Текст книги "Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700—1861)"

Автор книги: Мишель Ламарш Маррезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Расширение женских прав на отчуждение имущества (1700-1753)

Итак, в России существовала практика официального разделения имущества супругов, которая восходила, по меньшей мере, к позднему Средневековью и составляла необходимую основу для будущего усиления власти дворянок над их владениями. А XVIII век стал свидетелем нового и выдающегося шага вперед: знатные женщины, состоявшие в браке, получили совершенно самостоятельный статус в вопросах собственности. Но освобождение дворянок от мужской опеки не следует истолковывать как попытку властей расширить независимость жен от мужей или как намерение подорвать институт брака (по мнению Щербатова). На самом деле укрепление имущественно-правового статуса женщин составляло часть широкого законодательного начинания, призванного четко определить индивидуальные права дворянина в отношении имущественных претензий родственников и государства и защитить эти права от посягательств местных и центральных властей. Дворянки же в результате этой борьбы за установление границ частной собственности нечаянным образом оказались в явном выигрыше.

В 1753 г. специальным законодательным актом женщинам было дано право отчуждать свои земли без согласия мужей. Указ 1753 г. возник не по прихоти государыни Елизаветы Петровны, а был порожден новыми взглядами на отношение женщин к собственности, которые постепенно складывались среди дворянства в первой половине XVIII в. Переработка положений имущественного права при Петре Великом не только вынудила законодательные власти заняться прояснением женских прав собственности, но и вдохновила дворянок добиваться расширения своих имущественных полномочий и, наконец, заставила суды выносить решения в их пользу.

Наиболее значительным новшеством петровского царствования в отношении имущественных прав женщин стал сенатский указ 1715 г., закрепивший за дворянками право составлять купчие и закладные документы от своего собственного имени^{133}. Русские исследователи традиционно оценивали этот закон как поворотный пункт в движении женщин к независимому владению и распоряжению имуществом. Но указ 1715 г. совершенно не предназначался для того, чтобы разрешить женщинам действовать без согласия мужей; в нем даже не упоминалось о подобных поползновениях с их стороны. Истинное значение этого указа состояло не в том, что он впервые позволил женщинам действовать самостоятельно или участвовать в имущественных сделках, а в утверждении их права заключать сделки, касающиеся бывших поместных земель, полученных предками в держание за службу. Пусть и нечасто, но дворянки (большей частью вдовы) покупали и продавали вотчинные земли на протяжении всего XVII в. Нотариальные записи показывают, что до 1715 г. дворянки участвовали менее чем в 5% продаж имений и лишь изредка покупали землю или крестьян. Более того, если мужские сделки затрагивали как поместья, так и вотчины, то женщины покупали и продавали только последние^{134}. А в сенатском указе 1715 г. специально отмечалось, что отныне женщины могут участвовать в сделках, касающихся как поместий, так и вотчин. Таким образом, в нем говорилось о том, какой вид земельных владений могут продавать женщины, а не об их правах на распоряжение своим имуществом.

И формулировка закона, и последующая практика показывают, что указ 1715 г. не избавил женщин от обязанности получать разрешение мужа на продажу земли. В течение первой половины XVIII в. замужние женщины не только реже, чем вдовы, участвовали в поземельных сделках[66]66
  См. в наст. изд. гл. 4, табл. 4.3.


[Закрыть], но они также обычно писали в документах, что продают или закладывают свои земли с согласия мужей («с ведома моего мужа»), и предъявляли соответствующие письма от мужей во время заключения сделки. Иногда содержание этих писем воспроизводилось в нотариальных документах. Когда жена лейтенанта Поливанова продавала в 1751 г. свое приданое имение в сорок душ крепостных, она представила следующее письмо от мужа: «Свет моя Устиня Феклистовна здраствуй! Которую ту деревню свою приданого в Верейском уезде селцо Чеблаково с воли моей заложила титулярному советнику Кудрявцову за четыреста пятдесят рублев выкупом неисправится. То оную деревню похочешь кому продать в том я вам позволяю и прекословить небуду понеже оная деревня придана, а нам как ты сама ведаешь в денгах не без нужды. Муж твой Михаил Поливанов»^{135}. В другой сделке, состоявшейся позже в том же году, жена прапорщика Селевачева продала за сто рублей землю, унаследованную от первого мужа, и тоже представила свидетельство согласия мужа на сделку: «Мария Петровна, здравствуй! Ежели Вам востребуетца нужда в деньгах, то я Вам продать позволяю из Ваших дачь в Ярославском уезде… а я том впредь спорить не буду»^{136}.

