Текст книги "Заброшенный в природу"

Автор книги: Милен Русков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

9. ОТ БОЛИ В СУСТАВАХ

Раньше дон Педро не был таким сильным, как сейчас. Да, он был таким же толстым, может быть, даже еще толще, но здоровяком не был. К тому же сильно страдал от боли в суставах. Сначала он совсем не лечился, потом попробовал (и абсолютно безуспешно!) у доктора Бартолло, пока наконец, в холодную и дождливую осень, не обратился к доктору Монардесу. Его случай стал одним из самых замечательных успехов доктора. К слову сказать, для того чтобы прославиться, или, иначе выражаясь, сильно надуть паруса своей карьеры, необходимо вылечить хозяина таверны – это один из главных выводов, который я вынес из всей этой истории. Думаю, то же самое относится (по нисходящей линии) к цирюльнику, рыночным торговцам, кюре (особенно в сельских церквях) и, может быть, даже к монахиням, которые по утрам продают разного рода сладости. Нужно будет в дальнейшем иметь это в виду. Возможно, я даже буду работать по полдня, в отличие от доктора Монардеса, который был в этом отношении непреклонен, впрочем, как и в других отношениях тоже.

Но вернусь к этому необычному, невероятному, прямо-таки легендарному случаю. Тогда мне повезло сопровождать доктора Монардеса и все видеть своими глазами.

Мы прибыли в большой дом дона Педро, что на площади Сан-Франциско, позади таверны, и застали его в постели. У дона Педро болели все кости, особенно пальцы, а также коленные суставы и поясница.

– Дон Педро, – проникновенно сказал ему доктор Монардес. – Ты очень толстый. Вот посмотри на меня, – доктор даже указал на себя руками. – Мы с тобой приблизительно одного возраста, а как выгляжу я, и как – ты.

Он был прав, ибо разница была потрясающей.

– Эх, – вздохнул дон Педро.

– Я, конечно, тебе помогу, – сказал доктор, – но если ты и дальше продолжишь столько есть, если хоть немного не похудеешь, результат будет плохим или непродолжительным. Твоя масса давит на кости, дон Педро, и от этой тяжести кости изнашиваются. Это как пальто на вешалке – чем тяжелее пальто, тем больше искривляется вешалка. Запомни это. Я помогу, и ты почувствуешь себя лучше. Но человек обычно склонен забывать о подобных вещах, как только ему становится лучше. Поэтому я хочу, чтобы ты дал мне обещание похудеть. Просто будешь меньше есть. Чтобы ты знал, Педро, есть и иные способы, но этот – не только самый простой, но и самый эффективный.

– Обещаю… – простонал дон Педро.

Мне кажется, что в этот момент он был готов обещать все на свете.

– Хорошо, – кивнул доктор, и мы приступили к процедуре. Она очень сложная, хотя несведущему человеку может и не показаться такой. Сначала готовится отвар из одного табачного листа, заранее растолченного в ступе. Его нужно процедить и ненадолго оставить, чтобы остыл. Совсем на чуть-чуть, и за это время нужно нагреть на жару другой лист, при о этом очень осторожно, ибо от того, насколько ты его нагреешь, зависит, какие вещества и в каком количестве в нем останутся. Если лист вспыхнет, можноего тут же выбросить, так как в данном случае он пользы не принесет. Лист должен всего лишь слегка прокоптиться, самую малость, после чего его следует сдернуть с углей. Читатель не поверит, сколько листьев придется сжечь напрасно, пока, наконец, начнешь делать это правильно. Тем более, что угли всегда разные, и ты должен научиться на глаз определять, насколько они раскалены и действовать в соответствии с этим. Да и размер листьев неодинаков, хотя их называют большими. Тут должна работать интуиция. Де факто получается так, что каждый раз у тебя в руках листья разной величины, которые ты держишь неодинаково долго на неодинаково раскаленных углях и отдергиваешь их от жаровни в разное время. Иными словами, не существует двух похожих случаев. Поэтому и приходится обращаться к интуиции, пытаться развить особое умение, которым, к счастью, я овладел после долгих часов работы в лаборатории доктора Монардеса, под его гневными окриками и обвинениями в том, что я болван, который сжег все его запасы табачных листьев (что абсолютно невозможно!), пока он смог научить меня самым элементарным вещам; что он навлек беду на свою голову, взяв меня в ученики; что если и на этот раз не получится, он просто вышвырнет меня на улицу (однако не вышвыривает!) и прочее, и прочее. При этом дело происходит в жаркой и душной комнате, где ты обливаешься потом и еле дышишь, а голова идет кругом от табачных испарений. Но самое ужасное, что ты сам начинаешь чувствовать себя полным идиотом и серьезно задаешь себе вопрос, а может, ты и впрямь дебил от рождения и до сих пор просто не замечал этого? Такое приходит тебе в голову, когда видишь, с какой легкостью доктор Монардес делает все то, над чем ты корпишь целый час, и в его руках все получается само собой, а ты мучаешься как проклятый – потный, раскрасневшийся, истощенный и в полуобморочном состоянии от табачных паров. И все это не единожды, а много раз, поскольку для разных болезней табак нагревается по-разному. Впрочем, то же относится и к отвару – какими должны быть листья, сколько их нужно толочь в ступе, сколько времени потом варить и прочее. Но, в конце концов, все усваиваешь. И даже тогда, будучи уже подготовленным, удивляешься, насколько, по сути, все эти процедуры сложнее, чем выглядят со стороны. Но это и есть настоящая профессия, особенно если хочешь в ней преуспеть.

