Текст книги "Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700—1861)"

Автор книги: Мишель Ламарш Маррезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Власть и собственность

Дворянки пользовались авторитетом как помещицы и распорядительницы своих земель и в семье, и среди зависимых от них крестьян, и за пределами своих владений – в губернском обществе. Вопрос о том, в какой мере имение можно считать социальным организмом, является дискуссионным. Так, один исследователь отмечает: «Имение являлось не только и, возможно, даже не в первую очередь, производителем дохода; оно было также социальным организмом, и его владелец пользовался властью, авторитетом и достоинством правителя маленького замкнутого мира»^{519}. П. Кол-чин, напротив, считает, что помещики, подолгу не бывая у себя в имениях, отвыкали от отеческого попечения о своих крепостных, и это мешало «установлению теплых личных отношений между хозяином и крестьянином»^{520}. Вообще, постоянное отсутствие было роскошью, которую могли себе позволить только самые богатые дворяне. Большинство помещиков ежегодно объезжали свои земли, покрывая большие расстояния, чтобы осмотреть имения, а другие проводили в деревне часть года[170]170
  Оценки показателей отсутствия помещиков в деревнях различны: К. Леонард (Leonard C.S. Reform and Regicide. P. 68) полагает, что после 1762 г. свыше половины совершеннолетних дворян мужского пола проживало у себя в имениях. В опись Рузского уезда, составленную в 1817 г., внесены имена 92 помещиц, из которых треть проживала в уезде. См.: ЦГИАМ. Ф. 394. Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 1—7. Мемуары и другие эпизодические свидетельства позволяют заключить, что мелкие землевладельцы жили в усадьбах постоянно, а знатные дворяне и дворянки, находившиеся на противоположном экономическом полюсе, проводили у себя в имениях значительную часть года. Некоторые примеры см.: Крестьянское движение в России в 1796—1825 гг.: Сб. док. /Ред. С.Н. Валк. М, 1961. С. 635; Моллер Е.Н. Памятные записки Е.Н. Моллер, рожденной Муравьевой, 1820-1872 // Русская старина. 1890. Т. 66. № 5. С. 341; Раевская Е.И. Из памятной книги Е.И. Раевской // Русский архив. 1883. Кн. 1. № 2. С. 298.


[Закрыть]. Но жила ли помещица у себя в деревне или была в отъезде, ее обязанности далеко не ограничивались только надзором за производительностью имения, а требовали и заботы о благополучии многочисленных зависимых от нее людей.

Дворянские мемуары передают живую картину имения как социального организма, идеализируя отношения между помещицами и их крестьянами. Они также показывают, что историки, рассуждая об отсутствующих владельцах, едва ли задумывались над ролью их жен, которые часто оставались в деревне во время отлучки мужей. Софья Менгден писала, что ее бабка круглый год жила в своем костромском поместье, где следила за тем, как ткут холсты, лечила больных крестьян и «входила в их нужды»^{521}. П.П. Семенов-Тян-Шанский хвалил свою мать за помощь крестьянам во время голода 1837 г. и вспоминал, что она регулярно ездила из их рязанского имения смотреть за работами в другой деревне в Тамбовской губернии^{522}. Екатерина Хвостова рассказывала, как ее мать часто проезжала по их деревне, беседовала с крестьянами, привозила им лекарства, сахар, чай^{523}.

Власть помещицы в имении была почти неограниченной, и искушение злоупотреблять ею оказывалось непреодолимым для некоторых барынь. Авторы мемуаров обстоятельно повествуют о благих делах своих матерей, однако историки XIX в. видели помещиц не столь добродушными; и если мемуаристы преувеличивали их достоинства, то историки впадали в другую крайность, изображая помещиц свирепыми тираншами. Е. Щепкина объясняла жестокость барынь их «постоянной зависимостью то от родных, то от мужа» и считала, что дворянки чувствовали «силу и власть» только над собственными крепостными^{524}. В.О. Михневич отмечал, что помещицы в жестокости к крестьянам соперничали с мужчинами, а иногда и превосходили их^{525}. Историк Ильинский тоже красноречиво рассуждал о злонравных вдовах, чья тирания не сдерживалась смягчающим влиянием просвещения. Свои соображения он подкрепил ярким количественным аргументом, отметив, что женщины чаще, чем мужчины, норовили продавать крестьянских детей, отрывая их от родителей^{526}.

