Текст книги "Заброшенный в природу"

Автор книги: Милен Русков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Кто знает, – возразил я, на этот раз абсолютно серьезно. – Если он начнет преследовать кого-то из этих людей, они много чего смогут о нем рассказать.

– Но доказать они ничего не смогут, – сказал доктор, – поскольку он не привлекает их средства, то и следов никаких нет. Самое плохое, что с ним может случиться, – он потеряет пост из-за подозрений. А вот для них все может кончиться весьма плачевно: их просто вздернут на виселице. Впрочем, – помолчав немного, продолжил доктор, – он наверняка о себе позаботился. Если кто-то серьезно начнет копать, то улики против него можно найти. Но, во-первых, нужно очень глубоко копать, а это не так легко, и обычно ничего из этого не выходит. Да и потом, кто станет этим заниматься? Тот, кому поручено это делать, наверное, тоже успел пробраться к кормушке, и угадай, чью сторону он примет – сеньора де Леки или того человека, который вступил с ним в спор. Чем больше над этим думать, тем сложнее выглядит дело.

– Да-а-а, – протянул я задумчиво и замолчал.

Некоторое время мы ехали молча, потом доктор достал две сигариллы и одну протянул мне. Мы закурили.

– Что случилось, сеньоры? – прокричал с облучка наш кучер Хесус, – что там треснуло?

– Ничего страшного, – ответил я. – Это трещат сигариллы.

Доктор выпустил изо рта несколько колечек дыма и проговорил: – Многие хотят быть такими, как сеньор де Лека, но немногим это удается. Об этом еще в Священном Писании сказано: много званных, но мало избранных. Кто-то не может из-за недостатка ума, отсутствия дисциплины или просто удачи.

– И все-таки странно, – заметил я, выдыхая дым кверху, – что испанцы столь верны какому-то корсиканцу. Для меня это курьезный случай, что-то вроде народной присказки.

– А кому им присягать на верность? Филиппу? Но разве Филиппа можно назвать испанцем? Все его родственники в Вене. Здесь нет испанцев, Гимараеш. Ты не испанец, де Лека не испанец, Филипп не испанец, даже я не испанец. Как я тебе говорил, мой отец – владелец книжного магазина в Генуе, а мать – еврейка. В Испании нет испанцев. Когда-то здесь жили мавры, но их прогнали. Сейчас живут кастильцы, андалусцы, каталонцы и другие, пришедшие неизвестно откуда. Но испанцев в Испании уже нет. Может быть, только конюхи – испанцы.

– Нет, конюхи, как правило, португальцы, – возразил я.

– В таком случае, нет ни одного, – заключил доктор Монардес.

– Но если это так, то и в Португалии нет португальцев. По тем же самым причинам, – немного помолчав, сказал я.

– Очень может быть, – ответил доктор.

– Да, но ведь я же – португалец!

– Или думаешь, что португалец, – миролюбиво кивнул доктор. – Люди постоянно выдумывают разные вещи, которые в большинстве своем не имеют смысла, и твой случай относится именно к таким.

– Сеньор, – сказал я, решив сменить тему. – А ведь вы – не патриот…

– О, нет, наоборот! Как раз я – большой патриот! – воскликнул доктор Монардес. Потом, немного помолчав, добавил: – Или являюсь таковым во всех практических смыслах этого слова, которые не противоречат здравому смыслу.

«Но как можно сочетать две эти вещи?» – хотел было спросить я, но вдруг подумал, что им вообще не обязательно сочетаться. Однако я уже открыл рот и потому сказал первое, что пришло в голову:

– Интересно, сеньор, как вам удалось сделать такую карьеру, будучи иностранцем?

– Гимараеш, – укоризненно посмотрел на меня доктор, – я тебе уже сто раз об этом рассказывал. Не заставляй меня думать, что ты тронулся умом.

– Да, я знаю о паразитах, но все не могу поверить, что своей великолепной карьерой вы обязаны только им. Такая солидная практика…

– А я никогда и не говорил, что это именно так. Ты, Гимараеш, вообще-то слушаешь меня, когда я говорю?