Итак, мы смазали табачной субстанцией все больные места дона Педро, покрыли их нагретыми листьями, а поверх – обмотали кусками ткани, смоченной табачным соком. Все это оказалось долгим и муторным делом, потому что дон Педро должен был переворачиваться то на живот, то на спину, но из-за тучности это давалось ему нелегко, и мы были вынуждены помогать ему. При этом листья табака все время норовили свалиться с его поясницы, и мне приходилось их придерживать. И я все время думал, а что если дон Педро не сможет сохранить положение и откатится назад? Есть вероятность, что он сломает мне руки. Вся эта процедура тянулась бесконечно, намного дольше, чем обычно, мне даже пришлось дополнительно разогревать табачный отвар, поскольку он остыл. Когда, наконец, мы перевязали дона Педро, закрепив листья, мы вернулись в дом доктора Монардеса. Через два часа нам предстояло вновь пойти к больному и повторить процедуру. В первый день это следовало делать трижды.

Когда мы вернулись к дону Педро для второй перевязки, он сказал, что чувствует себя лучше. Наверное, он и впрямь почувствовал облегчение, так как переворачивался в постели намного быстрее. Мы всё повторили – смазали, покрыли больные места табачными листьями, а сверху наложили теплые повязки.

Когда мы пришли в третий раз, то застали дона Педро сидящим в кровати.

– Мне жарко, – сообщил он нам, рванув нижнюю рубаху с разрезом на груди. – Мне ужасно жарко. Но я чувствую себя намного лучше, доктор. Боль почти ушла.

– Сейчас я полностью освобожу тебя от нее! – уверенно заявил доктор, видимо, довольный результатами лечения. Лицо доктора Монардеса буквально светится, когда лечение идет успешно, он выглядит счастливым. Зная, как он любит людей, это его состояние я могу объяснить глубоким профессиональным удовлетворением. Наверное, в такие минуты он говорит себе: «Вот, я снова оказался прав. Снова сделал все как надо». Или что-то вроде этого. Во всяком случае, когда он доволен, лицо его приобретает благодушное и даже веселое выражение. В такие минуты с доктором Монардесом очень приятно работать. Его движения становятся легкими, я бы даже сказал – грациозными, решительными и уверенными, тело – собранным и ловким, мысль – четкой и быстрой.

На этот раз процедура прошла на удивление легко и быстро. Когда мы стали укладывать листья на колени дона Педро, он даже выпрямился, чтобы нам было удобнее.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил его доктор Монардес.

– Намного лучше, – ответил дон Педро. – Только умираю от жара.

Пока мы его перевязывали, он не переставал пыхтеть и дергать в сторону ворот рубашки, и без того расстегнутой до конца. «Очень, очень жарко», – неустанно повторял он. Под конец дон Педро схватился перевязанными руками за нижний край рубашки и стащил ее через голову.

– Как бы он не простыл, – обратился я к доктору, поскольку стоял ненастный осенний день.

