Текст книги "Не Твоя Ставка, Мажор! (СИ)"
Автор книги: Мира Лаверн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Второй: он пришёл сам.
Тимур заметил меня и сделал шаг.
Потом остановился.
Наверное, вспомнил мою просьбу.
– Что ты здесь делаешь? – спросила я.
– Узнал о встрече.
– От кого?
– Отец отменил наш ужин.
– И ты решил проверить?
– Я попросил сказать, куда он уехал.
– Через помощника?
– Да.
– Ты следил за мной?
– Нет. Приехал сюда и ждал внизу.
– Зачем?
– Хотел убедиться, что он не давит.
Я рассмеялась.
– И как собирался убедиться?
– Спросить тебя.
– Он предложил купить моё молчание.
Лицо Тимура стало жёстким.
– Что именно?
– Обучение. Перевод. Жильё. Работу.
– В обмен?
– Соглашение о неразглашении и заявление, что ставка была шуткой, а конфликт раздули люди, желающие навредить вашей семье.
Тимур достал телефон.
– Я сейчас ему позвоню.
– Нет.
Он остановился.
– Алиса.
– Ты спросил. Я ответила.
– Он не имел права.
– А ты имел право убрать меня из проекта?
Тимур медленно опустил телефон.
– Нет.
Я не ожидала.
– Что?
– Не имел.
– Быстро понял.
– Не быстро.
Он выглядел уставшим.
Под глазами лежали тени, на скуле снова появилось покраснение. Возможно, после тренировки.
– Я отменил часть мер, – сказал Тимур.
– Каких?
– Попросил отца отозвать предложение о переселении и не вмешиваться в грант.
– «Попросил».
– Я не могу отменить решение университета.
– Но можешь влиять.
– Поэтому и попросил вернуть всё, что зависело от него.
– Доступ?
– Администрация отказала до конца проверки.
– Проект?
– Тоже.
– Значит, ничего не изменилось.
– Я пытаюсь.
– После того как уже сделал.
– Да.
Он не оправдывался.
Это раздражало меньше, чем раньше.
И ранило сильнее.
– Ты знал о соглашении? – спросила я.
– Нет.
– Отец сказал, что ты сообщил ему о нашем разрыве.
– Я не называл это разрывом.
– А как?
Тимур отвёл взгляд.
– Сказал, что ты попросила не связываться.
– Зачем?
– Он спросил, почему я отменяю встречу.
– Ты обсуждал меня с ним.
– Только то, что связано с безопасностью и проектом.
– Он знает, что у меня есть чувства.
Тимур снова посмотрел на меня.
– Ты ему сказала?
– Он понял.
– И?
– Предложил уехать в другой город.
В его лице мелькнуло что-то болезненное.
– Ты согласилась?
– Нет.
– Почему?
Я почувствовала злость.
– Не из-за тебя.
– Я не это…
– Именно это спросил.
– Я хотел знать, останешься ли ты.
– Останусь. Но это ничего не меняет между нами.
Тимур кивнул.
Он принял удар почти спокойно.
– Хорошо.
– Не говори так.
– Как?
– Будто тебе всё равно.
– Мне не всё равно.
– Тогда почему не споришь?
– Ты попросила не давить.
Ответ заставил меня замолчать.
Тимур стоял в двух шагах.
Не приближался.
Не пытался убедить, что всё сделал ради любви, страха или защиты. Не перечислял отменённые решения как заслуги.
Просто оставлял выбор мне.
И это было именно то, чего я требовала.
Почему же мне хотелось, чтобы он нарушил правило хотя бы сейчас?
– Я был неправ, – сказал Тимур.
– В чём именно?
– В том, что позвонил отцу без твоего согласия.
– Только в этом?
– В том, что попросил убрать тебя из кадра. В том, что считал безопасность важнее твоего решения. В том, что решил: если риск большой, согласие можно не получать.
– Хорошо сформулировал.
– У меня было время.
– Один день.
– Достаточно, когда ты не отвечаешь на сообщения, которые я не отправляю.
Я не смогла удержаться:
– Ты хотел написать?
– Да.
– Почему не написал?
– Ты попросила.
– И теперь считаешь, что заслужил награду?
– Нет.
– Тогда зачем говоришь?
– Ты спросила.
Всё снова было слишком правильно.
Тимур учился быстрее, чем я успевала понять, чего хочу на самом деле.
– Отец пытается закрыть ситуацию, – сказал он. – Я поговорю с ним.