– Да, сеньор, слушаю, – со вздохом признался я. – Просто мне хочется разговаривать. Так время проходит быстрее…

– А, вот в чем дело… Паразиты – паразитами, дружок… И мне действительно пришлось много работать. Но если бы я не женился на дочери доктора Переса де Моралеса, то мог бы и по сей день копаться за ничтожную плату в задницах бедняков. Но доктор Моралес оставил мне солидную практику. И 3000 дукатов. Я был его помощником. Точно так же, как ты сейчас. Сожалею, что мои дочки уже замужем…

– Не беспокойтесь, сеньор, – поднял я руку вверх. – Мне бы усвоить ремесло, а остальное приложится.

– Раз ты так говоришь… – произнес доктор Монардес, – я рад, что ты так думаешь. В твоем положении это большой плюс. Ты же знаешь, где находится мой кабинет, – в доме на Калье-де-лас-Сьерпес. Но ты не знаешь, что когда-то он принадлежал доктору Моралесу.

– Ах, вот как? – искренне удивился я.

– Да. Я унаследовал его практику и, соответственно, ко мне перешел его кабинет, с тех пор дела идут по-другому. Теперь мои клиенты в большинстве своем – люди иного круга.

– Вижу, – подтвердил я. – Сандоваль, Эспиноса, сам король…

– Вот именно. И все-таки я бы не достиг какого-то особого финансового благополучия, если бы не занимался торговлей. Мой отец обладал острым чутьем в торговых делах, и это умение я унаследовал от него, как и любовь к чтению.

– Да, но вы добились гораздо большего, чем он.

– Верно, – согласился доктор Монардес. – Он ведь торговал книгами, не рабами. Работорговля – намного более выгодное дело, и надо признаться, что здесь мне очень повезло. В свое время Нуньес де Эррера предложил мне вместе с ним поставлять рабов в Новый Свет. Ты ведь видел Нуньеса де Эрреру, не так ли?

– Всего один раз, – сказал я. – Он тогда только что приехал из Панамы.

– Да, земля ему пухом. Хотя это может показаться странным для такого человека, как он, но Нуньес всегда тосковал по родине. Ностальгия его просто сжигала. Мне кажется, именно это и сократило ему дни, поскольку у него не было радостей в жизни. Только когда возвращался в Испанию, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Но это бывало очень редко, и ничего нельзя было изменить. В свое время, когда торговля разрослась, ему пришлось переехать в Панаму, что во многом облегчило его деятельность. Я же не смог уехать туда. У меня была практика здесь. Да и по правде говоря, из нас двоих именно он был настоящим торговцем. Начал с рабов, затем добавил золото и другие товары. Хочешь – верь, хочешь – не верь, Гимараеш, я хоть завтра могу отказаться от практики и только от торговли буду иметь достаточно средств, чтобы кормить, по крайней мере, сотню нищих в Севилье. И в большой степени я обязан этим сеньору Эррере. Тебе же я завещаю пресс для отжима масла из оливок, чтобы ты помнил меня добром. Он поможет тебе прокормить несколько человек…

– Сеньор, меня больше интересует торговля недвижимостью, которой вы занимаетесь, – ответил я.

– Можно было бы, – покачал головой доктор, – но это более рискованное дело. В свое время, когда Филипп объявил Севилью центральной таможней для всех товаров, прибывающих из Нового Света, город сильно разросся. Тогда многие хорошо зарабатывали на торговле домами, но сейчас все уже успокоилось и торговля замерла. Люди изменились. Раньше тот, кто сюда приезжал, сразу хотел купить себе дом или участок земли, на котором мог бы что-то построить. А теперь приезжают и спят прямо на улице, где ни попадя. Посмотри, что творится. Севилью заполонили нищие. Шляются по улицам толпами. Те, первые, что сюда приехали, были государственными чиновниками, купцами, достойными людьми. А нынешние – деревенские неудачники и всякая шваль.

– Но ваш друг Сервантес утверждает, что Севилья – это рай для нищих. Именно здесь обретаются самые упитанные, самые откормленные нищие, так он говорит.

– А, – махнул рукой доктор Монардес, – если слушать все, что он говорит… Наверное, эти россказни и привели его в тюрьму, где он сейчас сидит за кражи.