Доктор тоже, как видно, беспокоился об этом.

– Дон Педро, – обратился он к хозяину таверны, – смотри, не простудись.

– Тогда ты станешь лечить меня от простуды, – засмеялся дон Педро. – Я больше не могу. Уж очень мне жарко.

Но чувствовал он себя намного лучше.

Доктор решил включить в процедуру нечто такое, чего мы никогда не делали, или, по крайней мере, я никогда не видел, чтобы он это делал с тех пор, как стал его учеником.

– Будем ковать железо, пока горячо, – сказал доктор и похлопал дона Педро по плечу, так что его тело заколыхалось, как желе.

Дон Педро в ответ засмеялся, после чего доктор приказал служанке Марии принести луженый сосуд и сделал следующее: он порылся в мешке с табачными листьями, достал один листок, но тот ему не понравился. Он достал другой, средний по размеру, на мой взгляд, такой же, как и другие листья. Подойдя к почти погасшему очагу, он взял щипцами два тлеющих уголька, сунул их в жаровню, потом отнес жаровню к столу. Там он поджег табачный лист, положил его на тарелку, наклонился над ней и помахал рукой, направляя дым к носу. Как видно, остался доволен. Потом повернулся ко мне и сказал:

– Гимараеш, давай перенесем стол поближе к кровати.

– Отойди в сторонку, парень, – обратился ко мне дон Педро. – Я возьмусь с этой стороны.

– Не делай этого, Педро, – запротестовал доктор. – Тебе нельзя напрягаться.

– Ничего страшного, – ответил дон Педро.

Доктор больше не спорил. Он отошел в сторону и многозначительно посмотрел на меня. Разумеется, я понял. Подошел к нему и взялся за край стола. Вдвоем с доном Педро мы перенесли стол, который не был тяжелым, поближе к кровати.

Теперь, дон Педро, сядь на кровать и вдыхай табачный дым.

Дон Педро уселся на кровать, притянул к себе ближе тарелку с тлеющим табачным листом, склонился над ней и стал вдыхать табачные пары. Здесь нужно особо подчеркнуть, дабы читатель понял, что лист не горел, а потихоньку тлел, отчего дым, исходивший от него, был густым и насыщенным.

Пока дон Педро вдыхал табачные пары, доктор Монардес подробно объяснял ему, как в дальнейшем будет проходить лечение. Мы станем приходить к нему всю ближайшую неделю и менять повязки два раза в день, потом будем приходить один раз в три дня, пока в этом будет необходимость, но вряд ли это будет продолжаться больше месяца. При этом, сказал доктор, мы уже не будем обкладывать его листьями, а всего лишь менять повязки, смоченные табачной субстанцией.

Но, как говорят невежественные пейзаны, человек предполагает, а Господь располагает. На самом деле все наши планы смешались, хотя «смешались» – это не самое точное слово.

Дон Педро, посидев немного над тарелкой, сложив руки на стол и согласно кивая головой, вдруг резко выпрямился – при этом его взгляд (затуманенный и, вместе с тем, какой-то лихорадочно-блестящий, во всяком случае, необычный) был устремлен куда-то поверх наших голов. Он решительным шагом направился к двери, буквально скатился вниз по лестнице и вышел во двор голый до пояса, несмотря на то что вечер был холодным.

– Охо-хо-хо, хоть немного охладиться, – вскричал дон Педро, раскинув руки в стороны. При этом его ладони были сжаты в кулаки, которыми он вертел направо и налево, словно желая их размять. Его мясистые руки и плечи тряслись, и он не переставал повторять. – Жарко, как жарко!

Потом, не обращая внимания на наши изумленные взгляды, подошел к точильному станку для ножей, взялся за него обеими руками и выдернул из земли. Именно выдернул, как выдергивают пробку из бутылки. Отшвырнув его в сторону, выкрикнул:

– Чувствую себя новорожденным!

Мы с доктором переглянулись, но тут же наше внимание вновь переключилось на дона Педро, который подошел к точильным каменным кругам, уложенным один на другой, сначала поднял один из них и отбросил в сторону, затем туда же полетел другой.

– Уфф! – шумно выдохнул дон Педро.