– Не нужно.
– Это касается меня.
– Тогда говори о себе. Не о моём решении.
– Хорошо.
– Не требуй сохранить грант.
– Не буду.
– Не возвращай меня в проект через давление.
– Не буду.
– Даже если комиссия откажет.
Он сжал челюсть.
– Даже тогда.
– Тебе не нравится.
– Нет.
– Но примешь?
– Да.
Я поверила.
Именно поэтому стало больнее.
– Я не вернусь к тебе, – сказала я. – Только потому, что ты теперь понял последствия.
– Я знаю.
– Не знаешь. Ты привык, что правильный поступок исправляет ошибку.
– Не всегда.
– Ты отказался от ставки, и я тебя поцеловала.
Тимур вздрогнул.
Едва заметно.
– Я не хочу, чтобы ты думал, будто теперь достаточно признать ещё одну ошибку.
– Не думаю.
– То, что было между нами…
Я остановилась.
У нас не было названия.
Несколько поцелуев.
Автобус.
Лапша в общежитии.
Разговоры по ночам.
Это казалось слишком маленьким для отношений и слишком большим для случайности.
– Это было настоящим, – сказал Тимур.
Я посмотрела на него.
– Для тебя?
– Да.
– Даже после ставки?
– Особенно после отказа.
– Но ты снова всё разрушил.
– Да.
– И я не знаю, смогу ли доверять.
– Понимаю.
– Перестань соглашаться.
– Ты хочешь, чтобы я спорил?
– Нет.
– Тогда что?
Я не знала.
Хотела, чтобы он нашёл идеальные слова.
Такие, после которых поступок перестал бы иметь значение.
Но таких слов не существовало.
– Ничего, – сказала я. – Просто оставь всё как есть.
– Хорошо.
Он произнёс это тихо.
Потом сделал шаг в сторону, освобождая проход к выходу.
Не попытался проводить.
Не предложил машину.
Не спросил, с кем я поеду.
– Ты правда отпустишь? – спросила я.
Тимур поднял взгляд.
– Ты сказала оставить.
– Да.
– Тогда отпущу.
– Даже если считаешь неправильным?
– Даже тогда.
В груди что-то сжалось.
Вот оно.
То, чего я добивалась.
Он впервые принял мой отказ без давления.
Не попытался превратить «нет» во временное препятствие.
Не добавил своё любимое «пока».
Просто остался стоять.
Я прошла мимо.
У вращающейся двери остановилась.
На секунду захотелось вернуться.
Обнять.
Сказать, что мне тоже жаль.
Что я думаю о нём каждый день.
Что его молчание ранит не меньше его вмешательства.
Но если бы я вернулась сейчас, мы снова перескочили бы через проблему, не решив её.
Один поцелуй уже стал наградой за правильный поступок.
Второй мог превратить раскаяние в короткий путь обратно.
Я вышла на улицу.
Тимур не пошёл следом.
В метро Женя прислала сообщение:
Ты вышла?
Да.
Как прошло?
Я долго смотрела на поле ответа.
Потом записала голосовое.
Печатать не хотелось.
– Он предложил оплатить всё, – сказала я, стараясь говорить тихо. – Учёбу, жильё, перевод, работу после выпуска. В обмен на молчание и заявление, что ставка была шуткой. Я отказалась. Наверное, это самое дорогое «нет» в моей жизни.
Отправила.
Через минуту пришёл ответ:
– Ты сделала правильно. Даже если потом будешь сомневаться, всё равно правильно. Они не имеют права покупать версию, в которой удобны сами себе.
Я записала второе:
– Я сомневаюсь уже сейчас. Мама могла бы не работать столько. Я могла бы учиться и не считать деньги. Там была работа после выпуска, Женя. Настоящая. Я даже не представляю, сколько лет сама буду добиваться такой возможности.
Ответ:
– Возможность, которую можно отнять за одно неправильное слово, не твоя.
Я прислонилась лбом к холодному стеклу вагона.
В отражении увидела своё лицо.
Усталое.
Растерянное.
Не похожее на человека, уверенного в решении.
– Тимур был внизу, – записала я.
Женя ответила текстом:
Он знал?
– Нет. Приехал, когда понял, куда отец поехал. Он сказал, что был неправ. Что отменил всё, что мог. И не стал спорить, когда я сказала, что не вернусь.
На этот раз Женя долго не отвечала.