– Причем мелкие, – добавил я.

– Именно, – одобрительно кивнул головой доктор. – В противном случае я вообще не обратил бы внимания. Ведь это…

– Сеньоры, смотрите, Севилья, – раздался голос Хесуса, отлично знавшего дорогу.

Я выглянул в окошко кареты – действительно, вдали светилась огоньками Севилья. Огоньки были собраны группками, словно угольки в темном помещении. Чьем помещении? В силу какой причины? Помещении, принадлежавшем природе. Так, без всякой причины. Было бы странным увидеть неизвестно что в столь непроглядно темной ночи.

– Хесус, – неожиданно окликнул его доктор Монардес, – ты испанец?

– Разумеется, – ответил наш кучер. – Почему бы и нет!

– А откуда ты родом?

– Откуда я родом? Должно быть, из Севильи. Не знаю. Не помню.

– А отец твой откуда?

– Отец – совсем другое дело. Он прибыл из Святой земли, сеньор. Меня поэтому так и окрестили. Если бы я был женского пола, меня бы назвали Мария Иммакулата.

– Вот видишь, – повернулся доктор ко мне. – Ни одного. Ни одного…

Я хочу выразить благодарность доктору да Сильве за то, что он дал мне возможность высказаться откровенно. Etc.

Интересно, что вкладывают в слово «душа» разные там церковники, так называемые философы и прочие умники-пустомели? Что такое душа в их понимании? На этот вопрос они обычно дают сложные и непонятные ответы, ответы-головоломки. При этом рассчитывая на общее непонимание их мощного словоизвержения, дабы убедить вас в своей правоте. Умный человек, однако, очень скоро начинает замечать бессодержательность их речей и даже наивность, а также их абсолютное незнание человеческой природы. Доктор да Сильва уведомил меня, что в начале своего сочинения он отразил строго медицинский взгляд на так называемую «душу», заключающийся в том, что она, душа, является определенным видом взаимодействия и action pro function et junction четырех телесных соков и множества органов и прочее. Так что я не стану подробно рассуждать на эту тему. Отмечу только полную несостоятельность веры в существование души с точки зрения нормального здравого смысла. Взять хотя бы весь этот сброд, который можно увидеть на улицах Севильи, всех этих пьяниц, бандитов, пришлых португальцев, бродяг, чернорабочих, попрошаек, мошенников, убийц, безработных моряков, разную деревенщину и т. д. и т. п. Нам говорят, что у всех у них есть душа. Ладно, я готов это принять. Но потом нам говорят, что эта душа еще и бессмертна! Вот это уже слишком! Даже если следовать собственной логике этих людей, то получается бессмыслица. Но я – человек Ренессанса, гуманист. Подобных вещей я не приемлю! Из их слов следует, что Господь, как какой-то барахольщик, собирает и хранит все, что ему попадется под руку. Что за бред! Да нет же, говорят они, он не собирает их у себя, а посылает в ад, где они горят вечно. Вечно? Во-первых, смею заметить, это то же самое, то есть, эти никчемные, никому не нужные, безобразные, а порой и страшные души таким образом никуда не деваются. И если бы было так, то Вселенная очень бы скоро наполнилась этим отребьем и стала бы похожа на большую свалку. Во-вторых… Etc.

И еще. Они говорят, а фактически преподносят это как nativum dadenum, что каждая душа сама по себе имеет ценность. Но это верх глупости! Какую ценность может иметь душа убийцы? Или, если вы считаете такой аргумент крайностью, то разве можно назвать ценными души всего этого сброда, населяющего города, да и деревни тоже. И какую такую ценность имеет душа, так называемого «простого человека»? Никакой, скажу я вам. Если даже признать, что душа существует, то она бы походила на все остальное, что мы наблюдаем в природе и в мире, будь оно плохим или хорошим, ценным или не представляющим ценности, отличающимся друг от друга, как золото и уголь. Душа глупца была бы такой же, как он сам, то есть глупой, душа вора – вороватой и хитрой, душа бездарного человека – душой бездарной, душа нищего – нищей и т. д. и т. п.