Личные архивы дворянок позволяют взглянуть на отношения помещиц с крепостными еще с одной точки зрения, дающей некую среднюю позицию между материнской заботой и свирепым угнетением. Эти документы убеждают в том, что многие помещики – и мужчины, и женщины – были хорошо знакомы с делами у себя в имениях и осознавали свои обязанности перед зависимыми от них людьми. В письме к Елизавете Шишкиной в 1796 г. Екатерина Тяшкова осведомляется о состоянии больной бабы, признаваясь, сколь сильно она зависит от крестьян: «Я очень об оном сожалею, потому что ежели она умрет, то и останное мое имение пропадет»^{527}. Помещики, не жившие в деревне, тем не менее знали по имени многих мужиков и были в курсе дел каждого из них. Когда Антонина Блудова просила управляющего проверить, обоснованна ли просьба ее крестьян об уменьшении оброка, она велела ему учесть, что Семен Михайлов недавно лишился всего своего скота^{528}. Екатерина Ермолова в 1856 г. в письме управляющему требовала объяснить ей, почему крестьянину Степану Никифорову не разрешено пользоваться землей, которую купил его отец; кроме того, она просила его совета в связи с просьбой Авдотьи Кондратьевой разрешить ее сыновьям поселиться своими домами. «Хорошо ли будет им позволить или нет? – спрашивала Ермолова. – Вы лучше знаете, как они живут»^{529}. Другая дворянка вспоминала, как она мирила рассорившиеся крестьянские семьи^{530}. Бедность работников тоже постоянно возникала как тема переписки дворянок. В 1734 г. в письме к брату Антиоху княжна Мария Кантемир с сочувствием рассказывала о своих крестьянах, три года страдавших от неурожая, и признавалась, что их плачевное положение заставило ее наделать долгов, далеко превышающих ее возможности^{531}. Екатерина Томилова, которой управляющий пожаловался на крестьян, не способных заплатить оброк, ответила, что не желает разорять своих мужиков и что он должен различать тех, у кого нет средств, чтобы платить, и тех, кто просто не хочет^{532}.

Поддерживать порядок в имении бывало трудно даже мужчинам-помещикам. Но помещицы справлялись с трудностями, прибегая к помощи законных властей или, при необходимости, проявляя твердость характера. Вдова Чихачева в 1805 г. обратилась в Сенат с просьбой принять меры против купца, открывшего кабак в одной из ее деревень без согласия хозяйки. Чихачева вполне резонно опасалась, что крестьяне примутся пьянствовать и кутить: с тех пор как появился этот кабак, в деревне случилось два пожара, «превратившие в пепел 36 домов крестьянских с их имуществом…»^{533}. Когда крестьяне, принадлежавшие матери Елены Хвощинской, Екатерине Голицыной, отказались выйти на жатву, та храбро призвала их к порядку и, в то время как управляющий, дрожа от страха, стоял поодаль, заставила мужиков выдать зачинщиков, а остальных отослала работать^{534}.

Если крестьяне поднимали открытый бунт против своей помещицы, то делали это не потому, что барыня была женщиной, а потому, что она дурно с ними обращалась. В общем и целом для крестьян, судя по челобитным, пол помещика не был значимым фактором. Единственное исключение из этого правила касалось понимания дворянских законов наследования, которые крестьяне воспринимали сквозь призму своих обычаев. Так, после смерти одного смоленского дворянина крестьяне его имения не захотели подчиняться его вдове, заявив, что раз хозяин не оставил потомства, то им непонятно, с какой стати барыня предъявляет на них права^{535}. Крестьяне в имении дочери Е.Р. Дашковой, госпожи Щербининой, утверждали, что она не имеет права унаследовать их от матери и брата, и хотели, чтобы их вернули родичам княгини Дашковой – Воронцовым^{536}. Но в этом смысле крестьяне никоим образом не дискриминировали помещиц: права помещиков-мужчин тоже подвергались пристальному рассмотрению^{537}. К тому же крепостные очень редко пользовались этим приемом, чтобы оправдать свое неподчинение новому хозяину; большинство ограничивалось жалобами на жестоких приказчиков и на непосильную барщину^{538}.