Власть мужчин над женами и их имуществом никоим образом не была подорвана петровским указом, разрешившим женщинам участвовать в сделках с недвижимостью. Законодательство признавало, что на практике женатые мужчины не проводили различия между своим имуществом и собственностью жен[67]67
  Указом 1740 г. было разрешено набирать рекрутов из деревень, принадлежащих женам отставных офицеров, так же как и из собственных деревень самих офицеров: «Понеже мужья жениными деревнями пользуются, так как своими собственными, и для того надлежит им, при отставке, как о собственных, так и приданых деревнях объявлять без всякия утайки». Цит. по: Парамонов А.С. О законодательстве Анны Иоанновны. СПб., 1904. С. 161-162.


[Закрыть]. Женщины продолжали подчиняться мужьям в вопросах собственности, как и во всех других делах. Когда некая вдова Ломаниха нанималась на службу к Дарье Кишкиной, прежде всего она получила согласие на это от мужа Дарьи, стольника Кишкина^{137}. Еще одна дворянка из Владимирского уезда в 1717 г. продала дворового мужика из своего приданого «по приказу мужа»^{138}. Марфа Сурмина приняла условия завещания собственной матери «с ведома» своего мужа, Романа Воронцова^{139}. Сравнивая наследственное право нескольких европейских стран с русскими обычаями в царствование Петра, один чиновник Посольского приказа заметил, что в Шотландии муж с женой могли заключить между собой договор, не отвечающий правилам наследования в отсутствие завещания. Московское же право, напротив, по его мнению, исключало всякий сговор жены с мужем при вступлении в брак, потому что в России «во всем властвует женою муж»^{140}.

Как регистрировалось приданое

Несмотря на то что власть мужчин над имущественными делами их жен держалась прочно, суды в течение первой половины XVIII в. постепенно укрепляли границу между собственностью женщин и мужчин, состоящих в браке. При внимательном изучении нотариальных документов обнаруживается, что ограничения раздельного владения имуществом супругов, пришедшие из XVII в., в конце концов уступили место новому взгляду на отношение женщины к собственности и у судебных властей, и в среде дворянства как группы. Наиболее убедительное свидетельство этой перемены мы находим в документах об официальном оформлении имений, полученных в приданое: в 1740 г. без всякой подсказки сверху суды отказались от регистрации приданых земель на имя жениха и стали вместо этого записывать их на имя невесты.

Теоретически Указ о единонаследии 1714 г. должен был положить конец обращениям мужчин с ходатайствами о записи на их имя земель, полученных за женами в приданое. Когда Петр Великий уничтожил различие между вотчиной и поместьем, он также разорвал связь между землевладением и военной службой, которая была одним из факторов ограничения женских имущественных прав^{141}. При новом порядке поместье исчезло и приданое женщин более не предназначалось для финансирования службы мужа. По логике вещей, сразу вслед за этим мужчины должны были бы прекратить ходатайства о регистрации перехода приданого в их собственность. Однако нотариальная практика не успевала за изменением нормативных законодательных актов. Мужья продолжали обращаться в Вотчинную коллегию за записью на себя приданого жен, и сами женщины направляли туда ходатайства в поддержку прошений своих мужей. Но мало-помалу такие обращения иссякли, и их сменили ходатайства дворянок, просивших о регистрации приданого на свое собственное имя^{142}.