Следовательно, мир был бы полон глупых, бездарных, бессмысленных и злых душ, никому не нужных и бесполезных, годящихся разве что только для свалки. Их было бы огромное множество, как и людей, которым они принадлежат. Неужели священники считают весь этот сброд Божьими созданиями? Это только еще раз доказывает, насколько ограниченны, а, может быть, лживы и лицемерны их собственные души. И раз уж природа освобождается от их тел после того, как они умрут, перемалывая и превращая в прах, так и Богу следовало бы избавляться от их душ, поскольку они не представляют никакой ценности. В Испании можно часто услышать: «Клянусь своей бессмертной душой!» Но такли уж бессмертна твоя душа? Скорее всего, дружок, твоя душа ничего не стоит и она абсолютно никому не нужна. Именно в этом и состоит их ошибка: они считают, что душа бесценна, и отсюда – целый ряд ошибочных выводов. А в действительности, душа, если она и существует, не может быть чем-то особенным – она вроде листьев на дереве, капель дождя, камней на дороге или травы в поле. Иными словами, она была бы обычной частью природы наряду со многим другим, что не занимает никакого особого места в ее системе, какое ей приписывают церковники и разные там философы, начиная со времен полоумного Платона, и до наших дней. Она была бы чем– то, не имеющим особого значения, просто частью большого природного цикла с естественным рождением и умиранием. И между прочим, хотя этот цикл повторяется, ничто и никогда не возвращается в том же виде, в каком оно существовало раньше, все это словоблудие. Если пришел твой час, то все кончено. Второй раз такого уже не будет. В природе действительно есть круговорот, но в его центре – не твоя так называемая «душа». Природа вращается вокруг самой себя.

А Платон и вправду был безумцем. Читателю достаточно ознакомиться с его описанием жизни в Афинах времен Атлантиды, чтобы понять: он строил свои сочинения на выдумках, приходивших ему в голову, хотя, надо сказать, более или менее связных. И воспринимать всерьез его выдумки и бред – большая, нелепая ошибка. Если бы все его произведения вдруг исчезли, человечество от этого ничего бы не потеряло. Впрочем, я считаю, что человечество ничего бы не потеряло, если бы оно само вдруг исчезло. Человечество не сломить, и это называется гуманизм. Но Платон нанес ему колоссальный вред. Именно с него началось то ошибочное понимание человека и его природы, на котором зиждется вся эта бессмысленная болтовня о душе. Я не стану подробно рассуждать об этом, только скажу, что с медицинской точки зрения человек – всего лишь биологический вид, один из множества, обладающий некоторыми способностями, отличающими его от других животных, но, в сущности, по своему устройству полностью соответствующий их природе, которая гораздо более разнообразна, чем мы себе представляем. Не каждый гуманист вам это скажет, но человек – всего-навсего просто труба. И таковыми являются все биологические виды, за исключением минералов и растений. Человек – просто одно из этих существ. Труба, через которую проходит природа – в один конец входит, а из другого – выходит. Это один из способов, с помощью которого она осуществляет круговорот, то есть находится в постоянном движении. (Спешу добавить, что тут напрашивается иное предположение, а именно: природа является той трубой, через которую проходит человек, – с одной стороны входит, с другой – выходит! Но это предположение ошибочно! Вообще-то, все вещи своей очевидностью в корне неверны. Самое жалкое и обычное нечто – ближе всего к истине). Какая душа? Какое бессмертие? Они хоть слышат то, о чем говорят? Взять хотя бы поросенка, которого поглощают на Рождество Христово. Неужели у него есть душа? И так ли уж трудно, связывая два эти понятия, доказать, какая бессмыслица заполняет их умы – есть ли душа у поросенка и бессмертна ли она? Так нет же! Они считают себя особенными, отличающимися от всех других. Несмотря на то, что сами живут, как свиньи, зачастую совершая гораздо более страшные, уродливые и бессмысленные поступки, чем эти добродушные животные. И, разумеется, все они – гораздо более ненасытны и суетны. Люди – самое страшное животное, говорю я вам, и неслучайно именно они властвуют в этом мире. Etc.