Владение земельной собственностью не только позволяло женщинам властвовать у себя в поместьях, но и влекло за собой конфликты, а также привилегии и обязанности, связанные с принадлежностью к широкому кругу губернского общества. По замечанию У. Огастина, для русского дворянства землевладение «составляло самую суть существования; являясь владельцем имения, дворянин оказывался вовлеченным в определенные отношения с центральными и местными властями; кроме того, это связывало его с крестьянским обществом, составлявшим широкий фундамент социального устройства России. Из-за недостаточной разработанности законов… помещик оказывался в тесном и не всегда приятном соприкосновении с соседями, а сыновей или родственников притягивали к нему надежды на наследство. Так социальные отношения сосредоточивались вокруг землевладения»^{539}. Этот автор рассматривает землевладение как чисто мужской феномен, но дворянки в роли помещиц тоже оказывались в центре социальной системы, охватывавшей местные власти, соседних помещиков, крестьян. Помещицы сталкивались с теми же проблемами, которые досаждали их собратьям-мужчинам, и пользовались такими же возможностями оказывать влияние на уездные власти.

Стычки с соседями и конфликты с местными властями нередко происходили из-за вечных разногласий по поводу границ владений или природных ресурсов. Защищая свои земли до последней десятины, дворянки ввязывались в бесконечные тяжбы с другими помещиками или с государственными крестьянами. В перечне, составленном в 1807 г. для графини Екатерины Барятинской, значилось 78 текущих тяжб между нею и соседями по поводу беглых крестьян, захватов земли и другого имущества^{540}. Крестьяне также осмеливались спорить с помещиками из-за прав на землю. Так, после межевания, проведенного в 1795 г., помещице Шешковской пришлось судиться с государственными крестьянами деревни Рождествена, оспаривавшими границы ее имения^{541}. Конфликты вспыхивали и тогда, когда русские дворяне, подобно деду писателя Аксакова, переселялись на восток и покупали земли, уже заселенные инородцами. Башкиры в Оренбургской губернии подали жалобу на вдову титулярного советника Турчанинова: не довольствуясь той землей, которую в 1776 г. ее муж купил у них за копейки, в 1792 г. она захватила дополнительные угодья, значительно превышавшие купленные ранее^{542}. Самой большой помехой для установления справедливости в таких спорах служил не пол участников, а неэффективность, присущая правовой системе при крепостном праве.

Когда решения этой несовершенной судебной системы не устраивали дворянок, они были способны насильственными средствами вернуть себе землю и крестьян. Бывало и так, что сами помещицы становились жертвами нападений, как случилось с одной смоленской барыней, изгнанной соседом из поместья в 1742 г.^{543}Впрочем, имея собственных крепостных, воинственные дамы могли созвать своих мужиков и ответить обидчику тем же. Так, ссора между гренадером лейб-компании Фрязиным и помещицей Побединской кончилась убийством Фрязина и еще одного соседа: те вторглись на поле Побединской и принялись избивать работавших там крестьян, а мужики позвали на помощь помещицу, которая тут же собрала своих людей и выступила на отражение соседского набега. Когда она приблизилась, ее обстреляли из ружей. Побединская уверяла потом, что ее ударили по руке, и она вернулась домой, но ее крестьяне показали, что она гнала их на врага с криками: «Бейте, бейте до смерти! Я в ответе»^{544}.[171]171
  Побединскую приговорили к пожизненному заключению в монастырь.


[Закрыть] В 1780 г., во время тяжбы между Ириной Ушаковой и Настасьей Анненковой, последняя собрала в своих деревнях войско в три сотни мужиков и предала опустошению спорное поместье^{545}. Прапорщик Иван Воейков рассказывал похожую историю о том, как его мачеха нагрянула с мужиками к нему в усадьбу якобы для того, чтобы потребовать свою долю имущества его отца. Перебив несколько крестьян Воейкова, она отняла у своего пасынка немало всякого добра, а также документы, доказывающие его права на имение, и удалилась. Воейков в своем прошении жаловался, что не мог даже забрать тела убитых крестьян, потому что люди мачехи перекрыли все дороги вокруг его деревни и наводили страх на прохожих^{546}.