То, что мужчины упорно продолжали требовать записать приданые земли на них, служит явным показателем того уровня владения имуществом, который был доступен замужним женщинам в первой половине XVIII в. Неудивительно, что русские дворяне с большой неохотой отступались от власти над приданым своих жен, невзирая даже на то, что категория поместных земель вышла из употребления. Мало того, некоторые из таких челобитчиков полагали, что с отменой условных держаний за службу их права на приданое жен никоим образом не упразднились, а наоборот, распространились на все земли, которые приносили женщины, вступая в брак. Некоторые просители утверждали, что они женились еще «до пунктов» 1714 г., а потому имеют права на «прожиточные поместья» (земли для оплаты расходов на военную службу), которые принесли их жены^{143}. Впрочем, и в 1718 г. некий капитан Подхомский прямо потребовал записать на него «приданыя поместья и вотчины» его жены^{144}. Большинство мужчин, обращавшихся с челобитными после 1714 г., игнорировали прежние различия между видами земель и просто требовали регистрации «недвижимого имения» жен, вступая в брак^{145}.

В середине XVIII в. в делопроизводстве Вотчинной коллегии происходит разительная перемена: чиновники больше не принимают от мужей прошения о регистрации приданого жен, а требуют, чтобы его записывали на имя самих этих женщин. Поначалу мужья еще иногда подавали прошения о записи приданого на имя своих жен^{146}, но в подавляющем большинстве случаев уже сами женщины обращались теперь в Вотчинную коллегию от своего собственного имени. Так, в 1749 г. Авдотья Яблонская заявила в Вотчинной коллегии, будто отец выделил ей приданое в двадцать четвертей земли с крестьянами. Она представила копию брачного соглашения и просила, чтобы коллегия записала землю на нее («оное недвижимое имение за мною… справить»)^{147}. После 1753 г. такие случаи участились, и Вотчинная коллегия стала терять интерес к обращениям мужей. Один челобитчик, сержант Токмачев, ждал после свадьбы четырнадцать лет, чтобы прояснить статус приданого жены. К его прошению 1757 г. приложено заявление его жены Ирины, написавшей, что она нашла «между домашних своих писем» документы, доказывающие ее права на имение. В ответ Вотчинная коллегия записала имение на имя Ирины Токмачевой, причем, обсуждая ее права на землю, о прошении мужа вообще не упоминали^{148}. К сожалению, из этого случая невозможно сделать никаких выводов относительно пользования имуществом во время брака. Тем не менее признание женщин юридическими лицами, владеющими приданым независимо от мужей, означало серьезный разрыв с установлениями XVII в. и являлось важным предвестием указа 1753 г.

Дворянки требуют права распоряжаться имуществом

В XVIII в. дворянки в подавляющем большинстве не противились ограничению своей финансовой независимости. И все же довольно много женщин активно стремились к расширению власти над своим имуществом, а потому добивались, чтобы законодатели пересмотрели указ 1715 г. Так, в целях предотвращения продаж собственности обманным путем Сенат в 1733 г. распорядился, чтобы в случае заключения сделки через уполномоченное лицо оригинал купчей записи хранился в Крепостной конторе, а с уполномоченного бралась клятва в том, что представленное им письмо с разрешением на продажу является подлинным. Отныне каждая сделка записывалась в регистрационную книгу, а участники ее получали копии этого документа. Отметим, что именно женские злоупотребления заставили власти ввести эти тонкости бюрократической процедуры: в суды поступило несколько жалоб от мужчин, чьи жены продали имущество без их согласия. Сенат привел пример Матрены Грязновой, которая продала свои приданые деревни капитану Колычеву за тысячу рублей, коварно заявив, будто письменное согласие мужа потерялось. Разгневанный мичман Грязнов написал своему зятю, князю Вяземскому, что долгов не имеет и в капитале не нуждается, а потому не давал своей жене ни письменного, ни устного разрешения продать деревни. Грязнов поручил зятю принять необходимые меры к возврату имения, добавив, что его жена заслуживает любого наказания, какое ей назначат. Другая дворянка, Анна Дурново, заложила свое имение за пятьсот рублей, также с помощью покупателя, готового смотреть сквозь пальцы на отсутствие письма от ее мужа. Так как собственники обоих полов могли продавать имущество через своих представителей, то возможностей провернуть сделку обманным путем было множество. Таким образом, целью новых процедурных правил было сведение подобных случаев к минимуму. Но, как признавал один из членов Юстиц-коллегии, продажи, совершенные на основании «писем от мужей к женам и от жен к мужьям», очень часто встречались в фальшивых сделках^{149}.