3. ДЛЯ ПРИЯТНОГО ВРЕМЯПРЕПРОВОЖДЕНИЯ

Поскольку я опасаюсь, что читателю, возможно, наскучили разные медицинские подробности, которыми изобилует этот опус, или, по крайней мере, будет изобиловать, я предложу ему развеяться, рассказав о нашем с доктором Монардесом посещении Англии, куда мы отправились по приглашению уже упомянутого сеньора Фрэмптона. В свое время сеньор Фрэмптон покинул Кадис на одном из кораблей доктора Монардеса и Нуньеса де Эрреры, перевозившем рабов, и с тех пор чувствовал себя у него в долгу.

Приятным летним днем мы вышли из Кадиса на каравелле «Игиена». Перед нами расстилался Океанус окциденталис.[2]2
  Океанус окциденталис (Западный океан) – древнее название Атлантического океана. Современное название известно с 1507 г.


[Закрыть] Справа оставалась освещенная солнцем Коста-де-ла-Лус.

– Дураки, которые зачитываются Платоном, с давних пор заняты поисками Атлантиды, – заметил доктор Монардес, усевшись в плетеное кресло на палубе с книгой в руках и скрестив ноги на куче корабельных канатов. – А она здесь, прямо у них перед глазами.

Я осмотрелся вокруг: Коста-де-ла-Лус, Океанус окциденталис, портовый остров, каравелла «Игиена», доктор Монардес.

– В каком смысле? – с недоумением спросил я.

– В том смысле, что речь идет о Кадисе. Этот остров в свое время назывался Гадера. И имя города связано с ним. Сначала это был Гадиз, потом Гадес, а впоследствии Кадис. Сейчас это Исла де Кадис. О нем идет речь. Он лежит за Гераклитовыми столбами.

Заметив мой недоверчивый взгляд, доктор Монардес сказал: – Эта земля очень древняя, Гимараеш, это Андалусия. Здесь люди живут, можно сказать, с первых дней сотворения мира. В Англии, куда мы сейчас направляемся, еще ветер свистел между холмами, а здесь уже были людские поселения.

– Да разве же это люди! – хмыкнул я презрительно. – Страшно сказать! Обезьяны, дикари!

– Лучше уж обезьяны и дикари, чем ветер, дующий в задницу, – рассудительно возразил доктор Монардес. – А ты знаешь, дружок, что во дворе одного из своих домов, у реки Гвадалквивир, я однажды нашел древние глиняные сосуды. Напомни мне когда-нибудь, чтобы я тебе их показал.

– Обязательно, – заверил я его, зная, что говорю неправду. Вряд ли найдется что-то, что интересует меня меньше, чем древние глиняные черепки. Доктор Монардес, хоть и великий врач, не был лишен слабостей, подобно любому человеку (но не каждый человек становится великим врачом).

Некоторое время мы ехали молча, но потом доктор оторвался от книги, которую читал, и с раздражением сказал:

– Слушай, что пишет один простак из северных земель: «Часто смеяться и много любить; иметь успех среди интеллектуалов; завоевывать внимание к себе со стороны честных критиков; ценить прекрасное; отдавать всего себя чему-то; оставить мир после себя чуть-чуть лучше».[3]3
  Неточная цитата из эссе Ральфа Уолдо Эмерсона (1803–1882) «О природе».


[Закрыть]

В следующий миг доктор неожиданно резко захлопнул книгу и швырнул ее в море, выкрикнув вслед: – Глупец! Успех – это быть богатым и обладать идеальным физическим здоровьем. Богатым и здоровым! Только это и ничего другого! Нет сил больше терпеть это пустозвонство! – обратился ко мне доктор Монардес. – Чешут языками, лгут себе и другим, якобы они – нечто иное, а не самые обычные неудачники, и эту ложь называют «философией».

Произнеся это, он снова повернулся лицом к морю и продолжил: – Все сочинения нужно скормить рыбам. Глядишь, какая-то из них и заговорила бы мудро.

Я засмеялся и сказал:

– Вроде золотой рыбки, сеньор…

– Золотой? Ни в коем случае! – возразил доктор Монардес. – Она была бы глиняной.

– Но зачем вы читаете столь досадных авторов, сеньор? Читайте Рабле! Вот поистине великий писатель!