Жалоба Воейкова показывает также, что помещицы могли влиять на местные власти, чтобы добиться справедливости или воспрепятствовать ей. Он писал, что власти во Владимире не хотят отвечать на его прошение, потому что его мачеху защищает городничий Шишков. И Воейков был не единственным жалобщиком, который обвинял власти в сговоре с помещицей. В прошении Татьяны Баженовой рассказывалось, как мачеха ее мужа произвела раздел имения его покойного отца с помощью чиновника Вотчинной коллегии: «Зная то что… мужа моего в доме не имеетца» чиновник заверил раздельную запись «ночною порою… в доме ее Пелагеи» (т.е. у мачехи Баженова)^{547}.

Рассказы мемуаристов подкрепляют отрывочные свидетельства прошений и наводят на мысль о том, что помещицы, судя по всему, пользовались влиянием в губернском обществе. Племянница Ольги Михайловны Салтыковой вспоминала, что ее тетушка «держала в повиновении и мужа, и детей, и даже весь наш уезд. К ней прибегали за советом и помощью в делах общественных и семейных»^{548}. Ф.Ф. Вигель повествует о том, как страдала княгиня Варвара Голицына от нерасположения к ней московского и петербургского общества. Зато у себя в саратовском имении она командовала всеми соседними помещиками, а те перед ней заискивали^{549}.

Очевидно, что женщины осуществляли свое влияние в основном неформальными путями. Как землевладелицы они имели равное с мужчинами право голоса на уездных выборах, хотя, в противоположность мужчинам, не могли лично присутствовать на дворянских собраниях и посылали вместо себя представителей^{550}. Этот принцип был установлен во время выборов в Уложенную комиссию в 1767 г. и оставался в силе до конца императорского периода[172]172
  Во время выборов в Уложенную комиссию в одиннадцати уездах зарегистрировались 204 женщины-избирательницы и 1097 мужчин: Флоровский А.В. Состав законодательной комиссии 1767—1774 гг. Одесса, 1915. С. 263—266. Замужние женщины обычно просили мужей проголосовать за них. Один такой пример см.: ЦГИАМ. Ф. 4. Оп. 3. Ед. хр. И. Л. 1 (1858).


[Закрыть]. И все же, учитывая, что до 1861 г. местное управление было недостаточно эффективным, можно предположить, что если дам и не допускали в дворянские собрания, то это все равно не мешало им оказывать давление на местные власти. В России владение землей не являлось источником политических прав, в отличие от Западной Европы^{551}, но тем не менее богатство и обладание имуществом служили решающими факторами в борьбе за авторитет в провинциальном обществе. Положение помещиц позволяло дворянкам, как и помещикам-мужчинам, влиять на соседей и на местные власти.

Домашний очаг и перемены в гендерных традициях

При взгляде на архивные и мемуарные источники больше всего удивляет многообразие ролей, доступных женщинам, владевшим землей. Надо сказать, что ни Арина Власьевна, ни Анна Одинцова из «Отцов и детей» не были типичными помещицами для императорской России. Девушек специально не приучали с юных лет распоряжаться по хозяйству в имениях, но в повседневной жизни они видели, какую важную роль берут на себя женщины*, управляющие семейным имуществом. В мемуарах XIX в. и мысли нет о том, что дворянки, которые хозяйничают в имениях и заботятся о своих финансовых интересах, нарушают нормы женского поведения, как и о том, что мужчин в их семьях унижает открытое проявление женских деловых качеств. И помещиков, и помещиц одинаково хвалят за заботу о благосостоянии семьи, за сохранение вотчинных земель, за солидное наследство, переданное детям. И соответственно тех женщин, которые совсем не занимались своими имениями или плохо ими управляли, не извиняла принадлежность к слабому полу.

