Текст книги "Заброшенный в природу"
Автор книги: Милен Русков
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
– Какое отвратительное место! – закашлялся доктор и сморщил нос. – Испарения дурманят голову и раздражают легкие.
Лично меня эти запахи не раздражали. Мне пахло апельсинами, жареным мясом, речной тиной и табаком. Легкие вообще ничего не раздражало. Голова работала хорошо, ум как никогда был ясным, бодрым, сосредоточенным и, я бы сказал, проницательным.
Мне удивительно не хватало животных. Разумеется, я бы к ним не вернулся. Хотя, может, и не животных. Просто мне чего-то не хватало, но я не знаю чего, как говорит Пелетье. А точнее, эти слова принадлежат не Пелетье, а Земле, когда она сталкивается с Медузой и теряет Луну. «Чего-то мне не хватает, но я не знаю, чего». Именно тогда Марс отвернулся от Земли и стал удаляться, пока не отошел от нее далеко-далеко, туда, где он сейчас…
14. СРЕДСТВО ОТ ЗУБНОЙ БОЛИ
Urbi et Orbi, L’Amour des amours. Жена Хесуса родила двойню. Не в тот день, когда мы к ним ходили, а через два дня и до прихода доктора. Так что роды принимала старая бабка-повитуха. «Она так плохо видит, – сказал Хесус, – что я вообще удивляюсь, как она не пропустила одного из близнецов». Хесус чувствует себя гордым. Но вместе с тем, он был обеспокоен. И абсолютно ясно – почему. До сегодняшнего дня ему и без того приходилось постоянно думать, как прокормить четверых. А вот почему его распирала гордость, следует пояснить. У него нет знакомых, у которых были бы близнецы, я знаю одного, доктор же после долгих раздумий вспомнил двоих. Так что и вправду это было большой редкостью.
Хесус хотел назвать мальчиков Педро и Пабло, в честь святых. Но у него уже был сын по имени Пабло. Местный священник предложил крестить малыша двойным именем Пабло-Иеро. Но тут воспротивилась жена Хесуса и категорически отказалась назвать так новорожденного. «В другой раз я бы ее поколотил, и это бы сразу решило проблему, – сказал Хесус. – Но сейчас неподходящий момент». Весть о близнецах разнеслась повсюду, о нем узнал севильский архиепископ кардинал Родриго де Кастро, который хотел лично окрестить мальчиков в связи с освящением новой церкви в квартале Санта-Крус. Он предложил назвать ребенка Пабло-Младший, но мать снова отказалась. Она вообще не хотела называть ребенка именем Пабло, как звали старшего сына. Наконец решили назвать его Родриго, по имени кардинала. Но поскольку имя Родриго как-то не вязалось с именем Педро, другого близнеца назвали в честь племянника кардинала Альваро. В конечном итоге у Хесуса появились Родриго и Альваро.
Между тем доктора срочно вызвали в тюрьму, чтобы он осмотрел Сервантеса. Власти решили выпустить его на свободу, и тюремное начальство хотело, чтобы Сервантес был здоров и впоследствии не стал бы на них жаловаться. Так иногда поступали, если считали кого-то важной персоной и опасались, что у властей могут возникнуть проблемы. А Сервантес мог бы здорово прокатить любого в какой-нибудь пьесе, к тому же он был королевским служащим. В тюрьме имелся свой доктор по имени Эрнандо Алеман. Свою работу он выполнял спустя рукава, и, если севильский заключенный надеялся, что о нем позаботятся в случае болезни, то он сильно заблуждался. Да и зачем Алеману было заботиться о ком-то, если он получал всего тридцать дукатов в год. Я как ученик доктора Монардеса и то получал больше. Доктор Алеман с такой зарплатой умер бы с голоду, если бы не занимался частной практикой. Иными словами, он, как правило, вообще не интересовался заключенными, если только кому-то не грозила смерть. Но в тех случаях, когда власти должны были подстраховаться, доктор Алеман как мог осматривал заключенного, и лечил его, а потом заключенный подписывал документ, что у него нет претензий. И только тогда – его выпускали. Случай с Сервантесом был намного проще других, в том смысле, что Сервантес был о здоров, если не считать, что у него болел один зуб. Тюремные власти хотели решить эту проблему кардинально: доктору Алеману предстояло вырвать больной зуб, и дело с концом. Но Сервантес, у которого во рту было не так уж много зубов (я сам позже смог в этом убедиться), не захотел расставаться с больным зубом. Он даже предложил властям подписать документ о том, что здоров, а потом лечить зуб в другом месте, однако власти ему отказали. Никто не мог объяснить – почему. Просто отказали и всё. Причем категорически. Испанские власти вообще трудно понять, когда начнешь докапываться, почему так, а не иначе. Испанские власти – сложный феномен. Чтобы их понять, нужно спросить: «Что мешает?» Если есть серьезное препятствие, значит, ничего не получится. В иных обстоятельствах – может быть… Как бы там ни было, Сервантес потребовал, чтобы вызвали доктора Монардеса. В другой ситуации доктор Алеман никогда бы не обратил на Сервантеса внимания и просто выдернул бы ему больной зуб, но ведь его собственный сын тоже был романистом, и врач, вероятнее всего, испытывал к Сервантесу сочувствие. Именно поэтому Алеман обещал вызвать доктора Монардеса и выполнил свое обещание. У Сервантеса не было денег, чтобы оплатить визит. Он сказал, что посвятит доктору Монардесу новое произведение. «Уже следующее», – именно так он и сказал.