– Что дает тебе основание так думать? – спросил доктор Монардес, поскольку избегал читать подобного рода литературу и испытывал к ней презрение.

– Потому что он – медик, как и мы, – ответил я. – Три его первых книги изъяты, а четвертая запрещена парламентом.

– Ничего удивительного, – кивнул доктор. – Что представляет собой парламент? Это место, где собираются представители провинций. Чего можно от них ожидать, кроме наглого сочетания глупости и жульничества? Слава богу, что в Испании нет подобной мерзости!

– А из поэтов, – продолжил я вдохновенно, – самый великий – Пелетье дю Ман. Какая прекрасная о поэзия! Его книга «L’Amour des amours» – это цикл сонетов, за которыми следуют стихи о метеоритах, планетах и небесах. Кто-нибудь другой написал такую книгу? Никто!

– Действительно, – согласился доктор. – Но ты удивляешь меня, Гимараеш. Я думал, что тебя интересует только медицина.

– Так и есть. А подобные книги я читаю в свободное время, если они попадаются мне в руки. А вы себя зачем истязаете этими замороченными глупцами?

– Поскольку я человек Ренессанса и гуманист, – ответил доктор. – Я должен их читать.

– Ренессанс… Гуманист… Кого это интересует? – сказал я. – Вы, сеньор, человек богатый, многого добились в жизни, сделали карьеру. Зачем вам этот Ренессанс и гуманизм?

– А это дань моде, дружок, большая сила, словно крылатая птица. Это намного важнее, чем ты, должно быть, себе представляешь. Наверное, мне следовало тебе разъяснить кое-что для правильного понимания данного вопроса, дабы в один прекрасный день ты не упрекнул меня в том, что я научил тебя многим вещам, а этому – нет. Тебе, Гимараеш, следует научиться различать два вида модных тенденций. Одни из них – однодневки: утром появляются, а к вечеру о них уже забывают. Но другие дают результат лишь спустя какое-то время. И если ты хочешь добиться в жизни чего-то большего, ты должен научиться распознавать и придерживаться только их. Возможно, завтра никто не станет придавать значение тому, богат ты или беден, добился ты успехов в медицине или нет. Единственное, что будет иметь значение, так это то, являешься ли ты гуманистом и человеком Ренессанса.

– Да какая разница, что будет иметь значение завтра? – отмахнулся я. – Carpe diem. Лови момент сегодня. А что будет завтра – неведомо, как говорят арабы.

– Ну да, так они говорят, а видишь, что с ними сталось, – ответил доктор, указав сначала на берег Андалусии, а потом на африканский берег. – Завтрашний день непременно наступит, не сомневайся. Так всегда происходит.

Я не был в этом убежден, но предпочел промолчать. Меня и без того уже выворачивало наизнанку.

– Если тебя будет рвать, – сказал доктор Монардес, – будь осторожен. – И он указал мне на корабельный борт рядом с собой. – Это тот самый гвоздь, на который напоролся Васко да Герейра.

– Да что вы! – удивился я. – Он до сих пор здесь?

– В Испании, дружок, никогда ничего не теряется, – глубокомысленно произнес доктор и отправился к себе в каюту.

Англичане – приятные люди, хотя, возможно, и немного глуповаты. Во всяком случае, они мне кажутся глупее испанцев, быть может, и португальцев, да даже и неотесанных болгар, хотя последнее я утверждать не берусь. Чтобы казаться умными, они беспрерывно соревнуются в остроумии, хотя юмор у них довольно тривиальный. Можно сказать, что они прямо-таки излучают серую посредственность. Но я предпочитаю их испанцам. Испания, залитая солнцем, как бы купающаяся в свете, по сути, очень мрачная и горькая страна, а Англия, окутанная туманом и залитая дождем, выглядит зеленой и веселой. Во всяком случае, гораздо более мягкой и ласковой. Англичанину ты многое можешь сказать, и он продолжит строить из себя умника и упражняться в остроумии, а испанец, не говоря ни слова, просто набросится на тебя с ножом. Он считает это чувством гордости, но я – иностранец и отлично понимаю, что к чему. Это больное честолюбие, огромная самовлюбленность и вспыльчивость. С испанцем нужно держать ухо востро. Он опасен, и даже когда проявляет сердечность, его нельзя назвать веселым.