Поскольку жены не оставляли попыток отчуждать собственность без согласия мужей, сенаторам то и дело приходилось ломать голову над вопросом о праве замужних женщин распоряжаться имуществом. Наконец в 1753 г., вынося решение по одному делу (по поводу которого негодовал князь Щербатов в своем сочинении), Сенат разрешил эту проблему в пользу женщин. Тяжбу, о которой идет речь, начала супруга майора Ивана Головина, Аксинья, которая написала в Сенат, что желает продать своих дворовых людей, а Юстиц-коллегия в Москве отказывается зарегистрировать сделку без согласия ее мужа. Истица пояснила, что с мужем они не ладят, вместе не живут, а потому она и не может получить его согласие на продажу. По мнению Головиной, Юстиц-коллегия поступила «в противность указу 715 года, по которому точно от женских персон крепости писать дозволено», т.е. нарушила постановление 1715 г., в котором дворянкам прямо разрешалось совершать сделки от своего имени. Поэтому Головина просила Сенат распорядиться, чтобы Юстиц-коллегия зарегистрировала продажу ее дворовых.

После долгих споров Сенат вынес решение в пользу Головиной. Сенаторы начали с того, что просмотрели материалы дел 1744 и 1752 гг., по которым Юстиц-коллегия своими решениями запретила дворянкам осуществлять сделки купли-продажи без ведома мужей, и вынуждены были признать, что в обоих случаях Сенат не ответил на запрос коллегии о заключении относительно законности таких сделок. Юстиц-коллегия тогда доложила, что она хорошо осведомлена об указе 1715 г. относительно продажи имущества женщинами, но не решается его применять без подтверждения со стороны Сената («токмо-де Юстиц-Коллегия онаго собою учинить не смеет»). Затем сенаторы обратились к проблеме сделок, заключенных обманным путем, – проблеме, которая и вызвала появление указа 1733 г. о процедуре регистрации продаж через посредников. Были приведены доводы в пользу признания женщин самостоятельными владелицами имущества – например, указ 1677 г., в котором говорилось, что вдовы могут требовать обратно вотчинные земли, проданные мужьями без их ведома, а также указы за 1679 г., запретившие мужьям продавать собственность жен или принуждать их отступаться от приданого имущества. Затем был приведен и указ от 1680 г. о том, что продажа приданой вотчины жены является законной, если купчая подписана мужем и женой или только женой. Сенаторы рассмотрели все ограничения на продажу недвижимости, введенные Петром Великим, – все они касались продавцов обоих полов. Кроме того, они не раз возвращались к пресловутому указу 1715 г., который, по их мнению, уже уполномочил женщин продавать принадлежащую им недвижимость, как полученную в приданое, так и иную. Наконец, Сенат пришел к заключению о том, что ни одно из прежних законодательных постановлений не содержит прямого требования, чтобы женщины получали согласие мужей на имущественные сделки. Словом, в Сенате было признано, что Головина, а следовательно, и все замужние женщины имеют право продавать свое имущество без разрешения мужа^{150}.