Однако остается вопрос, менялись ли со временем цели, определявшие женское поведение, а если нет, то почему. Изучая жизнь женщин, европейские историки в основном уделяли внимание парадигме обособленных сфер мужского и женского влияния, а также пересмотру принятой парадигмы. Ученые подвергли разгромной критике понятие о публичном и приватном как инструменте анализа и, щедро ссылаясь на документы, доказали, что поведение европейских женщин не отвечало концепции «возврата к домашнему очагу»[173]173
  Эти историки утверждают, что в реальной повседневной жизни женщины вовсе не были идеальными хозяйками дома. Кроме того, они показывают, что женщины использовали обособленность тендерных сфер, чтобы участвовать в публичной деятельности. Вера в то, что с возвратом к ценностям домашнего очага женщины высших классов оказались в стороне от полезной деятельности и от жизни общества, также поставлена под сомнение. Разумеется, эти исследования посвящены преимущественно женщинам англо-американского мира. См., например: Colley L. Britons: Forging the Nation 1707-1837. New Haven, 1992. P. 237-281; Peterson M.J. No Angels in the House: The Victorian Myth and the Paget Women // American Historical Review. 1984. Vol. 89. № 3. P. 677-708; Vickery A. The Gentleman's Daughter: Women's Lives in Georgian England. New Haven, 1998. Впрочем, существует и утверждение, что возможность активного участия в политической жизни для английских аристократок исчезла в конце XVIII в. и что прошло еще сто лет, прежде чем женщины «храбро ринулись в уличную политику». См.: Foreman A. Georgiana, Duchess of Devonshire. London, 1998. P. 159. Другие авторы считают, что понятия публичной и приватной сфер нельзя применять к обществам, не относящимся к англо-американскому миру, без существенных модификаций. См.: Reverby S.M., Helly D.O. Introduction: Converging on History // Gendered Domains: Rethinking Public and Private in Women's History / Ed. D.O. Helly and S.M. Reverby. Ithaca, 1992. P. 6-7.


[Закрыть]. Но несовершенство, во многих отношениях, теории обособленных сфер в качестве инструмента понимания женского опыта не помешало ей в свое время вызвать появление целого слоя дидактической литературы, которую жадно поглощали образованные россияне^{552}. Идеология обособленных сфер, попросту говоря, гласила, что участие женщины в жизни общества должно быть ограниченным, а отведенная ей сфера влияния – это дом. Просветители и авторы пособий, содержащих советы по домоводству, превратили домашнюю сферу в объект почитания и в центре ее решительно поставили женщину. Ассоциация между женщинами и домашним бытом едва ли была новшеством для Европы конца XVIII в., но эта теория тендерного соотношения возвела труд материнства и его важность на новую высоту^{553}, перечеркнув все иные источники женской идентичности.

Влияние идеологии обособленных сфер на тендерные традиции в России проявлялось, в частности, в обостренном внимании к тому, чтобы авторитет женщин не выходил за определенные рамки. Один ученый указывает на изменение такого рода на самом верху социальной пирамиды – в общественной роли русской императрицы. Исключив посредством нового закона о престолонаследии 1797 г. возможность очередного женского царствования в России, Павел I установил новый регламент жизни для своей супруги, при котором «ее главной сферой должен был стать дом, а не двор и не государство»^{554}. Более того, если в XVIII в. на престол одна за другой вступали женщины, и это не представляло «особой проблемы» для русских людей^{555}, то в XIX в. они уже были склонны оценивать своих властителей в чисто тендерных терминах. Оглядываясь на царствование Екатерины II, фрейлина А.Ф. Тютчева отметила: «Екатерина II была не столько умной женщиной, сколько гениальным мужчиной; она была призвана к тому, чтобы влиять на людей, направлять их, управлять ими». Тютчева далее признается: «Императрица [Александра Федоровна], которая считается такой доброй, цесаревна, великие княгини вызывают во мне в тысячу раз более робости, чем император и великие князья. По отношению к женщинам я чувствую разницу положения, по отношению к мужчинам – только разницу пола»^{556}.