А англичане – люди веселые. Это мне особенно импонирует, так как я большой любитель бурлеска. Как говорит доктор Монардес, то, что в Испании считается бурлеском, в Англии воспринимают как трагедию. И это действительно так. В Испании ты не увидишь подобное английскому бурлеску. В Англии театр процветает, бурлески идут на всех сценах. Лопе де Вега у них считается комиком! Да какой же он комик?! Надо приехать в Англию, чтобы понять, что значит бурлеск или фарс!

Сеньор Фрэмптон познакомил нас с неким господином по имени Бен, который оказался человеком известным и большим знатоком театра, любителем комедии, в особенности, бурлеска. Он-то и поводил нас по театрам. Вчера, например, мы были в «Глобусе» и смотрели трагедию. Я не против трагедий, потому что, как я уже сказал, английские трагедии подобны испанским бурлескам. Человек всегда может проводить время весело и с толком, независимо от того, что он смотрит.

Поскольку нас тут считают талантами, мы уселись на боковых стульях прямо на сцене. Согласно здешним представлениям, талант – это человек, который, как сказал Бен Джонсон, приведший нас в театр «Глобус», одет в красивые одежды, у него красивой формы ноги, белые руки, завитые волосы, ухоженная борода, есть шпага и шесть пенсов, чтобы заплатить за это место. Мы отвечали почти всем этим требованиям и прежде всего – последнему.

Между прочим, здесь все таланты курят, правда, трубки. Это дань плебейскому обычаю, который они переняли у анабаптистов – мошенников-голландцев. Только мы с доктором Монардесом курим сигариллы. Поэтому сразу, как только мы вошли, слуги поставили на столики перед нами по одной свече. Все стали раскуривать трубки, а мы с доктором Монардесом – сигариллы. Тем временем действие началось. Мы были окутаны клубами дыма, над партером тоже стелился дым, поскольку и там многие закурили трубки. За ароматными клубами я почти не видел артистов, хотя отлично их слышал.

– Наш храбрый Гамлет убил Фортинбраса, – донеслось до меня со сцены, и я напряг глаза, чтобы увидеть происходящее, но сумел разглядеть лишь две фигуры, которые что-то говорили, объятые клубами дыма, точно ангелы, спустившиеся на землю.

В этот момент кто-то похлопал меня по спине. Я обернулся и увидел прислужника.

– Хотите фундук, сеньор? Яблоки, орехи?

– Мне – яблоки и фундук, – сказал сеньор Джонсон, сидевший рядом.

– Мне тоже, – сказал я.

– Слушай, Гамлет, идет молва, что я, уснув в саду, ужален был змеей; так ухо Дании поддельной басней о моей кончине обмануто[4]4
  Здесь и далее цитаты из «Гамлета» в переводе М. Лозинского.


[Закрыть] – донеслось до меня в этот момент…

Но я не видел на сцене никакой женщины.

– Кто такая Дания? – обратился я к сеньору Джонсону.

Дания… Это… Ай, не все ли равно… – махнул он рукой, раскуривая трубку и с наслаждением затягиваясь ароматным дымом. – Клянусь вот этой свечой, я не понимаю тех ненормальных, которые пришли, чтобы смотреть игру этих олухов, играющих, как продажные корабельные девки… (Надо заметить, что так Джонсон выражался везде, куда бы мы ни приходили). – Хорошо, хоть тут не поют, – продолжил он. – Их музыка отвратительна… Уши вянут слушать… А их монологи… жалкая картина, как и те люди, которые их пишут… несчастные поэты… Клянусь дымом, что если бы не табак… сдается мне… смрад, исходящий от них, просто бы отравил меня… я бы не решился даже приблизиться к двери театра…

С этими словами он вынул трубку изо рта и сжевал несколько орешков.

Лучше посетить пятнадцать тюрем или пару десятков больниц, чем хоть раз рискнуть близко подойти к этим артистам. Хотите еще орешков, сеньор?

– Нет, спасибо, – ответил я. – У меня есть.