Не стоит полагать, что доктора Монардеса воодушевило это предложение. Но он решил проявить великодушие, к тому же, не хотел отказывать доктору Алеману, да и властям тоже.
– У нас на сегодня что-нибудь намечено? – спросил он меня утром.
Я открыл блокнот, посмотрел записи и сказал:
– На сегодня нет. Завтра вы обещали посетить иезуита отца Луиса дель Алькасара, чтобы осмотреть, прошла ли у него лихорадка.
– А до тех пор ничего?
– Ничего другого, – ответил я.
– Хорошо, тогда пойдем и осмотрим Сервантеса, – сказал доктор. – Ему повезло, что я был знаком с его отцом…
Тюрьма находилась в двух шагах от нас, также на улице Сьерпес, неподалеку от дворца дюка Медины Сидонии. Тюрьма была огромной и переполненной. В год через нее проходило до 18 тысяч человек.
Если верить цифрам, которые публикует городская управа, – заметил я, пока мы с доктором шли по направлению к тюрьме, даже сейчас в ней может находиться до 18 тысяч. А это значит, что в Севилье каждый шестой человек – заключенный!
– Таков дух этого города, – ответил доктор. – Каждый, кто сюда приезжает, стремится как можно скорее разбогатеть. Даже нищие, которых ты видишь на улицах, когда-то приехали сюда с этой целью. В таких местах обычно очень много преступников и, соответственно, заключенных.
Наверняка так оно и было, но я хочу добавить, что статус севильской тюрьмы – не муниципальный, а королевский, и в ней сидели люди со всей Испании. Сеньор Фрэмптон также провел здесь некоторое время. Внутри был настоящий Вавилон. Я в ужасе задал себе вопрос, где все эти люди спят ночью? Я бы не удивился, если бы узнал, что спят они друг на друге.
– Да, это не Аркадия, как сказал бы Сервантес. Вместо зеленых полей и ручьев с прозрачной и чистой водой – угрюмые зубчатые стены и решетки; вместо и молодых и красивых пастухов и пастушек – сердитые стражи с одной стороны и головорезы – с другой.
Мы вошли в опрятную комнату с белеными стенами. Здесь досматривали тех, кто собирался выйти на свободу. Сервантес нас уже ждал. Я видел его впервые. Это был человек среднего роста, чуть сгорбленный, скорее полный, чем худой, с выпирающим животиком и крупными руками и ногами. У него было круглое лицо с очень светлой кожей, светло-каштановые волосы, высокий гладкий лоб, орлиный, но соразмерный нос, борода медно-русого цвета и живые, пытливые глаза.
Доктор поздоровался с ним (я тоже), осмотрел его зуб и занялся лечением. Сначала он протер зуб кусочком ткани, смоченным в табачном соке, а потом с помощью пинцета затолкал в дырку зуба небольшой шарик табака.
– Это, – пояснил доктор, – остановит дальнейшее разрушение зуба и вытянет гной. Когда станешь плевать, смотри не выплюнь табак. Завтра я приду и сменю шарик. За два-три дня все должно пройти.
– Спасибо, доктор, – сказал Сервантес.
– Скажи мне как другу, ты и вправду украл те деньги? – спросил доктор.
– Ни единой монетки! – решительно заявил Сервантес. – Да если бы я их украл, тут бы уже все знали. Здесь и у стен есть уши!