Потом пришло голосовое:
– И как ты себя чувствуешь?
Я закрыла глаза.
В вагон вошли люди. Кто-то встал рядом, поэтому я не стала записывать вслух.
Написала:
Не знаю.
Женя:
Знаешь. Просто не хочешь произносить.
Я убрала телефон.
До общежития оставалось четыре станции.
Потом две.
Потом одна.
Когда я вышла из метро, на улице шёл мелкий дождь. Я спряталась под козырьком и снова открыла переписку.
Записала голосовое, прежде чем успела передумать:
– Я начала в него влюбляться. Наверное, ещё в лаборатории. Может, раньше. И именно поэтому так больно. Если бы он был просто мажором из ставки, я бы послала его и забыла. Но он умеет слушать. Помнит всё, что я говорю. Он вышел из пари, хотя потерял деньги и выставил себя слабым перед командой. Он ехал со мной в автобусе, ел эту ужасную лапшу и ни разу не сделал вид, что моя жизнь смешная или жалкая. Я вижу, что он старается. И всё равно он способен одним звонком забрать у меня право решать. Я не знаю, какая часть настоящая.
Я отправила.
Женя ответила почти сразу:
– Обе. В этом и проблема. Он не либо хороший, либо плохой. Он человек, который может быть внимательным и всё равно повторять то, чему его учили всю жизнь. Ты не обязана прощать только потому, что любишь.
Я прослушала дважды.
Записала ещё одно сообщение:
– Я не уверена, что уже люблю. Но если он сейчас подойдёт и скажет правильные слова, я, возможно, снова его поцелую. Поэтому лучше, что он ушёл. И лучше, что я сказала нет. Мне нужно понять, могу ли я рядом с ним оставаться собой, а не человеком, которого он защищает от собственной жизни.
Ответ Жени пришёл, когда я подходила к общежитию:
– Тогда не спеши. Пусть докажет не тем, что решит проблему, а тем, что выдержит твоё решение.
Я сохранила голосовое.
Не потому, что оно было особенно мудрым.
Потому что хотела вернуться к нему, когда снова начну сомневаться.
Следующие два дня Тимур не писал.
Я видела его один раз возле арены.
Он шёл с командой. Денис говорил что-то громкое, остальные смеялись. Тимур заметил меня через дорогу.
Не подошёл.
Только коротко кивнул.
Я кивнула в ответ.
Канал опубликовал фотографию через двадцать минут.
ХОЛОДНАЯ ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ.
Ставки на примирение росли.
Я не реагировала.
Грантовая комиссия перенесла заседание на один день. Максим выпустил короткий материал о цифровой травле без моего участия. В титрах стояло моё имя как автора концепции, но голос был его, вопросы задавал он, а комментарии зрителей хвалили «более спокойный формат».
Один человек написал:
Наконец-то проект без истерик Морозовой.
Я закрыла страницу.
В кофейню мне разрешили вернуться.
Лера встретила объятиями и сразу извинилась за то, что рассказала Тимуру мои смены.
– Я не думала, что он использует это плохо, – сказала она.
– Он не публиковал часы.
– Всё равно не должна была.
– Ты сказала только дни?
– Да. Клянусь.
Я поверила.
Источником расписания был кто-то другой.
Работа помогала не думать.
За стойкой существовали простые задачи: принять заказ, приготовить напиток, не перепутать молоко. Люди всё ещё узнавали меня, но после официальных предупреждений большинство держалось на расстоянии.
В конце смены пришла Женя.
Она заняла столик у окна и работала за ноутбуком. Когда очередь исчезла, я принесла ей чай.
– Грантовая комиссия завтра, – сказала она.
– Знаю.
– Подготовила выступление?
– Да.
– Покажешь?
– В комнате.
Она кивнула.
Телефон на столе завибрировал.
Женя посмотрела на экран и резко перевернула устройство.
Слишком быстро.
Я заметила.
– Что?
– Ничего.
– Женя.
– Очередной пост.
– Покажи.
– Не надо.
Внутри всё похолодело.
– Покажи сейчас.
Она медленно развернула телефон.
В «Исповедальне» появилось новое сообщение.
Чёрный фон.
Белая надпись:
ОТЛИЧНИЦА НАКОНЕЦ ПРИЗНАЛАСЬ.
Под ней была аудиозапись.
Продолжительность – сорок восемь секунд.
Я сразу узнала полоску голосового сообщения.
Моего сообщения Жене.
