг., купчихи участвовали в 36% продаж недвижимости во Владимире (т.е. в 66 сделках), в 20% продаж в Тамбове (30 сделок) и в 13% продаж в Курске (13 сделок). Что касается зафиксированных покупок, то во Владимире купчихи участвовали в 28% сделок (61), в Тамбове в 19% сделок (36) и в Курске в 26% (27). На долю же дворянок пришлось 63% продаж во Владимире (84 сделки), 59% продаж в Тамбове (94) и 55% в Курске (38 сделок). Из общего числа зафиксированных покупок дворянки участвовали в 65% сделок во Владимире (55), в 57% в Тамбове (89) и в 57% в Курске (40). Мещанки участвовали в 44% продаж во Владимире (90 сделок), в 37% продаж в Тамбове (57), в 36% в Курске (56) и в 59% в Москве (86). В покупках, оформленных на мещан, женщины фигурируют в 30% сделок во Владимире (33), в 37% в Тамбове (48), в 46% в Курске (37) и в 57% в Москве (70). Источник см. в Приложении 1.


[Закрыть].

Скромная роль, которую купчихи играли как вкладчицы средств в городскую недвижимость, говорит о серьезных расхождениях в культуре собственности между дворянством и купечеством. Хотя современники в один голос твердили об ужасной участи женщин в купеческих семьях^{307}, разница в отношении к собственности дворянок и купчих никак не связана с угнетением последних ретроградами-женоненавистниками. Активность купчих в торговле и инвестировании в недвижимость явно сдерживалась целым рядом неясностей в законе. Несомненно, купеческие женщины с опозданием вышли на рынок недвижимости потому (хотя бы отчасти), что распространение на купечество закона о раздельной собственности супругов задержалось. В указе 1753 г., разрешившем замужним дворянкам распоряжаться своим имуществом без разрешения мужей, говорилось о «женских персонах», без пояснений, относится ли это правило к женщинам недворянских сословий. Мало того, лишь в 1800 г. Устав о банкротах прямо запретил кредиторам требовать в возмещение долга имущество жен разорившихся купцов или других предпринимателей^{308}. Дворянки же пользовались таким иммунитетом еще с конца XVII в.

Таблица 4.13.

Продажа и покупка дворянками городской недвижимости в Москве (1715-1860 гг.)[128]128
  +рм – вместе с родственником мужского пола.
  Каждая цифра обозначает процент выявленных сделок. В скобках указано общее число сделок с участием дворянок и дворян. Источник: см. Приложение 1.


[Закрыть]

Таблица 4.14.

Продажа и покупка купчихами городской недвижимости в Москве (1715-1860 гг.)[129]129
  +рм – вместе с родственником мужского пола.
  Каждая цифра обозначает процент выявленных сделок. В скобках указано общее число сделок с участием купчих и купцов. Источник: см. Приложение 1.


[Закрыть]

Были в законе и другие изъяны, которые ограничивали экономическую свободу женщин из купечества. В частности, если незамужние купчихи пользовались правом приписываться к гильдиям, то замужние, желавшие самостоятельно заниматься торговлей, сталкивались с серьезными препятствиями, как показывает следующая история. В 1853 г. Епистимия Коненкова испросила разрешения приписаться ко второй гильдии купечества отдельно от своего мужа, и Харьковская казенная палата удовлетворила ее просьбу. Но когда это решение поступило в Министерство финансов в Петербург, там распорядились, чтобы Казенная палата обязала Коненкову прекратить торговлю от своего имени, ибо согласно Торговому уставу она не имела права зарегистрироваться в гильдии независимо от супруга. Коненкова подала другое прошение, в котором писала, что ее просьба основана на четком понимании закона, который даровал членство в купеческом сословии женщинам, выходившим замуж за купцов. Далее она оправдывала свое намерение самостоятельно заняться торговлей тем, что унаследовала свой капитал от родителей и имела полное право распоряжаться этим имуществом. Кроме того, Коненкова постаралась успокоить всякие подозрения со стороны судей, заявив, что просьба ее вызвана не раздорами с мужем, а практическими соображениями: ее собственность размещалась в Харькове, а муж вел торговлю в Бердянске и потому физически не мог управлять делами жены, как своими.

Когда дело Коненковой поступило в Петербург в 1856 г., члены Сената признали, что закон содержит противоречия. С одной стороны, в нем значилось, что замужняя женщина не может дать долговое обязательство без разрешения мужа; с другой стороны, закон гласил, что мужья и жены имеют право управлять своим имуществом независимо друг от друга. Наконец сенаторы заключили, что Коненкова может самостоятельно приписаться к купеческой гильдии, так как в законе содержится двусмысленность и нет четких оснований для отказа^{309}. В свете подобных правовых неурядиц не следует удивляться тому, что женщины составляли относительно небольшую часть зарегистрированного купечества: в Петербурге в 1858 г. их доля колебалась от всего лишь 2% в первой гильдии до 15% в третьей гильдии^{310}.