Развернувшись, он направился в конец двора, где были собраны старые столы и прочая рухлядь из таверны, подошел к большому кувшину, поднял его и также швырнул в сторону. Кувшин разлетелся вдребезги и из него выплеснулась вода. Дон Педро радостно засмеялся и пошел в другой конец двора, где стал бросать сломанные столы и стулья в самый угол, поближе к ограде.

– Ты посмотри, доктор Монардес, – крикнул он, швырнув очередной сломанный трехногий стул на кучу рухляди, – сюда годами никто не заглядывал.

– Дон Педро, – выкрикнул в ответ доктор, – хватит уже, тебе нельзя напрягаться.

– А я и не напрягаюсь, мне вообще не тяжело, – весело ответил дон Педро и продолжил перебрасывать мебель.

Родственники дона Педро высыпали во двор и наперебой стали уговаривать его вернуться в тепло, не напрягаться и прочее, но он только отрицательно мотал головой, ничего не отвечая. В какой-то момент он все же повернулся к нам и меня поразил его вид. Он стоял, улыбаясь, раскрасневшийся, огромный, как скала. Я повернулся к доктору.

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить, – кивнул мне доктор. – Я знаю, что это за состояние, но не знаю, как его назвать. Оно противоположно осложнению. А точнее – тяжелое осложнение. В нашей профессии еще никто не придумал точного названия.

– Улучшение, – предложил я.

– Возможно, – неуверенно покачал головой доктор. – Осложненное улучшение.

Дон Педро продолжал расчищать все вокруг себя. Эта рухлядь годами копилась в несметном количестве. Я был уверен, что дон Педро закончит свою работу всего за полдня, да даже за несколько часов и прямо у нас на глазах.

– Этот человек не останавливается, сеньор, он случайно не немец по происхождению? – удивленно спросил я.

– Нет, нет, я знаю его с детства, – заявил доктор Монардес. – Нет, сомневаюсь, – добавил он, немного помолчав. Потом сказал: – Приведи его сюда, Гимараеш.

– Привести его? – переспросил я.

– Да, – ответил доктор коротко и ясно.

Вот уж чего мне не хотелось делать. Я сразу себе представил, как дон Педро хватает меня и швыряет на груду из столов и стульев. Но никуда не денешься. Я медленно направился к дону Педро. Но как бы медленно человек ни двигался, он, в конце концов, и сто метров пройдет. Вопреки моим надеждам, никакого чуда не случилось, и дон Педро, пыхтя, продолжал усердно трудиться. Заметив меня, он спросил:

– Ты пришел помогать?

«Ну да, – подумал я. – Как бы не так. Вот прямо сейчас и начну».

Я немного подождал, чтобы он повернулся ко мне, но дон Педро словно тут же забыл о моем присутствии. Я приблизился к нему и, выждав, когда он наклонится, чтобы взять в руки очередной стул, по хлопал его по плечу.

– Тебе чего, парень? – спросил он, не выпрямляясь, лишь повернув вбок голову.

– Сеньор, – ответил я, – доктор сказал, чтобы вы вернулись в дом. Он послал меня, чтобы я вас привел.

– Ах, вот как, – удивился дон Педро и выпрямился. Потом посмотрел на разбросанный хлам и сказал: – Хорошо.

Я повернулся и пошел вперед. Сделав несколько шагов, украдкой оглянулся и увидел, что дон Педро следует за мной. До дома мы добрались быстро. Войдя в дом, дон Педро согласился надеть рубаху и лечь в постель. Он даже не возражал, чтобы мы накрыли его одеялом.

– Очень хорошо, Педро, – обратился к нему доктор. – Лечение дает результаты.

– Воистину удивительные результаты, – оживился дон Педро. – Если бы я знал, приятель, я обратился бы к тебе еще несколько лет назад.

– Поскольку все идет лучше, чем я ожидал, – продолжил доктор Монардес, – мы изменим план. Я приду к тебе завтра, чтобы сменить повязки. Потом мы повторим процедуру, только если боль вернется.

– Ладно, доктор, как скажешь, – ответил дон Педро.

Доктор задумчиво погладил бородку и, немного поразмыслив, неуверенно, как мне показалось, спросил:

– Педро, у тебя в роду были немцы?

– Нет. А почему ты спрашиваешь? – удивился дон Педро.