Палец не слушался, но я нажала воспроизведение.
Из динамика прозвучал мой голос:
– Я начала в него влюбляться. Наверное, ещё в лаборатории. Может, раньше. И именно поэтому так больно. Если бы он был просто мажором из ставки, я бы послала его и забыла. Но он умеет слушать. Помнит всё, что я говорю. Он вышел из пари, хотя потерял деньги и выставил себя слабым перед командой…
Запись обрывалась.
Из всего сообщения оставили именно эту часть.
Не сомнения.
Не страх потерять себя.
Не объяснение, почему я отказала Тимуру.
Только признание.
Под аудио стоял текст:
УСЛОВИЯ ПЕРВОГО ПАРИ ПОЧТИ ВЫПОЛНЕНЫ.
Осталось сказать ему лично.
Общий банк: 3 417 800 рублей.
Я смотрела на цифры.
– Откуда? – спросила я.
Голос звучал чужим.
– Не знаю, – ответила Женя.
– Сообщение было в нашем чате.
– Только у нас.
– Ты кому-то пересылала?
– Нет.
– Давала телефон?
– Нет.
– Тогда как?
Женя уже открывала настройки.
– Возможно, вошли в мой аккаунт.
– Ты включала двухфакторную защиту.
– Да.
– Где ещё открыт мессенджер?
Она побледнела.
– На ноутбуке.
Мы обе посмотрели на компьютер перед ней.
– Он всё время был с тобой? – спросила я.
– Сегодня – да. Но вчера оставляла в лаборатории на зарядке.
– В лаборатории, куда мне закрыли доступ.
– Максим был там. Ещё Ирина Валерьевна и два техника.
– Кто-нибудь мог открыть переписку?
– Пароль стоит.
– Какой?
Женя молчала.
– Какой пароль?
– Дата рождения.
– Твоя?
– Да.
Она закрыла глаза.
– Её можно найти в студенческом профиле.
Телефон снова завибрировал.
Новая публикация.
Второе голосовое.
– Я не уверена, что уже люблю, – говорил мой голос. – Но если он сейчас подойдёт и скажет правильные слова, я, возможно, снова его поцелую…
Запись оборвали.
Подпись:
ТИМУР, ТЕПЕРЬ ТВОЙ ХОД.
В кофейне люди начали доставать телефоны.
Уведомления приходили всем одновременно.
Кто-то поднял голову и посмотрел на меня.
Потом ещё один.
Я услышала собственный голос с чужого стола:
– Я начала в него влюбляться…
Лера выбежала из-за кассы и выключила музыку.
Не помогло.
Запись звучала из телефонов.
Разными голосами динамиков.
С небольшими задержками.
Моё признание разносилось по залу, повторяясь снова и снова.
Я начала в него влюбляться.
Я начала в него влюбляться.
Я начала в него влюбляться.
Женя захлопнула ноутбук.
– Уходим.
Я не могла сдвинуться.
На экране появился новый коэффициент.
Алиса признается Тимуру до конца недели – 1,05.
Не признается – 8,7.
Ставка, от которой Тимур отказался, снова считалась почти выигранной.
Только теперь доказательством были не его планы.
Мои настоящие чувства.
Глава 7. Я не твоя жертва
Когда собственный голос зазвучал сразу из нескольких телефонов, я впервые поняла, что такое настоящее публичное унижение.
Не кофе, выплеснутый на Тимура.
Не фотография рядом с заголовком о миллионной ставке.
Не комментарии о моей внешности, деньгах и предполагаемой цене.
Всё это было чужими версиями меня. Карикатурами, которые можно было ненавидеть, опровергать или хотя бы мысленно отделять от себя.
Теперь в зале звучала правда.
Мой голос.
Мои слова.
То, что я сказала единственному человеку, которому доверяла.
– Я начала в него влюбляться…
Фраза доносилась от столика возле окна. Через секунду повторялась у кассы. Потом вступал ещё один телефон, и получалось уродливое эхо.
Посетители не смеялись.
Это было хуже.
Они смотрели.
Некоторые виновато. Некоторые сочувственно. Некоторые с тем жадным вниманием, которое уже стало мне знакомо. Люди понимали, что наблюдают за чем-то слишком личным, но всё равно не могли отвести взгляд.
Женя захлопнула ноутбук и встала.
– Алиса, уходим.
Я не двигалась.
– Это было только у тебя, – сказала я.
– Да.