То, что сенаторы, как ни странно, совсем не принимали во внимание пол участников всех этих спорных дел, является самой существенной чертой постановления 1753 г. Обсуждение ими дела сконцентрировалось исключительно на бюрократической процедуре, а о подчиненном статусе женщин в браке как о причине для ограничения их имущественных прав (о чем нередко писали в европейских правовых сводах) здесь даже не упоминалось. Более того, готовность сенаторов принять указ 1715 г. как аргумент в пользу независимости женщин в вопросах собственности означала явный отход от взглядов их предшественников. Сенаторы рассудили, что раз они не могут указать в российском праве ни одного закона, в котором бы ясно говорилось о запрете женщинам неограниченно распоряжаться своим имуществом, то нет и оснований этого не позволять. Вместо этого они сосредоточились на двух ключевых проблемах: на положении о защите собственности женщин от их мужей (которое было официально введено в XVII столетии) и на действующих ограничениях продажи недвижимости (ни в одном из которых не проводилось различий между полами). Сенаторы решили, что поскольку и постановления XVII в., и петровский указ 1715 г. гласят, что подписи женщин под купчими являются не только необходимым, но и достаточным доказательством законности сделок, то не существует законных оснований требовать, чтобы женщины получали от мужей согласие на продажу своих земель («на собственное их имение»).

Этот практический подход к проблеме составляет резкий контраст с взглядами западных законодателей, веривших, что отношения собственности должны отражать иерархию в отношениях мужа и жены и что раздельное владение имуществом разрушительно для самой сути брака^{151}. По иронии судьбы, в то же самое время, когда российские законодатели вынесли решение в пользу предоставления женщинам финансовой самостоятельности, законодатели по крайней мере двух западноевропейских стран столкнулись с такой же задачей – и решили, что устранение мужской опеки в вопросах имущественных отношений было бы, по выражению одного ученого, «нетерпимым»^{152}.[68]68
  Законы, регулировавшие женский контроль над имуществом, стали строже после того, как женщины начали использовать свою ограниченную финансовую независимость, вкладывая средства в находившиеся на пике стоимости ценные бумаги Компании Южных морей. В 1685 г. 20% акционеров Ост-Индской компании составляли женщины. См.: Ingrassia С. The Pleasure of Business and the Business of Pleasure: Gender, Credit, and the South Sea Bubble // Studies in Eighteenth-Century Culture. Baltimore, 1995. Vol. 24. P. 191—210; CarswellJ. The South Sea Bubble. L., 1960. P. 11.


[Закрыть] Новые положения в английском праве XVIII в. обеспечили право женщин на обособленное владение, но при этом законодатели так и не решились позволить замужним женщинам контролировать собственный капитал^{153}. Революционное правительство Франции, покончив с законами Старого режима, объявило замужних женщин самостоятельными субъектами в вопросах собственности. Но в 1804 г. Code civil снова возродил принцип тендерного покровительства, причем не только во Франции, но и во всех странах, попавших в сферу влияния наполеоновской империи^{154}.

В отличие от своих европейских коллег, российские законодатели довели принцип обособленной собственности супругов до логического завершения и дали замужним женщинам полную власть отчуждать свои земли. Российские законодатели не рассуждали о том, как изменения в отношениях собственности отразятся на институте брака. Вместо этого они изучили все прежние указы, устанавливавшие разделение собственности супругов, и уничтожили единственное противоречие в их применении. Так было заложено важное расхождение между путями развития женских имущественных прав в России и на Западе.

Реакция дворянства на право женщин распоряжаться имуществом

Не существует в полном смысле никаких письменных свидетельств, которые говорили бы о реакции современников на грандиозную перемену в имущественных правах замужних женщин. С начала XVIII в. русских дворян чрезвычайно волновали проблемы прав собственности, и они не скрывали недовольства, если какие-то положения имущественного законодательства им не нравились. Так, дворянство отчаянно сопротивлялось петровскому Указу о единонаследии и изобретательно обходило его путем заключения незаконных земельных сделок. Депутаты Уложенной комиссии 1767 г. открыто выражали свое недовольство законами, предписывавшими выделять средства на содержание вдов с имений их мужей, как и множеством ограничений на продажу недвижимости^{155}. Однако среди многочисленных жалоб по поводу урегулирования имущественных вопросов, зафиксированных во время работы Уложенной комиссии, прозвучало только одно возражение против закона, разрешившего замужним женщинам свободно распоряжаться недвижимостью. Некий депутат от Костромы сетовал на то, что слишком многие дворянки продают или закладывают крестьян, чтобы добыть средства на расточительную жизнь, а в итоге, когда они умирают, мужьям ничего не достается в наследство. Дабы помешать женщинам пускать на ветер свои имения, этот депутат предлагал запретить им распоряжаться имуществом без согласия мужей^{156}.