– Да так, просто интересно, – ответил доктор.

Хочу заметить между прочим, потому что не знаю, представится ли еще такой случай в дальнейшем, что подобный ответ мне кажется замечательным. На вопрос «Почему?» тебе отвечают – «Просто интересно».

Потом мы ушли. На следующий день сменили ему повязки, но уже один раз, однако не давали ему вдыхать табачный дым. И это было в последний раз, действительно – в последний, когда была необходимость лечить суставы дона Педро. Он никогда больше не болел, во всяком случае, не болели суставы, которые восстановились раз и навсегда. Само собой разумеется, дон Педро был благодарен доктору Монардесу и всем восторженно рассказывал о нем. Я думаю, что и ко мне он сохранил самые добрые чувства. Правда, впоследствии он трижды вышвыривал меня из таверны «Три жеребца», но делал это исключительно внимательно и бережно, я бы даже сказал, заботливо. Впрочем, мне кажется, что «вышвыривал» – не совсем точное слрво. Скорее, он брал меня в охапку по одну сторону двери и оставлял с другой ее стороны. Мне приходилось видеть, как он вышвыривает из заведения других людей, скажем, Ринкона, так никакого сравнения. Впрочем, с Ринконом ему не стоило так обходиться, потому как тот мастерски владеет ножом. И хотя дон Педро может задушить Ринкона двумя пальцами, все-таки на его месте я не стал бы рисковать. Всякое бывает. Правда, и Ринкон отлично знает, где и что он себе может позволить, – в уме и хитрости ему не откажешь. Можно прожить с ним бок о бок всю жизнь, но так и не понять, что у него есть нож. Но если запахнет деньгами, все разом меняется, причем кардинально. Не советую в такой момент оказаться у него на пути, ибо тебе придется туго, я бы даже сказал, тебе будет грозить смертельная опасность.

В тот вечер у меня на пути встал полоумный Хосе. Однако он не представляет опасности. Любит остановиться у ограды в конце улицы, где набросаны деревянные балки, и разговаривать с котами, что прячутся под ними. Он зовет их, хлопает в ладоши. Со стороны можно подумать, что коты любят с ним играть, но это не так. Они прячутся от него и отказываются вылезать из-под балок. Если ты хочешь выманить котов, брось им какую-нибудь еду. Тогда они обратят на тебя внимание, начнут играть с тобой, мурлыкать, тереться о твои ноги, держа хвост трубой. Или будут стоять на месте, позволяя себя гладить. Коты. Такими их сделала природа. Но полоумный Хосе напрасно взывает к котам ласковым голосом, хлопает в ладоши и глупо улыбается, заметив меня.

– Ты бы им дал чего-нибудь, Хосе, – говорю я ему, проходя мимо.

Но он продолжает смотреть, все так же глупо улыбаясь. Я вообще не уверен, слышит ли он меня.

10. ДЛЯ ДОЛГОЛЕТИЯ

Когда мы были в Англии, мистер Фрэмптон решил отвести нас к 110-летней старухе, которая уже очень давно курила табак. По словам мистера Фрэмптона она ни на день не расставалась с трубкой. Разве можно найти лучшее доказательство пользы табака во имя чудесного долгожительства? Разумеется, доктор Монардес, да и я тоже, заинтересовались ею. Ее звали тетушкой Джейн и жила она в Норидже. Кстати, если вам захочется найти его на карте, имейте в виду, что он пишется в два слова: North Witch. Как указывает само название, этот городок находится на севере. Мы смогли поехать туда только после посещения Итона, о чем я также расскажу в этом сочинении.

Мистер Фрэмптон поведал об этой старухе много удивительного. Он утверждал, что, хотя годы и согнули ее почти пополам, она сохранила, если неполностью, то в большой степени свой ум и мыслительную активность. Он рассказал, что Джейн выкуривает трубочку натощак, встав с кровати, и так уже многие годы подряд.

«Она курит дольше, чем ты живешь на свете, Гимараеш», – сказал мне мистер Фрэмптон, когда мы ехали в Норидж. И эти слова, наряду с Urbi et Orbi и другими подобными им, глубоко запали мне в память. Может быть, навсегда.