– Только в нашей переписке.
– Да.
– Значит, либо ты…
Слова застряли.
Женя побледнела.
– Договори.
Я не смогла.
Предположение было отвратительным. Женя находилась рядом с самого начала. Она защищала меня, искала информацию, проверяла систему, помогала с выпусками. Её сообщения тоже могли украсть. Её ноутбук оставался в лаборатории, куда доступ имели другие люди.
И всё же голосовое было в нашей переписке.
Я не могла сделать вид, что очевидного вопроса не существует.
– Я никому не отправляла, – сказала Женя. – Никому. Даже себе в сохранённые.
– Ноутбук?
– Вчера оставила его в аудитории минут на сорок. Максим сказал, что закроет кабинет.
– Он был там один?
– Не знаю.
– Кто ещё мог войти?
– Ирина Валерьевна. Техники. Сотрудник безопасности. Любой с универсальной картой.
Телефон снова завибрировал.
На этот раз мне звонила Марина Павловна.
Я смотрела на имя декана, пока вызов не прекратился.
Через несколько секунд пришло сообщение:
Алиса, немедленно подойдите в деканат. Не публикуйте комментариев до разговора.
Вслед за ним позвонила Ирина Валерьевна.
Потом неизвестный номер.
Потом мама.
Увидев её имя, я перестала дышать.
Мама не должна была ничего знать.
Я собиралась рассказать ей позже, когда всё закончится и превратится в неприятную историю. Объяснить спокойно, без ставок, каналов и чужих голосов из телефонов.
Она позвонила снова.
Я ответила.
– Мам.
– Алиса, – произнесла она. – Что происходит?
На заднем плане работал телевизор. Я услышала знакомый скрип двери на кухню, потом мяуканье кота.
Дом.
Моя настоящая жизнь, до которой всё-таки добрались.
– Ничего страшного.
– Мне соседка отправила запись. Говорит, про тебя в интернете пишут.
Я закрыла глаза.
– Там всё вырвано из контекста.
– Ты влюбилась в какого-то Тимура?
Женя стояла рядом, не вмешиваясь.
Несколько посетителей всё ещё смотрели в нашу сторону.
Мне хотелось закричать, чтобы они убрали телефоны, вышли из кофейни и забыли моё имя. Вместо этого я отвернулась к стене.
– Мам, я потом объясню.
– Он тебя обидел?
– Это сложно.
– Он заставляет тебя что-то делать?
– Нет.
– Ты плачешь?
Только после вопроса я поняла, что по лицу действительно текут слёзы.
Я быстро вытерла их.
– Нет.
– Алиса.
– Мам, я сейчас в университете. Меня вызывают к декану. Я перезвоню вечером.
– Я могу приехать.
– Не надо.
– Если тебе нужна помощь…
– Не приезжай. Пожалуйста.
Получилось слишком резко.
Мама замолчала.
Я сразу пожалела.
– Здесь всё нормально, – добавила я мягче. – Со мной Женя. Университет разбирается. Я обязательно позвоню, только не сейчас.
– Хорошо.
Она произнесла это так, будто поверила только потому, что хотела дать мне возможность сохранить остатки достоинства.
– И не читай комментарии, – сказала я.
– Я не читаю.
Она уже читала.
Конечно.
Любой человек прочитал бы, если бы тысячи незнакомцев обсуждали его дочь.
– Я люблю тебя, – сказала мама.
У меня снова защипало глаза.
– Я тоже.
После звонка я некоторое время держала телефон возле уха.
Женя дождалась, пока я сама опущу руку.
– Пойдём, – тихо сказала она.
Лера вышла из-за стойки.
– Я закрою твою смену.
– У меня ещё два часа.
– Алиса, иди.
– Управляющая…
– Я сама объясню.
Она обняла меня прежде, чем я успела отказаться. Совсем недолго, осторожно, словно спрашивала разрешения уже во время прикосновения.
Я не отстранилась.
Когда мы шли к выходу, посетители расступились. Никто больше не задавал вопросов. Один парень опустил телефон, заметив мой взгляд.
У двери я остановилась.
Внутри всё ещё звучало моё признание. Кто-то не выключил запись, и голос продолжал говорить:
– Он умеет слушать. Помнит всё, что я говорю…
Я повернулась к залу.
– Вы можете перестать это воспроизводить?
Никто не ответил.
Девушка возле окна торопливо заблокировала экран.