В принципе представитель Костромы был не одинок в своем недовольстве экономической независимостью дворянок. Те депутаты, которых Екатерина назначила в 1770 г. разрабатывать новый Свод законов, были бы рады повернуть время вспять и дать мужьям власть над приданым жен «к общей ползе семейства», с обычной оговоркой о том, что супруги не вправе продавать или закладывать имущество друг друга. Еще по одному поводу они добавили, что женам следует запретить продажу земли, если это противоречит интересам семьи^{157}.

Несмотря на эти возражения против нового правового статуса женщин, значительная часть дворянства проявляла удивительную готовность смириться с расширением женских имущественных прав. Нотариальная практика убедительно свидетельствует о том, что все больше супругов раздельно владело имуществом, и это отвечало собственным желаниям дворянства, а вовсе не навязывалось сверху. В частности, язык брачных договоров говорит о трансформации положения женщин по отношению к собственности: во второй половине XVIII в. многие знатные семьи рассматривали приданое скорее как контракт между родителями и дочерью, чем как уговор с будущим зятем. И эти новые черты в соглашениях о приданом появились не по распоряжению какой-либо законодательной инстанции, а сложились постепенно, под влиянием указа 1753 г.

В XVII в. брачные договоры составлялись по определенному образцу. Их формулировка гласила, что отец выдает дочь замуж и вручает зятю ее приданое. Согласие дочери в этом случае было настолько несущественным, что даже не требовалось ее подписи под документом. В одном типичном брачном договоре, составленном в 1695 г., боярин Федор Лопухин, выдавая свою дочь за князя Куракина, вручал князю часть своей вотчины и сотню крепостных душ^{158}. Дочь боярина в этом документе вообще не фигурировала, за исключением того факта, что отец именно ее выдавал замуж за будущего зятя. До середины XVIII в. большинство доноров приданого придерживалось этой формулы: в сущности, роспись приданого являлась контрактом между родителями и зятем, а поэтому и скреплялась подписью последнего. Выдавая девиц замуж, от их имени отказывались от имущества, которое вручалось их мужьям, обязанным отныне управлять им на общее благо семьи. В первых строках брачного договора выражались дворянские представления об отношении женщин к собственности и подчеркивался истинный смысл раздельного имущества супругов. Хотя последнее и было неприкосновенно, но существовало оно только ради защиты родовых интересов, а не затем, чтобы замужние женщины независимо контролировали свои состояния.

Однако с середины XVIII столетия в традиционных формулировках росписей приданого появились признаки изменений. Впервые дворянские семьи начинали видеть в приданом соглашение между родителями и дочерями. Это явление, конечно, не было повсеместно распространенным, и в нотариальных записях Юстиц-коллегии старая формула сохранялась даже в XIX в.^{159} Зато брачные договоры из губернских крепостных книг и из семейных архивов составляют с ними любопытный контраст: многие росписи приданого, зафиксированные в губерниях, собственноручно подписывали дочери, а неграмотные дворянские девицы просили кого-нибудь расписаться за них. Очевидно, что в глазах многих семейств ответственность за выполнение имущественных договоренностей перешла от жениха к невесте.