Оказалось и вправду, старуха – чудо! Мы ехали всю ночь, чтобы застать ее с первой трубкой. Так и получилось. Ее родственники отвели нас в небольшую глинобитную пристройку, где она жила, так как в доме для нее не нашлось места. Мы увидели удивительное существо, согнутое почти до земли, но сохранившее, вопреки всему, человеческий облик. Ее сгорбленная фигура была похожа на почти замкнутый круг, а одежда – мне трудно определить, во что она была одета, но поверх всего, несомненно, была накинута теплая шерстяная кофта. Старуха сидела на кровати рядом с чугунной печкой, отапливавшей все помещение. Впрочем, оно не было большим, не более шести квадратных метров. Кроме печки, здесь стоял небольшой столик, а в противоположном углу – еще одна кровать, накрытая лоскутным одеялом. Пол в пристройке был земляным. Иными словами, если кто-то думает, что долголетие Джейн объясняется какими-то роскошными бытовыми условиями, он глубоко ошибается.

Старуха встретила нас радушно, чему, возможно, способствовал и подарок мистера Фрэмптона – два фунта первоклассного табака. До нашего прихода она еще не успела выкурить свою утреннюю трубочку – по сути, мы подняли ее с постели, – а потому мы втроем стали свидетелями этого величественного ритуала. Джейн щипцами достала из печки уголек, поднесла его к трубке, смачно затянулась, потом еще несколько раз повторила эту процедуру, пока не раскурила трубку окончательно. Она пожаловалась нам, что раньше у нее был открытый очаг с дымоотводом, но несколько раз она поджигала себе юбку, поэтому внуки принесли ей эту печку. Я изумленно смотрел, в как она быстро-быстро посасывает трубку. Ее морщинистое лицо напоминало растрескавшуюся от зноя землю: как и земля, оно было серо-черного цвета. Глубоко посаженные глаза с любопытством взирали на окружающий мир, седые волосы были стянуты сзади, отчего ее маленькое личико, все изрезанное морщинами, напоминало оживший череп, покрытый кожей и небольшими островками плоти.

– С каких пор ты куришь? – спросил ее доктор Монардес. Кстати, хочу заметить, что слышала она превосходно, нужно было говорить лишь чуть громче обычного.

– Не помню, дитя мое, – ответила Джейн. – Уже много лет. Со времен короля Генри.

– Семьдесят лет, – одобрительно уточнил мистер Фрэмптон. – По меньшей мере.

– Что ты сказал? – переспросила Джейн.

– Семьдесят лет, – повторил мистер Фрэмптон.

– А, нет, больше, – возразила старуха, сильно затянувшись трубкой. Трубка была глиняной, почерневшей от времени и жара.

– Нет, невозможно, чтобы с тех пор, – сказал доктор Монардес, – ну да ладно. А как ты себя чувствуешь? Как твое здоровье? – спросил он.

– Не могу похвастаться, милый, – ответила старуха. – Иногда не знаю, на каком я свете – на том или на этом.

И она начала перечислять свои болезни, при этом голос ее звучал напевно и мелодично.

– Но ты все еще жива, – прервал ее в какой-то момент доктор Монардес. – При этом явно в здравом уме.

– Конечно жива, жива еще, милый, – оживленно ответила Джейн. – Храни тебя господь, чтобы и ты жил долго. Я и делаю все сама. А как же! Если сляжешь, то что это за жизнь!

– Чем ты питаешься? – спросил мистер Фрэмптон. – Что обычно ешь?

Он открыл свою тетрадь, примостив ее на коленях, установил на столике чернильницу и взял ручку, видимо, готовясь записывать.

– Как тебе сказать… Корочку хлебца, немного супчика и какой-нибудь фрукт… Что дети приготовят. Сколько мне надо… Но дети приносят, заботятся. Я довольна. Храни их господь!

– Значит, хлебные корочки, супчик, – повторил мистер Фрэмптон, записывая в тетрадь.

– Иногда и мяском балуюсь, дитя мое, – добавила старуха и захихикала. Или, по крайней мере, я так бы определил этот звук. – Но в моем возрасте человек должен с осторожностью есть мясо, кишки-то уже не те, что в молодости. А то можно и осрамиться. Старость – не радость, милый…

– А какой табак ты куришь, Джейн? – спросил доктор Монардес.