– Это не сериал, – сказала я. – И не бесплатная сцена для вашего развлечения.
Голос дрожал, но я продолжила:
– Мои слова украли. Если вы их слушаете, пересылаете и обсуждаете, вы участвуете в том же самом.
Я не ждала реакции.
Вышла.
На улице было холодно. Сырой ветер сразу высушил слёзы.
Женя взяла меня под локоть.
– Я не сливала, – сказала она.
– Знаю.
– Ты только что подозревала.
– Да.
– Имеешь право.
– Нет.
– Имеешь. Сообщение было у меня.
Я посмотрела на неё.
– Я не хочу стать человеком, который подозревает всех.
– Уже стала.
Слова прозвучали жёстко, но Женя не пыталась ранить.
– Мы обе стали, – добавила она. – Потому что кто-то раз за разом берёт то, что существует между людьми, и превращает в оружие. Это не твоя вина.
– Но голос был у тебя.
– Поэтому я сама отдам ноутбук на проверку.
– Тебя могут обвинить.
– Пусть проверяют.
– Женя…
– Я не собираюсь доказывать дружбу красивыми словами. Есть устройство, через которое могли войти. Его нужно передать специалистам.
Точно так же Тимур отдал телефон.
Не требовал доверия.
Позволил проверить.
Я кивнула.
– Хорошо.
Телефон снова завибрировал.
На этот раз пришло сообщение от Тимура.
Первое после нашего разговора у старого корпуса.
Я увидел публикацию. Не отвечай, если не хочешь. Я передал службе безопасности требование проверить доступ к переписке Жени и все устройства в лаборатории. Встречаться не буду. Ты просила оставить тебя в покое.
Я перечитала дважды.
Ни вопроса.
Ни предложения приехать.
Ни фразы о том, что он всё решит.
Только информация.
И напоминание, что он услышал мою просьбу.
Я не ответила.
Не потому, что хотела наказать.
Просто не знала, что сказать.
В деканате нас ждали не только Марина Павловна и Ирина Валерьевна.
В кабинете сидели директор по коммуникациям Лебедев, руководитель службы безопасности, университетский юрист и женщина из грантовой комиссии. Возле стены стоял Максим Руденко.
Он выглядел хуже меня.
Под глазами тени, пальцы постоянно сжимали ремень сумки.
Когда мы вошли, он сразу сказал:
– Я ничего не брал.
– Максим, – остановила его Марина Павловна. – Мы ещё не начинали.
– Но все смотрят на меня.
– Потому что ноутбук Жени оставался в аудитории, к которой у тебя был доступ, – сказала я.
Он повернулся ко мне.
– Я закрыл кабинет.
– Кто ещё входил?
– Не знаю. Я ушёл на монтаж в соседнюю комнату.
– Тогда зачем сказал, что присмотришь?
– Я думал, дверь заперта.
Женя положила ноутбук на стол.
– Проверяйте.
Руководитель безопасности забрал устройство.
– Нам потребуются пароли.
– Дам.
– Личная переписка может попасть в материалы проверки.
– Там уже почти ничего личного не осталось, – ответила она.
Никто не нашёл, что сказать.
Мы сели.
Марина Павловна сняла очки.
– Алиса, сначала хочу сообщить: вопрос об отчислении не рассматривается.
Я даже не знала, что он существовал.
– За что меня могли отчислить?
– Никто не говорит, что могли.
– Вы начали с того, что не будут. Значит, кто-то предложил.
Лебедев вмешался:
– В сети распространяется версия, что вы могли сознательно использовать конфликт для продвижения проекта.
– Чужая версия стала основанием обсуждать моё отчисление?
– Не отчисление, а дисциплинарную проверку.
– В чём нарушение?
Юрист открыл папку.
– Возможный конфликт интересов, использование официального медиаресурса для личных целей, публикация материалов без полного согласования и создание репутационных рисков для университета.
Я смотрела на него.
– Создание репутационных рисков?
– Формулировка положения.
– Канал ворует мои сообщения, но риск создаю я?
– Не передёргивайте, – сказал Лебедев. – Мы обязаны рассмотреть все обстоятельства.
– Какие обстоятельства доказывают, что я знала о ставке заранее?
– Пока никакие.
– Что я организовала публикации?
– Никакие.
– Что намеренно спровоцировала Тимура?
– Само интервью было конфликтным.
– Задавать вопросы капитану команды – провокация?
– Фраза о его популярности выходила за рамки темы.