Доктор бросил быстрый взгляд на стену. Я невольно сделал то же самое. Разумеется, как мы сразу не догадались. Ведь это так очевидно…
– Ты похож на отца, – покачал головой доктор Монардес. – В свое время для того, чтобы практиковать медицину, Родриго пытался всех убедить, что получил степень лиценциата, а на поверку оказалось, что всего лишь бакалавра.
– Но был он не хуже любого лиценциата, – возразил Сервантес.
– Да, правда, – согласился доктор, – хотя кто знает, был ли он даже бакалавром. Ну да бог с этим! Профессионалом он и вправду был настоящим. А в нашем ремесле это главное. Да и в вашем тоже.
– Наверное, это относится ко всем профессиям, сеньор, – сказал Сервантес.
– Да, – подтвердил доктор.
Я тоже согласился, хотя, между прочим, и у меня нет бакалаврской степени. Я в этом не нуждаюсь. Мне приходило в голову поторчать пару лет в Университете, подумаешь, что тут такого. Но они, помимо прочего, еще и денег хотят, а это уже слишком.
Доктор продолжил беседовать с Сервантесом, подшучивая над ним, из чего можно было заключить, что он не слишком ему верит, – ни ему, ни так называемым «честным людям». И вот тогда Сервантес произнес слова, которые я хорошо запомнил:
– Это философия древних киников, сеньор, – сказал он. – Она стара как мир и основательна. Но плохо то, что сейчас, даже если сам Христос сойдет на землю, вы все равно никогда не поверите в чудо. Решите, что он – обманщик, который говорит и действует ради собственных корыстных намерений, руководствуясь скрытыми целями и помыслами. Вы будете подозревать его в лицемерии. Киники утверждают, что мир ужасен, а люди лицемерны, суетны и лживы, что каждого интересует только его собственное благо. Когда все так рассуждают и верят в это, мир не меняется, оставаясь таким же плохим, либо становится еще хуже. Потому что в таком случае он просто не может измениться.
– Да, так он никогда не изменится, – утвердительно кивнул доктор Монардес. – Он может измениться только с помощью здравого, холодного разума. С помощью медицины, знания, науки. Только так можно чего-то достичь.
– Но подобные перемены вряд ли будут значительными, сеньор, – заметил Сервантес.
– Кто знает, поживем – увидим, – ответил доктор Монардес. – Во всяком случае, если бы люди не открыли лечебную силу табака, то этот маленький шарик не лежал бы сейчас у тебя во рту и зуб невозможно было бы спасти.
– Ну да, – засмеялся Сервантес. – Сегодня один зуб, а завтра – целую челюсть.
– Привожу конкретный пример, – ответил доктор. – Ты и сам мог бы подумать и попытаться себе представить ход событий. Хотя это бессмысленно, ибо никому не дано знать, что и как будет развиваться дальше. Моралисты утверждают…
– Я к ним не принадлежу, сеньор, – заметил Сервантес.
– Моралисты утверждают, – продолжал доктор, укладывая свои вещи в сумку, – что нужно менять людей вместо того, чтобы менять обстоятельства. Людей изменить невозможно, а вот обстоятельства – совсем другое дело. Впрочем, наш друг Фичино из Италии настаивает, что и людей можно изменить. Путем образования, говорит он. Кто знает… Может быть. Во всяком случае, обстоятельства – можно. Оставь в покое людей и попытайся изменить обстоятельства. И это действительно получится. Итак, Сервантес, до завтра. Смотри, не выплюнь шарик.
– Спасибо, доктор, – сказал Сервантес и поднялся с топчана, на котором сидел. – Я буду стараться.
Так закончилось наше первое посещение Сервантеса.
Выходя, я увидел Ринкона среди людей в коридоре и подошел к нему.
– Что ты тут делаешь? – изумленно спросил я. В первый момент я было подумал, что его посадили в тюрьму.
– У меня здесь друзья, – ответил он. – Время от времени я прихожу с ними повидаться.
– А-а, – протянул я и, махнув рукой, заторопился к доктору, который не заметил, что я отстал, и теперь искал меня, недоуменно оглядываясь по сторонам.
– Куда ты делся? – удивленно спросил он. – Я решил, что с тобой что-то случилось.
– Я увидел Ринкона, – сообщил я доктору.
– Как? Ринкон здесь? – удивился доктор.
– Пришел к кому-то на свидание, – пояснил я.
– Ах, вот как, – кивнул доктор.
На следующий день мы снова пришли к Сервантесу, чтобы сменить ему табачный шарик. А на третий день его освободили. Зуб у него перестал болеть, он ощущал лишь легкое онемение, особенно когда ел. Но доктор сказал, что с течением времени и это должно пройти. После выхода из тюрьмы Сервантес пришел к доктору, и мы втроем отправились в таверну «Три жеребца», чтобы пропустить по стаканчику хереса. Семья Сервантеса больше здесь не жила, она переселилась в Мадрид. Здесь оставались только его дальние родственники, жившие на улице Ферия. Он собирался потом зайти к ним, после чего уехать в Мадрид или, быть может, в Барселону – еще не решил. «Я решу по дороге», – сказал он нам. Мы немного посидели в таверне, поговорили, а потом расстались. Он направился на улицу Ферия, а мы – обратно на улицу Сьерпес. Сервантес был в хорошем настроении, его, как нетрудно догадаться, переполняла радость. «Я снова свободен, – заявил он. – Свобода все-таки – великое дело».
Мне нравится, когда у людей хорошее настроение. Радостные люди светятся надеждой, жизнелюбием. Они светятся свободой. Доктор почти никогда не бывает таким – не знаю почему, но он всегда слегка раздражен. Да, он любит жизнь, но как-то по-своему, на собственный лад.
– Я расскажу о вас уже в следующем моем произведении, сеньор! Непременно! – выкрикнул Сервантес, отойдя от нас шагов на десять и подняв на прощание руку. – Я уже придумал рассказ о двух собаках, получится очень хорошо. Ждите.
– Хорошо. Спасибо большое, – ответил доктор с какими-то особыми нотами в голосе.
Сервантес развернулся и быстрыми шагами пошел дальше по улице. За спиной у него покачивался большой мешок.
– Может быть, вторая собака – это ты, – обратился ко мне доктор.
– Я ничего не имею против, – сказал я, хотя меня несколько задело его замечание. – Я люблю собак. В детстве я рос вместе с ними. Отец держал во дворе двух собак, а в нашем саду в Рохасе…
– Да, да, хорошо, – отмахнулся доктор. – Иди вперед, а то путаешься под ногами.
Мы пошли дальше.
15. ПРОТИВ ЛИХОРАДКИ ПРИ ПРОСТУДЕ И ДЛЯ УСИЛЕНИЯ ТВОРЧЕСКИХ СИЛ
Когда мы пришли к иезуиту отцу Луису дель Алькасару, перед нами предстала удивительная картина. Лихорадка у него никак не проходила, но, как читатель сам сможет убедиться, по странным причинам. Мы застали его дрожащим как осиновый лист. Зубы его выбивали дробь, но при этом он сидел в кровати в одной нижней рубахе. В руке падре держал перо, на коленях – лист бумаги, на столике перед ним стояла чернильница, рядом лежала открытая Библия. К его голове со вчерашнего дня все еще был привязан табачный лист, а сам он был весь забрызган чернилами. И все вокруг было забрызгано чернилами – рубашка, одеяло, борода, шея, листы бумаги, даже страницы Библии. Рука его сильно дрожала. Возможно, этим объяснялось, почему все буквы напоминали огромные кривые закорючки.
В первый момент мы с доктором Монардесом буквально остолбенели, настолько нас поразил вид святого отца. Он поздоровался с нами кивком головы, продолжая сильно дрожать.
– Что с вами, падре? – спросил доктор Монардес. – Лихорадка, по-видимому, усилилась?
Это было заметно невооруженным глазом, но ответ святого отца оказался несколько неожиданным.
– Эта лихорадка – дар Божий, сеньоры, – сказал он, и я должен отметить, что в его голосе звучал энтузиазм. – Благодаря ей, сегодня ночью меня посетили исключительные видения.
– Да, да, – ответил доктор Монардес и подал мне знак приготовить свежие листья.
– Нет, правда, – повторил святой отец. – Я увидел сцены из Апокалипсиса. Так ясно, как сейчас вижу вас.
– Вам нужно лечиться, падре, – сказал доктор.
– Какие точно сцены, святой отец? – спросил я.
– Я увидел двадцать четыре престола и старцев, сидящих на них, – ответил Луис дель Алькасар.
– Кого? – переспросил доктор, нагревавший табачные листья на жаровне.
– Старцев, – повторил святой отец. – От первого до последнего. Двадцать четыре старца.
– Ну надо же! – сказал я.
– Да. А из престолов вырывался свет, слышались голоса и выстрелы.
Доктор озабоченно положил руку на лоб падре и сказал:
– Лоб горячий. Лихорадка еще не отступила.
– Я видел семь светильников огненных, – продолжил святой отец, игнорируя доктора. Он обращался ко мне, явно чувствуя мой интерес. – А также книгу, запечатанную семью печатями.
– Какую книгу? – спросил я.
– Не знаю, – ответил падре. – На ней ничего не было написано. Но я видел печати. Особые красные печати.
– Восковые? – спросил я.
– Мне кажется, да, – кивнул отец дель Алькасар. – Я также видел, как сломали печати. Когда была сломана первая печать, появился всадник на белом коне и с луком в руке.
– Какие интересные видения, падре, – заметил доктор Монардес. – Сидите спокойно, мы поменяем вам повязку на голове.
Я развязал белый платок, завязанный у святого отца под подбородком – он придерживал на голове вчерашний табачный лист – после чего доктор осторожно накрыл его лысое темечко новым листом, нагретым на жаровне, а я вновь завязал платок.
– Сейчас ложитесь, святой отец, чтобы мы могли положить листья на грудь.
– Позднее я увидел и Смерть – всадника на бледном коне, – продолжил падре, укладываясь на спину. – Конь был пестрый, серый в белых пятнах. Это значит – бледный конь.
– А как выглядит Смерть, сеньор? – спросил я, накладывая листья ему на грудь.
– Как самый обычный всадник. Ничем не отличается от первого всадника.
– С человеческой фигурой? – спросил я.
– Да, с человеческой фигурой. Он появляется после того, как будет сломана четвертая печать.
– Но, падре, все это уже описано в Апокалипсисе, – заметил доктор Монардес, и в его голосе явно прозвучал скепсис.
– Да, это так, – согласился святой отец. – Но совсем другое – увидеть все собственными глазами. Своим внутренним взором, – уточнил он.
– А что еще вы смогли увидеть, падре? – продолжал я расспрашивать. – Я не читал Апокалипсис. То есть, читал, но не помню хорошо.
– Я увидел, что после того, как была сломана пятая печать, из-под алтаря появились души умерших во имя веры в Господа, и как они призывали к отмщению.
– К отмщению? – переспросил доктор. Святой отец энергично кивнул. При этом он продолжал сильно дрожать. – Надо же, как типично! – отметил доктор Монардес.
– Это все, что я смог увидеть. Но важнее то, что, как я думаю, мне открылись некоторые тайны Апокалипсиса. Да в сущности, я в этом нисколько не сомневаюсь. Я абсолютно уверен, что, начиная с первой и до одиннадцатой главы, речь идет об отрицании иудаизма, наказании евреев и разрушении Иерусалима. Именно это я и хочу сейчас описать. С Божьей помощью передо мной откроется тайный смысл Откровения.
– Падре, – сказал доктор Монардес. – Завтра я снова зайду к вам. Но если лихорадка усилится, пошлите кого-нибудь за мной раньше. Не раздумывайте и не ждите!
Святой отец согласился, и мы с доктором ушли. Доктор выглядел озабоченным.
– Лихорадка у него не проходит, – сказал он задумчиво. – Уже должны были появиться признаки улучшения, но их нет.
Однако все его опасения развеялись на следующий день. Впрочем, это был день, когда освободили Сервантеса. Расставшись с ним, мы вновь пошли к отцу Луису дель Алькасару.
– Мне были новые видения! – сообщил он, когда мы вошли. – Думаю, теперь все прояснилось.
Сцена, которую мы застали, не особо отличалась от вчерашней, если не считать, что лихорадка несколько поутихла, но чернильных пятен и бумажных листов стало еще больше.
«Интересно, что значит быть таким человеком?» – подумал я. На секунду я даже испытал легкий испуг.
Доктор снова положил руку на лоб священника, но на этот раз остался доволен.
– Мне кажется, что телесная температура пришла в норму, – отметил он. – Хотя, по всему видно, вас еще трясет, святой отец.
– Да, – подтвердил дель Алькасар. – Но я благодарен этой болезни, сеньоры. Какие видения! Четыре ангела с четырех концов света, – он обратился ко мне. – Я видел и пятого, как он поднимается на востоке, держа в руках Божью печать.
– А как выглядела эта печать? – поинтересовался я.
– Обычная красная печать, – ответил святой отец. – Только больших размеров.