В рамках маленькой семейной вселенной перемены шли медленнее. С конца XVIII в. русские писатели и просветители вслед за своими европейскими собратьями внушали дворянкам, что следует меньше времени тратить на увеселения при дворе и в обществе и больше посвящать себя заботе о детях. Статья, появившаяся в журнале «Патриот» в 1804 г., гласила: «Нет и не будет надежды к счастию нравов, пока женщины не возвратятся к домашней жизни»^{557}. Однако, если верить мемуарной литературе, призывы к знатным дамам сосредоточиться на материнстве пропадали втуне. Действительно, и мужчины, и женщины, писавшие воспоминания после отмены крепостного права, говорят о равнодушии дворянок к воспитанию детей как о типичном явлении прежних времен. Многие из этих авторов сообщают, что управление делами поместья занимало их матерей с утра до вечера^{558}. «Мы долго не знали, кто наша настоящая мать, – писала Надежда Соханская. – Маменька – в безпрестанных разъездах по делам, а тетеньки, кажется, спорили одна перед другою, кому лучше заменить ее»^{559}. Бабушка А. Купреяновой не принимала никакого участия в воспитании своих детей, семеро из которых умерли. Купреянова писала, что, когда дети умирали, бабушка сохраняла невозмутимость и «спокойно возвращалась к своему долгу. А долг ее был – угождать мужу и поддерживать достоинство дворянской семьи»^{560}. Екатерина Хвостова рассказывала, что мать очень любила ее, а между тем она на два года покинула трехмесячную дочку, чтобы следовать за мужем, пока тот служил в армии^{561}.[174]174
  Как считает Б. Энгел, до середины XIX в. в дворянской семье отношения матерей с дочерьми осуществлялись через посредниц – нянек, гувернанток. См.: Engel B. Mothers and Daughters: Family Patterns and the Female Intelligentsia // The Family in Imperial Russia / Ed. D.L. Ransel. Urbana, 1978. P. 49.


[Закрыть]

Эти рассказы свидетельствуют о неравномерном распространении идеологии возврата женщины к домашнему очагу среди высшего сословия дореформенной России. В жизни некоторых дворянских семей уже в начале XIX в. были очевидны изменения и растущая важность эмоциональных связей. Для таких дворянок, как Варвара Томилова, в материнские обязанности уже входил и собственноручный уход за детьми. В письме к мужу Алексею в 1812 г. Томилова рассказывает, как сама ежедневно купает дочку, и поясняет, что нянька маленькой Кати весьма неаккуратна в соблюдении правил гигиены, а эти ежедневные купания укрепляют взаимную привязанность матери и ребенка^{562}. Через четыре года Томилова вела ежедневный дневник, в котором очень подробно описывала успехи дочери в русском и французском языках, а также нередко находившие на девочку приступы гнева^{563}. Варвара Томилова лично наблюдала за обучением Кати и еще одной девочки – жившей у них родственницы, но умела находить время и на дела по имению^{564}.[175]175
  Письма мужа Варвары, Алексея Томилова, свидетельствуют также о его близких отношениях с матерью. Он часто писал ей в начале своей воинской службы, называя ее «матушка-кормилица». См.: Там же. Ед. хр. 50. Л. 4, 5, 55,73(1797).


[Закрыть]

Хотя не следует преувеличивать разрыв преемственности после 1861 г., мемуары демонстрируют явный сдвиг в тендерных традициях и моделях семейной жизни после отмены крепостного права. В последние десятилетия эпохи крепостного права элементы концепции обособленных сфер мужского и женского существования уже входили в более широкое представление о тендерном устройстве общества[176]176
  Идеология обособленных сфер деятельности предстала во всей красе в пособии по домоводству, составленном Ираидой Варламовой в 1856 г. Во вступлении Варламова писала, что жена и мать должна быть «мирным ангелом в доме». Она не одобряла обычай нанимать кормилиц. По мнению Варламовой, только если женщина не могла сама кормить дитя, она могла взять кормилицу, выбор которой «должен быть препоручен непременно врачу»: Варламова И. Семейный магазин. М., 1856. С. I, 146—147.


[Закрыть]. Однако авторы мемуаров показывают, что их современники в XVIII—XIX вв. нисколько не считали недостойным для дворянки переложить ответственность за воспитание детей на слуг или незамужних тетушек. Вместе с тем мемуары, написанные в основном после 1861 г., уже подразумевают новые требования, предъявляемые к поведению матери. Отмена крепостного права уничтожила бесплатный труд, на котором традиционно держались дворянские дома. В результате в 1860-е годы потоком хлынули руководства по воспитанию детей и пособия по домоводству, свидетельствуя о возросшей озабоченности проблемами домашнего хозяйства и материнства^{565}.