В этот момент я услышал:

– Офелия? – В твоих молитвах, нимфа, всё, чем я грешен, помяни.

Я пристально всмотрелся в табачный туман и увидел неясные очертания женской фигуры, робко приближающейся к мужчине, который сказал эту фразу. В этот момент я едва не простился с жизнью. Сплюнув на пол и повернувшись к сеньору Джонсону, чтобы что-то ему сказать, я чуть было не напоролся на шпагу, кончик которой, к счастью, венчала долька яблока. Насколько я понял, какой-то тип наколол яблоко и решил дать его человеку, сидевшему по другую сторону от доктора Монардеса, при этом ему пришлось протянуть его через сеньора Джонсона и еще одного зрителя.

– Эй, приятель, ты чуть было не продырявил меня, – выкрикнул я.

– Тысячу извинений, сэр, – прокричал он мне в ответ. – Это мистеру Перки, что рядом с вами.

Я отпрянул назад, и в тот же миг мистер Перки, в свою очередь, протянул в обратном направлении шпагу, на которую был насажен, как мне показалось, кусочек потрошков. В первый момент я было решил, что из-за дыма мои глаза плохо видят, но поскольку шпага прошла прямо у меня перед носом, я уловил характерный запах, а потом заметил, что и доктор Монардес держит в одной руке сигариллу, а другой сжимает свой испанский нож, на который также были насажены потрошки. Доктор невозмутимо ел их, не сказав мне об этом ни слова.

– Откуда взялись эти потрошки? – спросил я Бена.

– Слуги принесли. По два пенса. Хочешь?

– Не откажусь, – ответил я.

– Эй, парень, – выкрикнул сеньор Джонсон и поднял руку.

– Кто меня зовет? – послышался голос из клубов табачного дыма.

– Подойди сюда… Сюда, – прокричал Бен.

– …таков вопрос. Что благородней духом – покоряться пращам и стрелам яростной судьбы, иль ополчасъ на море смут сразить их противоборством? Умереть, уснуть…

– Нет, нет, не покоряйся! Борись! – выкрикнул мистер Перки. Сеньор Джонсон пронзительно свистнул. Спустя мгновенье свистел уже весь зал. Я тоже свистнул. И партер отозвался свистом. Тот, на сцене, продолжал говорить, но слов было не разобрать. Потом откуда-то донеслось улюлюканье. И все стали улюлюкать. Вдруг из партера послышался рев истинного левиафана:

Тут же несколько человек в партере поддержали его. Затем заревел весь партер. В среде талантов также послышались голоса:

– Уууу! Уууу!

– Уууу! Уууу! – закричал и я.

– Кто там меня звал? – раздался чей-то голос, и словно сама Судьба заставила меня повернуться, так как обладатель этого голоса уже собирался уходить.

– Сюда, сюда, – выкрикнул я и поднял руку вверх. Разносчик меня заметил и наклонился ко мне над столиком. – Мне немного потрошков, – выкрикнул я ему.

– Сейчас, сэр, – прокричал он мне в ответ и растворился в дыму, словно дух святого Санчо в Каса-де-лас-Торресе, или святого Ансельма в Малаге, или святого Николая Чудотворца в Сьерра-Бланке. В Испании полно привидений, которые постоянно исчезают.

А публика тем временем стала топать ногами. Продолжая кричать, я тоже затопал. Тут кто-то потряс меня за плечо. Это был доктор Монардес.

– Гимараеш, – крикнул он мне прямо в ухо, – у тебя еще есть сигариллы?

– Уууу! – закивал я утвердительно, продолжая кричать. Сунув руку во внутренний карман, я достал одну сигариллу и через плечо протянул ее доктору.

– Дай тебе бог здоровья! – поблагодарил доктор.

– Увы, бедный Йорик, – послышалось со сцены, когда шум немного стих. -Я знал его, Горацио!

– И я его знал, – выкрикнул мистер Перки. Все засмеялись.

Между тем слуга принес мне потрошки, от которых исходил божественный запах. Мне захотелось попробовать, как это – передавать еду с помощью шпаги. Я попросил шпагу у мистера Джонсона, наколол на нее кусочек и протянул через доктора Монардеса мистеру Перки: