Текст книги "Заброшенный в природу"

Автор книги: Милен Русков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

– А ничего не происходит, – покачал головой доктор Бернард и улыбнулся. – Ничего не происходит.

При этом он вынул из внутреннего кармана золотую цепь, пристегнул ее к ошейнику задремавшего Берганцы, потом ласково похлопал его по голове и сказал:

– Пошли, Берганца, пошли, дружок! Нам пора. Берганца неуклюже поднялся, широко зевнув.

И в этот момент мы услышали какой-то топот по аллее, звон металла или чего-то подобного, что вызвало, по крайней мере, у меня неясное чувство тревоги. Спустя некоторое время мы увидели пятерых командоров, которых сопровождал бледный как полотно Хесус. Сопровождал – не совсем точное слово, ибо один из командоров, огромный малый, выглядевший еще более огромным из-за брони, которая покрывала все его тело, волочил за собой Хесуса, держа его за воротник, а Хесус мелко перебирал ногами, едва доставая до земли. Наверное, он получил приказ отвести их к нам. Не вдаваясь в детали, я хочу лишь сказать, что все командоры выглядели очень внушительно в своей блестящей броне и с алебардами в руках. Слева на груди у них была выгравирована большая буква «L» – знак дюка де Леона.

– А, вот и вы, сеньор, – обратился один из них к доктору Бернарду – Мы уже было подумали, не случилось ли чего, так как вы здорово задержались. Но смотри-ка ты, ведь это же Берганца! – радостно воскликнул он, сообразив, что за собаку видит перед собой.

– Да, сеньоры. Я счастлив сообщить вам, что наши поиски увенчались успехом и что в доме моего друга доктора Монардеса я чувствую себя в полной безопасности. Ваши опасения неоправданы. Однако все хорошо, что хорошо кончается. К тому же, можете отпустить этого несчастного.

Высокий командор отпустил Хесуса и даже дружески похлопал его по голове металлической перчаткой. Не знаю, может, я не прав, но в тот миг мне показалось, что в голове у Хесуса зазвенело. Во всяком случае, бедный Хесус выглядел очень плохо. Раньше я его таким никогда не видел.

– Хесус, ты почему не позвал нас? Мы бы им крикнули…

– А… – промычал он в ответ сдавленным голосом. – Я не мог.

– Сеньоры, – сказал доктор Бернард, пожимая нам руки. – Сердечно благодарю вас за поистине неоценимое содействие. Без вашей помощи мы не смогли бы отыскать Берганцу. Я убежден, что Его Величество высоко оценит вашу услугу.

После этого мы проводили доктора Бернарда до калитки, обсуждая невероятную жару в Андалусии, помогли ему забраться в карету, при этом пес отчаянно сопротивлялся, потом долго махали ему рукой, пока карета не скрылась из виду. Для командоров предназначалась другая повозка. Перед тем, как уехать, к нам подошел тот, что разговаривал с нами в саду, и сказал:

– Сеньор Монардес, для меня большая честь познакомиться с таким великим врачом, как вы. Меня зовут капитан Альварес, королевский гвардеец. Когда-то вы вылечили мою сестру. В то время мы жили в Форментере де Леоне. Он стянул с руки металлическую перчатку и протянул доктору руку.

– А, да, припоминаю, – ответил любезно доктор, пожимая ему руку. Смею утверждать, что я хорошо знаю доктора Монардеса и, судя по его уверенному и сердечному ответу, мог бы побиться об заклад, что доктор вообще не помнил, о ком идет речь. – Как себя чувствует ваша милая сестра?

– Благодарю вас, сеньор, отлично, – ответил капитан Альварес, весело рассмеявшись. – Она замужем за дюком де Леоном.

– Вот как, – удивился доктор.

Сегодня на его долю выпало много неожиданностей, подумалось мне.

– Сеньор, – продолжил капитан. – Мне хотелось бы поблагодарить вас за оказанную помощь и от имени короля тоже.

– Для меня большая честь оказать услугу королю, – ответил доктор Монардес. – Прошу передать наилучшие пожелания и дюку де Леону.

– Непременно, сеньор, – ответил капитан. Затем он отдал нам честь, поднялся в длинную повозку, предназначенную для командоров, которая тут же отправилась вслед за каретой королевского врача.

Мы с доктором оставались на улице, пока повозка не скрылась из виду, потом вернулись в сад. Доктор молча шел немного впереди, глядя в землю. Я не знал, чего от него ждать. Но доктор вдруг покачал головой и засмеялся. Потом еще раз покачал головой и снова засмеялся. Я тоже улыбнулся. Доктор обернулся, чтобы удостовериться, иду ли я следом. Встретив мой взгляд, он опять весело засмеялся и пошел вперед, время от времени качая головой.

У колодца мы увидели Хесуса, который прыскал себе в лицо водой.

– Эй, Хесус, – шутливо бросил ему доктор. – Обмочил штаны со страху?

– Убрались уже? – спросил Хесус. Он сделал шаг в сторону и посмотрел вдаль.

– Не век же им здесь торчать, – ответил доктор. Однако произнеся это, он остановился и оглянулся назад. Я тоже обернулся. Разумеется, никого не было.

– Сукины дети! – вскричал Хесус. – Дармоеды! Не пашут, не сеют, не работают, только жрут, как свиньи. А кто их кормит? Народ их кормит! Я их кормлю! – выкрикивал он, драматическим жестом ударяя себя кулаком в грудь, прикрытую старенькой, потертой нижней рубахой.

Доктор засмеялся.

– Ты лучше корми их добровольно, а то они придут к тебе в дом и съедят все, – сказал он. – Может, и тебя съедят. Могут даже стены съесть. И купи себе новую одежду, – добавил он, проходя мимо Хесуса. – Нельзя, чтобы возничий доктора Монардеса ходил в рванье, словно цыган. Приходи завтра, я дам тебе денег на новую одежду.

– Завтра, сеньор? – отозвался Хесус, сообразив, что к чему. Иногда он был на это способен.

– Ладно, можно и сегодня, – доктор остановился, достал из кармана кошелек и отсчитал ему в руку несколько монет. – Ладно, ладно, не стоит, – махнул он рукой, когда Хесус открыл рот, чтобы выразить благодарность. – Гимараеш, – обратился он ко мне, – я пойду прилягу. Не думаю, что появится еще кто-нибудь, но если это все случится, скажи, чтобы пришел завтра. О чем бы ни шла речь. Даже если небо вдруг соберется падать.

– Хорошо, сеньор. Можете на меня рассчитывать, – ответил я.

Доктор поднялся по ступенькам в дом и закрыл за собой дверь.

Я подошел к Хесусу и обнял его за плечи.

– Хесус, ты болван, но я еще глупее тебя.

– Нет, сеньор, вот этому я никогда не поверю, – любезно ответил Хесус.

– Именно так, – повторил я. – Проклятая Португалия. В Португалии все дураки.

– Гм, – произнес Хесус задумчиво.

– Понимаешь, это буквально разлито в воздухе. И если ты, как и я, вырос там, то не можешь не заразиться.

– Гм, – снова повторил Хесус.

– Да, длинный язык – короткий ум, – задумчиво произнес я…

– Слушай, Хесус, – сказал я потом, бросив взгляд на темный дом доктора Монардеса. – Я думаю прогуляться до таверны дона Педро, пропустить стаканчик-другой. Если кто-то появится, скажи, чтобы пришел завтра.

– Но, сеньор, я тоже думал немного прогуляться… Так что не знаю…

– Нет, ты никуда не ходи, не стоит, – запротестовал я. – Я тебя хорошо знаю, да и ты себя знаешь тоже. Завернешь в какую-нибудь таверну и истратишь все деньги, а завтра доктор потребует отчет, где твоя новая одежда…Ты представляешь, что будет?

– Будет плохо, – ответил Хесус.

– Вот именно, – подтвердил я. – Так что тебе сегодня лучше побыть здесь. И если кто-нибудь придет, отправь его восвояси.

– Но сеньор… мне не хочется оставаться одному, – возразил Хесус. У меня даже мелькнула мысль, а не остаться ли мне, а Хесуса отправить домой, к жене, или вместе с ним пойти в таверну дона Педро, но тут он сказал: – Ладно, сеньор, я останусь.

– Вот и отлично, – обрадовался я и отправился по темной аллее – сначала медленно, а потом все больше ускоряя шаг. Уже почти стемнело. Когда я дошел до Калье-де-лас-Сьерпес, в городе уже зажигали уличные фонари.

Мне нужно было обдумать случившееся и сделать вывод. Хотя я не был особенно уверен, что это имеет смысл, – подобные вещи случаются только раз в жизни. Золотая птичка садится тебе на плечо. И в тот же миг ты говоришь какую-то глупость. Птичка тут же вспархивает с плеча. Прощай, Гимараеш да Сильва, прощай, глупый недотепа, ты меня больше никогда не увидишь… Из всего этого нужно сделать вывод. Но какой?

Что-то очень важное должно было родиться в моей голове в тот миг… Но что? И где же оно? Сколько я ни перебирал содержимое своей памяти, я не мог обнаружить там ничего существенного. И вот тут меня осенила важная мысль. Точнее, не в тот же самый миг, а уже позднее, вечером, когда я, пошатываясь, возвращался домой по улицам Севильи. Но так всегда и бывает: умные мысли приходят тебе в голову, когда ты меньше всего их ждешь. А мне вдруг стукнуло, что я могу сделаться ветеринарным врачом и лечить животных с помощью табака. В этой области почти не было конкуренции. Один-единственный доктор Дувар, которого прозвали Пабло-неудачник. А ведь по селам было много животных. Никто не лечил их с помощью табака, хотя в принципе было известно, что от некоторых болезней табак животным определенно помогает. Он может лечить их и от тех болезней, которыми страдают люди. Почему бы нет? Эта мысль показалась мне гениальной. Но на следующее утро, когда я проснулся, она уже не казалась мне такой гениальной, как накануне. Я даже подумал: «Ну вот, решил было сделать вывод – и что!» И вправду, ничего особенного, если учесть, какие обстоятельства этому предшествовали. Ну да, при дневном свете все выглядит по-иному, все бледнеет! Но потом, когда я вновь задумался, то постепенно изменил точку зрения. По сути, идея была неплохая. Я мог хотя бы попробовать, и, если окажется, что я нащупал правильную линию, я мог бы стать знаменитым и богатым. Даже не было нужды лечить животных от всех болезней. Я разузнал – через доктора Монардеса и других – некоторые подробности о положении в этой области. Оказалось, что во всех случаях, когда требовалась помощь ветеринара, это было связано с открытой раной – переломом, порезом, укусом, или если животное напорется на что-нибудь. Да, эта область медицины невероятно отстала. И в подобных случаях ветеринары всегда использовали одно и то же средство: сулему, или, говоря попросту, крысиный яд. Из-за частого употребления он страшно возрос в цене, сами животные стоили намного дешевле, поэтому крестьяне звали ветеринара лишь тогда, когда животное было для них очень ценным, а так старались вылечить его сами. Потому животное либо погибало, либо оставалось хромым.

Я рассказал доктору Монардесу о своих соображениях и спросил, действительно ли табак может излечивать раны животных. Он подтвердил, что почти уверен в этом. И в тех редких случаях, когда табак использовали с этой целью, результаты были хорошими. Доктор одобрил мою идею и обещал помочь, рассказывая в селах, через которые мы будем проезжать, о том, что я лечу животных. Он даже согласился давать свой адрес тем, кто проявит интерес, чтобы можно было в случае необходимости позвать меня. Доктор предложил (впервые!) предоставлять мне, когда нужно, карету с Хесусом, который купил себе новую одежду – красную сверху донизу – и крестьяне принимали его за цыгана, танцующего фламенко. А в тех случаях, когда карета будет занята, доктор обещал мне давать взаймы двадцать дукатов (без процентов!), чтобы я мог нанять другую карету, если придется ехать по вызову. Единственным условием, которое он мне ставил, было, чтобы я не привлекал к лечению его самого, ибо считал это для себя постыдным. Могли пойти слухи, что он обеднел или что-либо подобное, а это, конечно же, не соответствовало истине.

Моим первым клиентом был крестьянин Хосе из Дос-Эрманаса. Мы с доктором заехали туда по вызову, прежде чем продолжить путь к другому больному в Алькала-де-Гуадаиру. И пока мы громко сообщали на площади в Эрманасе, что я лечу животных, появился этот Хосе и сообщил, что его корова напоролась на острую ограду, которую непонятно почему собиралась перескочить. Доктор отпустил меня к Хосе, дав последние напутствия, как лечить раны с помощью табака, и пожелал успеха. Он с Хесусом собирался продолжить путь далее, к Алькала-де-Гуадаире, а вечером они собирались заехать за мной в Эрманас. Я взял мешочек с табаком, некоторые инструменты и отправился к Хосе. Корова распорола себе брюхо. Чтобы остановить кровотечение, хозяин покрыл рану ореховыми листьями, но это не помогло – листья почернели от крови и на них было страшно смотреть. Корова лежала на боку, обессиленная от боли, а вокруг нее суетились дети Хосе. Хотя она выглядела слабой, я хорошо знал, что как только начну обрабатывать рану, она может впасть в буйство. Поэтому мы позвали на помощь еще двух соседей и даже привязали ее задние ноги к столбу, чтобы она не вскочила и не лягнула кого-нибудь. Я приготовил отвар из табака и, когда все было готово, приступил к обработке раны. Здесь я опущу подробности, скажу только, что все прошло более чем успешно. Разумеется, целебный эффект табака должен был проявиться лишь на следующий день, и лечение следовало продолжать по меньшей мере неделю, но первые признаки улучшения были заметны сразу. Кровотечение остановилось, а табачные листья стали вытягивать из раны грязь. Мы это сразу заметили, когда меняли листья и покрывали рану свежими. Корова явно успокоилась. Вообще, все пошло хорошо.

«Начинаю новую жизнь, – подумал я, пока курил сигариллу во дворе перед хлевом. – Сегодня, 5 июля 1586 года, я начинаю новую жизнь».

Хосе заплатил мне лишь половину денег, которые ему пришлось бы отдать за сулему, но даже эта сумма была для меня огромной прибылью. Я оставил Хосе табачный сок и достаточно листьев, чтобы он мог менять их на ране. Это произвело на него столь сильное впечатление, что он тут же привел хромого осла с загноившимися ранами на ногах, а также больного чесоткой пса со струпьями на шее. Я излечил и их. Хосе крутился около меня, непрестанно цокал языком и длинно ругался, но его ругань выражала высшую степень удовлетворения. Обычно крестьяне произносят цветистые выражения лишь до половины, а потом смачно сплевывают сквозь зубы. Однако Хосе, как я уже сказал, был сильно впечатлен.

– Так значит, сеньор, вот этот, как его, этот табак может лечить все болезни? Ах ты… так его растак…

– Абсолютно все, Хосе, даже не сомневайся, – заверил я его. – Это великое новое лекарство. Из Индий. Все эти раны – для него плевое дело. Он даже может быть противоядием от отвара, которым пользуются стрелки из арбалета.

– Конечно, конечно, сеньор… А что это за отвар?

– Долго объяснять, – махнул я рукой. – Это все тонкости фармакологии. На черта они тебе сдались?

– Да, да, сеньор, – согласился Хосе.

Крестьяне любят повторять «Да, да, сеньор». Хотя язык у них грубый и некультурный, в сущности, они кроткие и послушные люди. Мне думается, что именно поэтому многие поступают с ними как заблагорассудится. Но надо заметить, что эти добродушные люди, если забрать у них теленка или переместить забор на один метр, разорвут тебя в клочья, даже не задумавшись. Это особые люди, немного чокнутые. Если бы я не знал из книг по медицине, что все люди относятся к одному и тому же виду приматов, что, скажем, городские жители Севильи и Мадрида и эти вот крестьяне принадлежат к одной и той же расе, я бы здорово усомнился. Разумеется, внешне они очень схожи, но ведь это еще не доказательство. Конь и мул, например, тоже похожи, но относятся к разным видам. И я бы привел этот пример в подтверждение своего сомнения. Однако благодаря медицине я с точностью знаю, что речь идет об одних и тех же существах. Что ни говори, а образование имеет свои преимущества. Конечно, не очень значительные, но все же. А если других нет, как часто бывает, то и это годится.

Когда я закончил у Хосе, меня позвали к себе несколько его соседей, потому что и у них имелись больные животные, а цена моего лечения табаком была настолько выгоднее лечения сулемой, что крестьяне не могли устоять, хотя по природе своей были довольно прижимисты. Я пообещал им, что вскоре непременно приеду снова, и заторопился на площадь, где по дороге домой меня должны были забрать доктор и Хесус. Наступил вечер, они меня уже ждали. Доктор ни слова не сказал по поводу моего опоздания, а стал подробно спрашивать, как прошел день, что я делал, и моим рассказом остался явно доволен. Он даже разрешил мне объезжать села вместе с Хесусом в точно определенные дни, а именно в субботу и воскресенье, когда он сам никуда не ездил. Кстати, надо заметить, что доктор стал выезжать за город все реже и реже, потому что этого уже не требовалось и было ему в тягость. Он предпочитал лечить богатых граждан Севильи, которые составляли теперь основную часть его клиентуры. Доктор даже согласился, чтобы в те дни, когда у него был только один вызов, мы с Хесусом отвозили бы его по нужному адресу и отправлялись по селам, а он после визита возвращался бы домой пешком. Вечером мы с Хесусом должны были заехать по тому адресу, куда его вызывали, и забрать сумку с инструментами и лекарствами.

– А как же быть, сеньор, – спросил я его, – если вдруг возникнет второй вызов или еще какой-нибудь срочный?

– Ну, это не сложно, – ответил мне доктор. – Если будет еще один вызов, я пойду пешком, а если срочный, так клиенты в таких случаях, как ты мог заметить, сами приезжают на фаэтонах.

– А сумка с инструментами? – продолжал настаивать я. – Она ведь останется по первому адресу…

– А у меня много сумок с инструментами, – усмехнулся доктор.

Что правда, то правда. Кроме того, в лаборатории на полках у него были разложены пакеты с табаком, предназначенные для часто встречающихся болезней. Он просто заходил в лабораторию и брал, сколько ему нужно, в зависимости от симптомов, которые ему описывали. Доктор Монардес обладал большим опытом и знал, что ему делать в определенных ситуациях.

Мне кажется, что в последнее время ему стало нравиться ходить по улицам пешком. Несколько раз мне довелось наблюдать, как он не спеша идет по улице, приветливо кивая направо и налево тем, кто с ним здоровался. Думаю, ему было приятно идти по городу, ощущать на своем лице ласковые лучи солнца и дуновение ветерка. Кажется, что даже людские голоса его не раздражали. Доктор почти никогда не бывал в питейных заведениях, и лично я лишь однажды видел его в таверне дона Педро «Три жеребца». Именно тогда мы и познакомились с доктором Монардесом, который увидел мои трюки с табачным дымом и в шутку или всерьез предложил поступить к нему в ученики. На протяжении всех лет, пока я оставался его учеником, он ни разу не переступил порог ни одного подобного заведения. Для врачей это считается неприличным, и даже, когда они все же решаются пойти туда, они стараются вести себя, словно на официальном приеме. Ах да, однажды нам довелось зайти в корчму в Кармоне. Нужно было где-то скоротать время, пока подойдет момент менять повязку, которую мы наложили больному. Но это был единственный случай.

Однажды я решил проследить за доктором на улице, чтобы увидеть, куда он пойдет и что будет делать. По-моему, он просто бесцельно гулял по городу, минуя улицы одну за другой. В послеобеденное время я приметил его на площади Сан-Франциско, когда выходил из таверны «Три жеребца», и двинулся следом. Он направился в сторону собора, остановился на Пласа-де-лос-Кантос, закурил сигариллу и стал рассматривать флюгер Хиральды. Постояв так немного, прошел через площадь Пуэрта-де-Херес, оттуда направился к садам Алькасара, прошел через них, свернул на улицу Сан-Фернандо, оттуда прошествовал мимо монастыря Пресвятой Богородицы, затем зашел на рынок у Калье-де-ла-Ферия, купил апельсинов, продолжил идти по улице Калатрава и вышел на берег Гвадалквивира. Там доктор остановился, очистил один апельсин и съел его, а остальные выбросил в реку. После чего вернулся по Калатраве назад, свернул на Аллею Геркулеса, пересек Имаген и по Сьерпес пошел к своему дому.

Другой раз я видел, как он входит в дом Родриго де Бризелы, где жила дочь Монардеса. Да, я думаю, ему просто нравилось бесцельно бродить по городу.

Мне приходила в голову мысль, что наше с Хесусом присутствие ему немного поднадоело, и он решил пользоваться каждым удобным случаем, чтобы освободиться от нас. Сейчас, когда его дочери вышли замуж и уже не жили с ним, одни мы путались у него под ногами в доме, а точнее, в саду, потому как в дом заходили редко. Да, скорее всего, мы просто ему надоели, ибо он видел нас изо дня в день, месяц за месяцем, год за годом. И мое новое, смелое, по-юношески дерзкое, но не лишенное перспективы начинание в ветеринарии показалось ему хорошей возможностью освобождаться от нас хоть время от времени. Я, разумеется, не мог упрекать его в этом, напротив, был ему бесконечно признателен.

Хесусу нравилось ездить со мной, ибо я был гораздо более либеральным боссом, нежели доктор Монардес. Иногда я даже устраивался рядом с Хесусом на облучке, чтобы всем телом ощущать порывы ветра. Внутри кареты было очень жарко и душно. Разумеется, перед тем, как въехать в какое-нибудь село, я спускался с облучка и залазил в карету. Делать нечего, как говорится, положение обязывает.

Хесус, купив себе новую одежду, тоже буквально преобразился. В известном смысле. Поскольку из-за красного цвета одежды крестьяне считали его цыганским исполнителем фламенко, он и вправду научился его танцевать. Надо сказать, очень даже неплохо. Пока я работал, он выстукивал фламенко на площади. Я видел, как он танцует, – заложив одну руку за спину, а другую, с раскрытой ладонью, подняв вверх. Его тело вытягивалось, словно струна. Где-то нашлась и шляпа – в нее Хесус собирал деньги, которые ему бросали зеваки. Публики всегда хватало, и сколь бы мелкими ни были монеты, он все же что-то да собирал. Позднее Хесус купил себе черный пояс и, прежде чем мы куда-то приезжали, завязывал его у себя на талии и танцевал с ним. Он также набил себе металлические пластины на подметки, а кроме того, обучил коней ржать, когда подавал им знак рукой, – выходило что-то вроде музыкального сопровождения. Протянет к ним руку, тряхнет раскрытой ладонью, и они начинают ржать и трясти головами. Правда, они не всегда ржут, а иногда начинают ржать до того, как он сделает им знак, но в общем, через два раза на третий получалось как надо. Должен признаться, что это весьма впечатляет. Не имею представления, как он это делает. Я спросил его, но ответа не получил.

– Нет, сеньор, это секрет, – так он мне и сказал. Разумеется, он танцует фламенко лишь тогда, когда ездит со мной. Когда с доктором – вообще не смеет этого делать, так как однажды доктор застал его за этим занятием и сказал, что если еще хоть раз увидит, как Хесус стучит на площади ногами, подобно «косой ставне на окне» (именно так он и выразился) в то время, как мы приехали работать, то тут же его уволит, а точнее сказать, вышвырнет.

– Я не хочу, чтобы люди думали, будто меня сопровождают идиоты, – заявил доктор. – Пусть даже это так и есть, но я не хочу, чтобы об этом знали. И выкинь эти туфли, а то цокаешь ими громче конских копыт.

Именно поэтому Хесус не смеет танцевать, когда ездит с доктором Монардесом. Но туфли он не выбрасывает. Говорит, что у него нет других. Я, так сказать, совсем не возражаю против его танцев. Для ветеринарного врача это вообще не имеет значения, а Хесус счастлив.

– Человек и веселится, и деньги зарабатывает, да и девушки на него засматриваются, – как-то заявил он.

Дела у меня шли очень хорошо. Благодаря Хосе, в Дос-Эрманасе и его окрестностях у меня появилось много клиентов. Наметилась также клиентура в Алькала-де-Гуадаире, Кармоне, Эспартинасе и в целом ряде других мест. Я специализировался на лечении ран, отказываясь делать другое, например, принимать у животных роды. Крестьяне и сами хорошо умеют это делать, они успешно справляются, редко вызывая для подобных случаев ветеринара. Только если случайно ветеринар окажется в месте, где животное приготовилось рожать, его призовут на помощь. И то, если он не берет дорого. А вот для лечения ран зовут, особенно, если раны опасные. Должен сказать, что табак в таких случаях творит чудеса и он намного дешевле сулемы. Как я уже упоминал, я продавал табак вполовину дешевле, чем стоила сулема, и все равно зарабатывал много. Несмотря на это, крестьяне звали меня лишь в случаях, когда им было трудно, потому как даже мои цены были им не по карману. Они ведь, как правило, прижимисты и бедны. А это очень плохая комбинация, хотя и часто встречающаяся. Хорошо, что они испытывают привязанность к своим животным. Например, если жена крестьянина и его корова одновременно больны, он не позовет врача для жены, но обязательно позовет ветеринара для коровы. Это действительно так. И чем беднее крестьянин, тем больше это подтверждается. Я предполагаю, что просвещенный читатель удивится этому бесспорному факту и скажет: «Но как же так? Почему животные намного милее мужикам, чем их жены? Ведь доктор Монардес утверждает, что женщина – высшее творение природы во всем животном царстве. И что из человеческого биологического вида женщина для природы намного ценнее, чем мужчина, и, может быть, сама природа распорядилась так, что мужчины убивают друг друга в войнах, получают увечья, строя дома, по-глупому гибнут в море и прочее, прочее… а женщину природа от всего этого бережет. Так почему же эти несчастные сельские бедняки поступают столь невероятным образом?»

В духе схоластического учения отвечу так: «Если жена крестьянина умрет, он сможет съесть своих коров. Но если умрут коровы, он не сможет съесть жену. Во всяком случае, не в Испании. И тогда ему угрожают нищета и голод. А бедность способна превратить человека в чудовище. Он теряет человеческий образ и может вернуться обратно в рабство к природе, из которого всеми силами пытается выбраться. Но выбраться невозможно, пока ты беден. Никто не хочет быть вурдалаком или вампиром. И не только из-за того, что так ты продаешь свою душу и лишаешься надежды на вечную жизнь. Быть бедным ужасно трудно. Я думаю, что если ты беден, то жить вообще не стоит. Богатые именно для того придумали так много вещей, чтобы мир казался сложным. В противном случае бедные убили бы их и забрали бы их деньги. Бедным нечего терять: ведь они вурдалаки, вампиры. Поэтому их надо задабривать, отвлекать их внимание тысячами уловок. Но я, Гимараеш да Сильва, будучи учеником доктора Монардеса, естественно, знаю все тонкости, которые известны и богатым, а именно: люди бывают либо с деньгами, либо без денег. Иного не дано. А если и дано, то не имеет никакого значения. Есть у тебя деньги или нет – вот главный принцип этого мира, суть всей мудрости с начала и до конца. Все другое – пустая болтовня. Или у тебя есть деньги, или у тебя их нет. Только и всего. Если у тебя их нет, нужно их добыть. Любым способом.

Взять, к примеру, меня. Я готовился быть ветеринарным врачом. Впервые в жизни дукаты стали появляться у меня быстрее, чем я их тратил. Это вселяло в меня надежду и делало счастливым. Я решил расширить свою деятельность решительным, радикальным образом – сумел убедить крестьян добавлять табак в корм скоту. Я сказал им, что табак послужит превентивной мерой и предохранит скот от разных болезней. И, разумеется, для подобной меры не годится табак, который они могли купить себе в севильском порту. Им нужен был специально обработанный пищевой табак, который продавал я. Пищевой табак отличается от обыкновенного лишь тем, что один человек объявляет его таковым, а другой – не только ему верит, но еще и платит за это. Лишь при таких условиях пищевой табак становится пищевым. В известном смысле он и вправду пищевой, но только для некоторых.

Сначала мне пришло в голову его размачивать, прожаривать или обрабатывать каким-либо иным способом, чтобы он мог изменить свой цвет и по внешнему виду отличался бы от обыкновенного табака. Однако потом я отказался от этого, ибо тогда уподобился бы презренному племени бирмингемских фальсификаторов. Нет, мне не пристало заниматься подобными делами. Я продавал табак в том виде, в котором его доставляли в Севилью суда Нуньеса де Эрреры. Я мог бы брать его и у сеньора Эспиносы, но доктор Монардес был компаньоном семьи Эрреры, и потому я пользовался скидкой. Однако здесь мне довелось столкнуться с некоторыми трудностями. Для моих целей мне нужно было снять склад в порту. При этом не большой склад, который я не смог бы оплачивать, да в нем и не было нужды, а маленькое помещение, что в наше время уже было редкостью, или же снять угол в помещении побольше. Это оказалось чертовски трудным делом. И не потому, что было совсем невозможным, а потому что торговцы, особенно владеющие складами, имеют абсолютно другое представление о деньгах, нежели я. В первый момент человек даже может подумать, что с торговцами что-то случилось и они с трудом распознают числа, настолько велико расхождение во взглядах. Приведу пример. Если ты являешься гражданином Севильи и идешь по улице с десятью дукатами в кармане, то ты считаешься зажиточным горожанином, или, по крайней мере, это так выглядит: ты можешь купить себе то, что пожелаешь, и у тебя в кармане еще кое-что останется. Но если ты с тем же количеством дукатов отправишься в порт к торговцам, то они пройдут мимо тебя, как мимо пустого места. И не потому, что плохо к тебе относятся, нет, они тебя и вправду не заметят. Так что этот вариант не для меня. Моя задумка так бы и пропала, если бы не поистине бесценная помощь доктора Монардеса. Он согласился продать мне табак из своих личных запасов, хранящихся в большой пристройке в саду, как своему человеку с небольшой наценкой. И пообещал мне, что если дела пойдут успешно, он выделит для меня место в портовом складе, которым пользовался вместе с наследниками Нуньеса де Эрреры. Но для этого ему нужно было договориться со своим зятем Родриго де Бризелой, который представлял семью Эрреры здесь, в Севилье. Нельзя сказать, что дело было проигрышным, но доктор Монардес действительно не любил общаться со своим зятем.

После того как трудности были улажены, моя новая инициатива стала осуществляться обнадеживающими темпами. Я нанял себе другую карету (чтобы не пачкать карету доктора Монардеса), и мы с Хесусом разъезжали по селам, продавая крестьянам пищевой табак.

– Как нам его разводить? – спросил меня Хосе из Дос-Эрманаса, к которому я отправился прежде всего.

– Одну горсть на ведро, – ответил я. – Для идеального результата – две горсти. Но лучше всего – полторы.

Он остановился на одной горсти и купил много табака, потому что у него было много животных. Другие крестьяне из Дос-Эрманаса тоже купили. Потом купили и те, что жили недалеко от Кармоны. И так далее. Дело пошло успешно. Мне уже расхотелось лечить раны и другие недуги, но делать было нечего, я продолжал это делать во имя пищевого табака. Разумеется, если бы я мог заниматься только им, решительно не стал бы делать ничего другого. Медицина, которую я всегда считал особой привилегией, стала казаться мне неблагодарной профессией. Особенно ветеринарная отрасль. Приходишь в хлев, топчешься в испражнениях животных, лечишь их, они испытывают боль, ты их не понимаешь, они тебя тоже; в любой момент нужно остерегаться, чтобы они тебя не цапнули, потому как после этого тебе самому придется лечиться. Постоянно общаешься с неотесанной, невоспитанной деревенщиной. Все они словно вросли в землю, разговаривать не умеют, порой кажется, что перед тобой говорящие бревна… Я впервые дал себе отчет, насколько выгодно отличается от них Хесус. Да, если бы я не был медиком, никогда бы не поверил, что люди в городах и в селах относятся к одному и тому же виду. Вот взять хотя бы Хесуса. Он танцует фламенко, в его шляпу сыплются деньги. Он, может, и не блещет умом, но хитер. Да я и не думаю, что его можно назвать глупым. Если бы ему пришлось работать так, как работают эти ненормальные пейзаны, он бы разболелся и умер. По-моему, никто не может работать так, как они. Ну, пожалуй, доктор Монардес. Но только не Хесус. Вопреки всему, я определенно предпочел бы общаться с ним, а не с крестьянами. Но дело в том, что ему-то как раз и нельзя продавать пищевой табак, так что делать нечего…