Дидактическая литература прямо не запрещала женщинам браться за управление поместьями. Тем не менее в конце столетия несоответствие между европейскими требованиями к поведению и морали женщин и традиционным русским соотношением тендерных ролей стало выражаться в более критическом взгляде на помещиц. Если Вигель еще призывал женщин заботиться о процветании поместий, то позднее к помещицам, разбиравшимся в хозяйстве, стали относиться уже не столь однозначно. Описывая усадебную жизнь накануне отмены крепостного права, Д. Свербеев приводит историю соседнего помещика, чья жена спасла имение мужа от разорения, и при этом замечает, что иметь такой талант к делам явно не подобает женщине («она, способная на всякое дело не по-женски… взялась за устройство имений мужа»)^{566}. Когда в 1874 г. арестовали Софью Субботину за то, что она у себя в имении открыла школу для крестьян и рабочих, один конторщик свидетельствовал против нее, обвиняя в образе жизни, неприличном богатой помещице: «Вставала рано, говорила с рабочими, вела сама хозяйство»^{567}. Многие писатели изображали умелых женщин-управительниц алчными и бессердечными (вспомним гоголевский рассказ «Иван Федорович Шпонька и его тетушка»). В других произведениях, например у Чехова и Островского, женская неспособность толково распоряжаться собственностью предстает как один из симптомов упадка русского дворянства. В «Лесе» Островского один персонаж заявляет: «Но действительно у нас много дворянских имений вконец разорено бабами. Если мужчина мотает, все-таки в его мотовстве какой-нибудь смысл есть; а бабьей глупости меры не положено»^{568}. Не следует преувеличивать значение таких примеров, но все же они иллюстрируют некоторые перемены в отношении к экономическому авторитету женщин со стороны русских людей – по крайней мере, в письменных свидетельствах.

Однако на практике традиционная связь между ведением домашнего хозяйства и делами по имению означала, что дворянки не переставали активно заниматься своими поместьями. Важно отметить, что возросшее внимание дворянок к воспитанию детей в пореформенное время не мешало им управлять крупными поместьями. Описывая свое детство на Украине накануне революции, Владимир Коростовец уделил внимание трудам своей матери, взявшейся за модернизацию имения и вводившей там «индустриальные методы», вопреки возражениям бабушки, которой принадлежало имение[177]177
  Korostovets V. Seed and Harvest. L., 1931. P. 73—87. Отец автора мемуаров здравствовал почти все описанное время, но жил в Петербурге даже после отставки и потому играл в воспоминаниях сына очень небольшую роль.


[Закрыть]. Князь Тенишев, вручив свое имущество жене Марии, вместо того чтобы самому им заниматься, попросил ее ближайшую подругу, княгиню Святополк-Четвертинскую, помочь жене привести имение в порядок^{569}.[178]178
  См. также письмо уездного предводителя дворянства к Евгении Борисовне Кавелиной, написанное в 1893 г., в котором он обращается к ней как к помещице, «близко знакомой с делом сельского хозяйства по всем его отраслям», с просьбой заполнить подробную анкету. В своем ответе Кавелина отметила, что трудно найти работников и что крестьяне в ее местах «неохотно» выходят на работу. См.: РГИА. Ф. 947. Оп. 1.Ед. хр. 114. Л. 1,3.


[Закрыть] Хотя число имений, принадлежавших дворянам, резко сократилось после отмены крепостного права, заметная роль дворянок в управлении имениями сохранялась на протяжении всего XIX в.