– Насколько большая? – спросил я. – Такая? – и показал руками что-то наподобие среднего калача. Во всяком случае, я так себе ее представлял.
– Нет, думаю, что больше, – ответил священник.
– Такая? – я немного развел руки в стороны.
– Может быть, и такая. Что-то похожее, – неуверенно ответил священник.
– А от чего вас больше трясет, сеньор, от лихорадки или от видений? – поинтересовался доктор Монардес.
– Наверное, все-таки от лихорадки… Мне трудно сказать, – ответил святой отец. – Они появлялись одновременно.
– Вы не должны удерживать болезнь, падре! – строго сказал доктор Монардес. – Когда вы пытаетесь задержать видения, вполне вероятно, вы тем самым удерживаете и болезнь.
– Нет, нет! – покачал головой священник. – Уверяю вас, что это не так.
– А что другое вы видели, падре? – спросил я.
– О, поистине удивительные вещи… Как звезда Полынь падает на землю. В Апокалипсисе говорится, что от нее воды сделались горькими и многие люди умерли от этого. Я также видел исполинского ангела, сходящего с неба, окутанного облаком; над головой его была радуга, и лицо его, как Солнце, и ноги его, как столпы огненные. Одной ногой он стоял на земле, а другой – на море и держал в руках раскрытую книгу. Нет, нет, я не смог увидеть, что это за книга, – обратился он ко мне. – Но не видения важны, сеньоры, мне думается, что я понял смысл пророчества. Все нужно понимать in praeteritus.
– In praeteritus? – переспросил я.
– Через прошлое, – пояснил доктор, меняя табачные листья.
– Вот именно, – кивнул священник. – Это уже случилось. Пророчество оказалось верным, и оно уже сбылось. Антихрист уже побывал на Земле. Главы с 12-й по 19-ю рассказывают об отказе от язычества ~ и принятии христианства в Римской империи. Глава 20-я повествует о преследовании христиан Анти-Христом, которым является император Нерон. Если написать «цезарь Нерон» еврейскими буквами, то выглядеть это будет, как число 666.
– Быть не может! – воскликнул я.
– Но это так, – подтвердил доктор Монардес. – Конечно, ведь его мать была еврейкой.
– Нерон, чтоб ты знал, сынок, – обратился ко мне святой отец, – правил с 54-го до 68-го года. То есть, два раза по семь. Так говорится и в Апокалипсисе. А последние две главы посвящены триумфу Католической церкви, Новому Иерусалиму.
– Вы должны написать об этом, падре, – сказал я.
– Так я и сделаю, – ответил он. – Я озаглавлю свой трактат «Исследование скрытого смысла Апокалипсиса».
– Мне очень нравится ваш родственник Балтасар, падре, – сказал я. – Особенно его стихотворение «Три предмета».
Доктор весело рассмеялся, но лицо святого отца приобрело озабоченное и грустное выражение.
– Валтасар – неудачник, – сказал он.
– Почему же неудачник, сеньор? – возразил я. – Солдат, моряк. Весь мир объехал. К тому же, хороший поэт. Талантливый.
Священник покачал головой, но ничего не сказал.
Доктор вдруг сильно закашлялся.
– Что с вами, сеньор, – встревоженно спросил святой отец. – Уж не заразились ли вы от меня?
– Нет, – ответил доктор, прокашлявшись. – Думаю, это от табака. Время от времени у меня от него першит в горле. Но, разумеется, это не сравнимо с его пользой. И случается только, если глотать дым. Но это не относится к случаям его внешнего приложения, подобных вашему. Вы не должны опасаться.
– А я ничего не боюсь, сеньор, – ответил отец Алькасар. – И полностью вам доверяю.
– Благодарю вас, – ответил доктор. – Так и должно быть. Завтра я снова зайду к вам, чтобы проверить, как идут дела.
Распрощавшись со святым отцом, мы вышли на улицу.
– Значит так, да? – сказал доктор, когда мы вышли на улицу Сьерпес. – Три предмета мне желанны… Подружка Анна…
…ветчина и с тертым сыром баклажаны… – подхватил я, и мы оба рассмеялись.
– Странно, что я с ним не знаком, – сказал доктор. – Он где сейчас живет?
– Да здесь он, – сказал я. – Вернулся и живет в Ла Макарене.
– Смотри-ка, – удивился доктор.
На следующий день святой отец чувствовал себя гораздо лучше, а спустя неделю лихорадка полностью прошла.