– Какой попадется, – ответила старуха. – Всякий. Это моя единственная радость в жизни.

– Сколько трубочек в день ты выкуриваешь? – спросил мистер Фрэмптон, согнувшись над тетрадкой.

– Одну утром, потом еще одну, и еще одну, а иногда – и еще одну.

– А в какое время дня? – спросил мистер Фрэмптон.

– Откуда мне знать… Днем, – ответила старуха. – Как придется. Когда съем что-то, тогда и курю.

– В какое время дня ты ешь? – продолжил расспрашивать мистер Фрэмптон.

– Да днем, сынок. В обед, – ответила старуха. – Когда мне принесут, и если аппетит будет. В последнее время мне уж и есть-то не хочется.

– Джейн, – торжественно и в то же время прочувствованно начал доктор Монардес. Он поднялся с места, подошел к старухе, слегка нагнувшись из-за низкого потолка, и доверительно взял ее руки в свои. – Ты – живое свидетельство величественной силы табака, дарующего долголетие.

– Ты правду говоришь? – Джейн подняла глаза на доктора. – Не смеешься над старухой?

– Можешь быть уверена, – утвердительно кивнул доктор Монардес. – В силу своих целебных свойств табак удлинил твою жизнь на несколько десятилетий. Он и поддерживает твои силы.

– А если я перестану курить, то умру, что ли? – спросила старуха. – На этот ее вопрос доктор ответил не сразу. А мне показалось, что в ее голосе прозвучала какая-то надежда.

– Возможно, – поколебавшись, все же ответил ей доктор. – Но ты не торопись, живи. Умереть всегда успеешь.

– Дай-то бог! – вздохнула Джейн.

Доктор легонько похлопал ее по плечу, потом выпрямился (насколько это было возможно), повернулся к нам и сказал:

– Время раскланяться с доброй женщиной, сеньоры. Оставим ее отдыхать.

– Благодарствуйте, благодарствуйте, – закивала головой Джейн.

– Да, чуть не забыл, – сказал мистер Фрэмптон. Он вынул из внутреннего кармана футляр для курительных трубок – дорогой футляр из слоновой кости отличной работы, достал оттуда трубку и положил на столе рядом с принесенным нами табаком. – Мы же тебе привезли новую трубку.

На самом деле это была его собственная трубка из вереска.

– Благодарствуйте, благодарствуйте, – опять закивала головой Джейн.

Все направились к двери, я же немного отстал от остальных, обернулся назад и сказал:

– Меня зовут Гимараеш, я из Испании. Точнее, я из Португалии, но переехал в Испанию, а оттуда приехал в Англию.

Старуха молча смотрела на меня.

– Бабуля, я хочу тебе сказать, что ты – самая удивительная женщина, которую я когда-либо встречал. Я их много видел на нашей земле, повсюду, но… – Я махнул рукой. Сегодня слова явно не давались мне легко.

– Благодарствуйте, благодарствуйте, – повторила старуха, и я вышел, испытывая чувство облегчения.

На этом наш визит закончился. Весьма памятный визит. «Она курит дольше, чем ты живешь на этом свете, Гимараеш». Я спросил себя, а хотелось бы мне достичь такого долголетия с помощью табака? И если нет такого желания, то должен ли я напрочь от него отказаться? Нет, мне было бы неприятно. Ни так, и ни по-другому. Подобные мысли или подобие мыслей продолжали будоражить мой ум, пока мы возвращались обратно. Вокруг нас простирались заснеженные, голые, наводящие тоску поля. Впрочем, при этом доктор Монардес и мистер Фрэмптон чем-то были воодушевлены, и то же я мог сказать про себя. Странная штука – жизнь, а, Пелетье? И не радует тебя, и не хочешь с ней расстаться. И зовет она тебя, и отталкивает. Подобно горькому лекарству или сладкому напитку, после которого у тебя болит голова. Но как остановиться? Ты никогда не можешь остановиться. Да тебе и не хочется. И несет тебя вот так – через поля и через снега, словно какого-то Пелетье, словно некую Медузу, а мысли в голове – туда-сюда, словно косынка на ветру. И куда ты двигаешься, куда отправился, только дьяволу ведомо. Urbi et Orbi, amigo.