– Он первым перевёл разговор на личные оценки.
– Это ещё предстоит установить по полной записи.
– Она опубликована на официальном сайте.
Лебедев поджал губы.
Женщина из грантовой комиссии заговорила спокойнее:
– Алиса, мы не утверждаем, что обвинения верны. Но после утечки голосовых часть аудитории считает, что вы уже испытывали чувства к Тимуру во время создания выпусков и потому не могли сохранять профессиональную дистанцию.
– Часть аудитории считает, что Земля плоская.
– Прошу без сарказма.
– Тогда без обвинений, основанных на комментариях.
Марина Павловна положила ладонь на стол.
– Давайте остановимся. Алиса, комиссия должна понять: когда вы осознали, что испытываете личную симпатию к Тимуру?
Мне стало жарко.
В кабинете сидели семь человек.
За дверью наверняка ждали студенты.
Мой ответ мог попасть в протокол, потом в чужие руки, а оттуда – в канал.
– Я не обязана обсуждать чувства с университетской комиссией.
– Они связаны с проектом.
– Нет. Проект посвящён цифровой репутации.
– Тимур был участником выпусков.
– Назначенным администрацией.
– И вы продолжили личное общение.
– После работы.
Юрист спросил:
– Вы вступили в романтические отношения?
– Нет.
Слово прозвучало слишком быстро.
Я вспомнила поцелуи, автобус, лапшу, сообщения по ночам.
Формально мы не называли себя парой.
Но отрицание всё равно показалось нечестным.
– Между нами было взаимное личное сближение, – исправилась я. – После того как Тимур публично вышел из ставки.
Лебедев записал что-то.
– Почему вы не сообщили куратору?
– Потому что мои поцелуи не входят в университетскую отчётность.
Максим кашлянул, скрывая то ли смех, то ли неловкость.
Ирина Валерьевна сказала:
– Я замечала изменение отношений.
Я посмотрела на неё.
– И не считала, что это мешает работе?
– Первый выпуск уже был записан. Второй строился на совместном анализе. Вы не скрывали конфликт, а Тимур признавал свою ответственность. Я видела риск, но считала его управляемым.
– До утечки голосовых? – спросил Лебедев.
– Утечка не изменила качество проекта.
– Она изменила восприятие.
– Восприятие аудитории и есть тема проекта.
Впервые за всё заседание я почувствовала, что рядом есть взрослый человек, который не пытается превратить меня в проблему.
Руководитель безопасности открыл планшет.
– У нас есть предварительные результаты по ноутбуку. В аккаунт Жени вошли через сохранённую сессию. Пароль не потребовался.
– Когда? – спросила она.
– Вчера между шестнадцатью двадцатью и шестнадцатью тридцатью пятью.
– Я оставила ноутбук в аудитории около четырёх.
– Именно.
– Кто был рядом?
– Камеры коридора показывают Максима, двух техников, уборщицу и ещё одного студента.
– Кого? – спросила я.
Он посмотрел на экран.
– Сергея Белова. Второй курс, спортивная журналистика.
Тимур упоминал эту фамилию?
Я попыталась вспомнить.
В команде был Белов, но его звали Артём. Сергей мог быть братом, знакомым или просто однофамильцем.
– Зачем он заходил? – спросила Женя.
– Утверждает, что искал Максима.
– Он связан с хоккейной командой?
– Ведёт студенческий спортивный блог. Несколько раз получал доступ на тренировки.
– Денис его знает, – сказал Максим.
Все повернулись к нему.
– Откуда ты знаешь?
– Они вместе делали интервью после матчей. Сергей постоянно крутится возле команды.
– Почему не говорил раньше?
– Меня не спрашивали.
Руководитель безопасности записал имя.
– Его телефон уже запросили на проверку.
– Он согласился? – спросила я.
– Пока нет.
– Значит, может удалить всё.
– Мы предупредили о последствиях.
Я рассмеялась.
– Очень серьёзная мера.
Марина Павловна устало произнесла:
– Алиса, служба делает возможное.
– Канал работает несколько лет.
– Мы знаем.
– И за несколько лет никто не нашёл администратора.
– Раньше не было такого количества нарушений.
– Раньше нарушали чужие границы. Просто не мои.
После этих слов кабинет снова замолчал.
Я поняла, что попала в точку, которой сама долго не замечала.
«Исповедальня» не стала опасной после моего появления.
Она всегда была опасной.