С первой же фразы брачного договора теперь было очевидно, что роспись приданого превратилась в соглашение родителей с дочерью. Этот документ составлялся уже на имя дочери, а не зятя, и на нее же возлагалась ответственность за сбор налогов, поставку рекрутов и исполнение других обязанностей владельца земли и крестьян^{160}. Так, если в 1742 г. Анна Нелидова составила соглашение, в котором передавала приданое дочери своему зятю, лейтенанту Александру Сухотину, то в 1771 г. Авдотья Трусова пожаловала дочери в приданое 34 крепостных души «в вечное и потомственное владение»^{161}. Лейтенант Андрей Сабуров в 1771 г. подтвердил, что полностью получил все имущество, значащееся в росписи приданого его жены, Марии Зубаревой, причем в документе оговаривалось, что Зубарева несет ответственность за все налоги с приданого имения в 56 душ. Этот документ Зубарева к тому же подписала сама в присутствии шестерых свидетелей^{162}. В 1845 г., когда Софья Михайловна Воронцова выходила замуж за графа Андрея Шувалова, жених удостоился лишь краткого упоминания в документе: приданое Воронцовой рассматривалось уже только как объект соглашения между ее родителями, братом и ею самой^{163}.

Постепенная, хотя и частичная, трансформация нотариальной практики, в отличие от сенатских и императорских указов, убедительно свидетельствует о превращении дворянок в самостоятельных юридических лиц и проливает свет на отношение дворянства к женскому владению. Сенатское решение 1753 г. никоим образом не ниспровергло традиционные отношения собственности: семьи продолжали смотреть на приданое как на имущество, предназначенное для содержания молодой семьи, и мужья сплошь и рядом по-прежнему управляли имениями, полученными в приданое за женами. В то же самое время готовность отдельных дворян действовать согласно духу указа 1753 г. свидетельствовала о появлении противоположной тенденции. Эти дворяне, вместо того чтобы сопротивляться повышению правового статуса женщин, продвинули закон еще на шаг вперед, подтверждая юридическую ответственность своих дочерей и проводя более четкую границу между состояниями мужа и жены. Многочисленность брачных контрактов, подписанных женщинами или составленных от их имени после 1753 г., показывает, что значительная часть дворянства согласилась с расширением женских имущественных прав. Преобразуя брачные договоры в контракты между невестой и донаторами приданого, эти дворяне решались на укрепление власти женщин над их имуществом без всякой подсказки сверху.

В XIX в. эта тенденция привела к постепенному исчезновению приданого. К середине столетия родители уже не составляли брачных соглашений, а предпочитали вместо этого передавать дочерям собственность посредством документов, именуемых дарственными, или отдельными, записями[69]69
  Р. Биша в своем исследовании брака в России XVIII в. отметила, что после 1845 г. не обнаружила росписей приданого (Bisha R. The Promise of Patriarchy: Marriage in Eighteenth-Century Russia Ph. D. diss. Indiana University, 1993. P. 193). По мнению Г. Донихт, отсутствие брачных соглашений во второй половине XIX в. было выгодно для мужчин. Она находит, что мужья надеялись сами получать приданое от родителей своих невест и яростно возражали, когда их жены утверждались в правах на собственность. Однако большинство случаев, приводимых ею в пример, касаются имущества в форме наличных денег, а не земли. См.: Donicht G. The Idea of Morality in the Russian Noble Family of Late Imperial Russia, 1870—1914 (доклад на 3-й конференции по истории семьи в Карлтоне, май 1997).


[Закрыть]. Эти документы становятся все более частым явлением в нотариальных документах по мере сокращения числа брачных договоров. Более того, если сыновья получали подобные дарения лишь изредка, то дочерям имущество передавалось таким способом гораздо чаще[70]70
  Санктпетербургские сенатские объявления по судебным, распорядительным, политическим и казенным делам. СПб., 1859. № 1082, 1084, 1101, 1102, 1109, 1513, 1865, 1867, 1868, 1980, 1981, 2005, 2032, 2374, 12180, 14591. В этой публикации я не обнаружила брачных договоров. Дочери, получавшие имущество в дарение, не исключались автоматически из числа наследников, если только они сами не отказывались от права наследования.


[Закрыть]. Переход от приданого к дарению стал логическим итогом вручения приданого в женские руки, а с ним укрепился и контроль женщин над их землями[71]71
  Дискуссии законодателей по поводу статуса женской собственности в браке касались исключительно приданого; о том, чтобы мужчины пользовались законной властью над имуществом, которое наследовали женщины до брака или во время его, речь не заходила.


[Закрыть].