* * *

И до и после отмены крепостного права у русских дворянок было мало возможностей проявить себя в каких-нибудь иных областях, кроме двойной роли жены и матери. В течение XIX в. незаметно произошло переосмысление не столько самих этих ролей, сколько их внутренней сущности. С точки зрения русской дворянки дореформенной эпохи, хорошая мать должна была прежде всего беспокоиться о финансовых интересах своих детей, даже если она пренебрегала прямой физической заботой о них. Княгиня Дашкова выразила именно такой подход к материнству, описывая свои старания обеспечить наследство для детей: «Подобно тому как мне приходилось быть гувернанткой и сиделкой моих детей, я хотела стать хорошей управительницей их имений, а потому никакие лишения не были в тягость»^{570}.[179]179
  Можно привести также пример Елены Ган (1814—1842), которая утверждала, что пишет прозу, чтобы обеспечить своих детей. Дочь ее жаловалась впоследствии, что мать бросила их на попечение нянек и гувернанток. См.: Engel В. Mothers and Daughters. P. 32-33.


[Закрыть] Материнское попечение о делах детей толкало женщин и на более героические шаги. В донесении о крестьянском бунте в 1857 г. военный губернатор Колюбакин с восхищением писал об одной местной помещице: «Вдохновленная чувствами и обязанностями матери-правительницы, хранящей наследие детей своих», она села на коня и выехала сразиться с взбунтовавшимися крестьянами^{571}. Как хорошие жены дворянки не только руководили домашними работами, но и надзирали за управлением и финансовым благополучием поместья в целом. Если некоторых дам, вроде графини Румянцевой, тяготили эти обязанности, то другим нравилось хозяйничать в поместьях или хотя бы чувствовать власть над другими членами семьи. И снова княгине Дашковой принадлежит самое красноречивое свидетельство того, что многим русским дворянкам успехи в управлении поместьями приносили удовлетворение и самоуважение. Ее мемуары полны рассказов о том, как она трудилась, чтобы привести в порядок дела по имению, и дышат гордостью за то, что ее крестьяне живут в достатке^{572}.

Активность русских дворянок в управлении поместьями, как и благоприятные отзывы о деловых способностях женщин, обнаруживает устойчивость русских тендерных традиций перед влиянием европейских представлений о том, что подобает женщине, а что нет. Разница между соотношением тендерных ролей в России и в Европе отражала контраст между дворянской традицией и новой культурой среднего класса. Европейские дворянки времен Старого режима пользовались гораздо большими свободами в публичной сфере, чем их преемницы из среднего класса: они выступали как законодательницы придворных обычаев и брали на себя ответственность за руководство земельными владениями, если того требовала необходимость. И эта практика продолжалась и в XIX в.^{573} Но даже при Старом режиме имущественное право на Западе препятствовало замужним женщинам всех социальных состояний заключать сделки от своего имени. При всей своей несовместимости с реальными обстоятельствами жизни европейских женщин, идеология возврата к домашнему очагу подкреплялась здесь правовой системой, которая ограничивала правосубъектность замужних женщин и из-за которой их вклад в экономическую и деловую жизнь семьи оставался скрытым от глаз.

Русским дворянкам, как и европейским, внушалась скромность, целомудрие, покорность мужьям^{574}, а мужчинам полагалось смотреть на своих жен как на хрупкие существа, нуждающиеся в их заботе^{575}. Но этот идеал слабой и зависимой супруги очень сильно расходился с законодательной системой, возлагавшей на замужних женщин ответственность за их дела. Более того, он противоречил повседневному опыту дворянок, которые руководили своими поместьями и умело решали правовые и имущественные вопросы при минимальной помощи со стороны родственников-мужчин.

Многие историки усматривали в отмене крепостного права водораздел в истории дворянской семьи. Один ученый отмечал, что, когда после 1861 г. у русских дворянок осталось мало слуг и сократились доходы, они начали «заниматься воспитанием своих детей, нередко впервые ухаживая за младенцами самостоятельно»^{576}. Как бы то ни было, правовой статус дворянок ослаблял влияние идеологии обособленных сфер в России: в вопросах собственности западноевропейские идеалы женственности не вытеснили традиционные тендерные соотношения в императорской России, а сосуществовали с ними. Хотя русские авторы первой половины XIX в. пользовались риторикой сентиментализма и призывали женщин ограничить свое влияние домашним кругом, их поклонение европейским образцам не приводило к освобождению женщин от ответственности за финансовые дела – свои собственные и их детей. Со своей стороны, русские дворянки выработали свою версию идеологии возврата к домашнему очагу лишь после того, как изменились материальные условия их жизни с отменой