Просто раньше я читала о чужих унижениях и считала канал неприятной частью университетской жизни. Не требовала закрытия. Не интересовалась, как чувствуют себя люди на фотографиях и записях.
Теперь я стала одной из них и внезапно обнаружила систему, которую все давно привыкли терпеть.
– Именно об этом должен быть следующий выпуск, – сказала я.
Лебедев поднял голову.
– Следующий выпуск пока не утверждён.
– Тогда утвердите.
– Вы временно отстранены от официальных трансляций.
– На каком основании?
Юрист снова заглянул в документы.
– До завершения проверки конфликта интересов.
– Конфликт уже установлен? Или вы просто боитесь комментариев?
– Мы обязаны снизить риски.
– Опять.
Марина Павловна сказала:
– Решение следующее. Вы сохраняете статус студентки, доступ к учебным занятиям и авторство проекта. Однако до завершения проверки не участвуете в прямых эфирах и официальных трансляциях университета.
– А в записи?
– Решим отдельно.
– Доступ в лабораторию?
– Только в присутствии куратора.
– Максим остаётся ведущим?
– Временно.
– Мой грант?
Женщина из комиссии ответила:
– Заседание состоится завтра. Сегодняшнее решение будет учтено.
– То есть выплаты всё ещё могут прекратить.
– Могут пересмотреть со следующего месяца.
– Хотя меня отстранили вы.
– Грант связан с фактической работой.
Я почувствовала, как снова начинает дрожать рука.
Университет создавал условие, которое само же делало невозможным, а потом собирался наказать меня за невыполнение.
– Я хочу выступить на заседании комиссии.
– Имеете право.
– И получить копию сегодняшнего протокола.
Юрист кивнул.
– Подготовим.
– Кроме того, я хочу, чтобы в протоколе было указано: доказательств моего участия в организации ставки, канала или утечек нет.
– Это будет указано.
– И что я не давала согласия на публикацию голосовых сообщений.
– Разумеется.
– И что моё личное общение с Тимуром началось после его выхода из пари.
Лебедев поднял брови.
– Вы уверены, что хотите включить это в документ?
– Да.
Если они собирались обсуждать мои чувства, пусть фиксируют контекст полностью.
Марина Павловна спросила:
– Вы хотите что-то добавить?
Я посмотрела на всех сидящих за столом.
На людей, решавших, была ли я достаточно объективна, осторожна и удобна для продолжения собственной работы.
– Да.
Я выпрямилась.
– Я не ваша репутационная проблема и не жертва, которую нужно убрать из кадра ради её же безопасности. Мне не нужно, чтобы университет решал, где я должна жить и могу ли говорить. Мне нужно, чтобы вы нашли человека, который ворует личные данные, и перестали наказывать тех, чьи данные украли.
Лебедев хотел перебить, но я продолжила:
– Если вы считаете, что я допустила профессиональную ошибку, назовите её и докажите. Если нет, верните проект. Но не прикрывайте страх перед фондом, командой или комментариями словом «защита».
Марина Павловна долго смотрела на меня.
– Запишите в протокол, – сказала она юристу.
После комиссии меня ждали возле деканата.
Не журналисты.
Обычные студенты.
Человек пятнадцать стояли в коридоре, некоторые держали телефоны. Я сразу напряглась, но никто не подошёл слишком близко.
Первой заговорила девушка с красными волосами, которую я видела на факультете иностранных языков.
– Алиса, мы хотим сказать, что не верим, будто ты всё организовала.
Рядом с ней стоял парень с плакатом:
КРАЖА ПЕРЕПИСКИ – НЕ КОНТЕНТ.
Ещё одна девушка держала лист:
ЗАКРОЙТЕ КАНАЛ, А НЕ РОТ ПОСТРАДАВШИМ.
Я остановилась.
– Кто вы?
– Те, кого раньше тоже публиковали, – ответила рыжая. – Просто тогда никому не было дела.
Она достала телефон и показала старый пост.
На фотографии девушка плакала возле аудитории. Подпись утверждала, что её бросил преподаватель, с которым она якобы встречалась.
– Это была ложь, – сказала она. – Я провалила экзамен и поругалась с матерью. Но канал придумал роман. Потом мне полгода писали.
Парень с плакатом добавил:
– У меня выложили медицинскую справку. Я пропустил семестр из-за лечения. В канале написали, что был в реабилитации после наркотиков.
За ним стояли другие.
Кому-то приписали измену.
