Текст книги "Заброшенный в природу"

Автор книги: Милен Русков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

В течение нескольких месяцев я с невероятным успехом продавал пищевой табак. Все шло на редкость хорошо, пока не вмешался тот дурак, тот мерзавец Дувар, Пабло-неудачник. Он сродни мухе, от которой… или что там было в Библии, от чего испортилась мука? А может, это была не мука, ибо как может испортиться мука от какой-то там мухи? А может, это вообще не из Библии? Но вернемся к Дувару. Я великодушно принял на себя львиную долю работы, предложив ему только принимать роды у животных. Во-первых, мне не хотелось этим заниматься, а во-вторых, не мог же я оставить его умирать с голоду. Так этот болван сообщил крестьянам, что никакой это не пищевой, а самый что ни на есть обычный табак, который они могут купить в пять раз дешевле в порту Севильи. Такие новости среди деревенских жителей разносятся молниеносно, и очень скоро они все стали смотреть на меня хмуро, и моя клиентура начала таять. В течение месяца все шло еще более-менее сносно, хотя и не так, как прежде, пока не появились люди сеньора Эспиносы. Каким-то образом до него дошла весть, что крестьяне в окрестностях Севильи и даже в более отдаленной Андалусии массово скупают табак, и он послал своих людей чтобы продавать им, причем намного дешевле, чем это делал я, к тому же, крестьяне перестали тратить время на дорогу в Севилью. Люди Эспиносы заполонили все вокруг – многочисленные, неутомимые. Куда бы я ни приехал, оказывалось, что они там уже побывали. Они объезжали села на телегах, собирая заказы или привозя табак. Иногда мы с Хесусом на них натыкались. Насколько мне известно, Дувар начал рассказывать им, чего он раньше не делал, о том, что обыкновенный табак, хоть он и обыкновенный, а не пищевой, весьма полезен для животных. Я догадывался, отчего он изменил свое мнение.

Итак, постепенно работы у меня не стало совсем. Я еще некоторое время объезжал с Хесусом окрестности Севильи, забираясь все дальше и дальше, но это не приносило никаких результатов. Иными словами, с пищевым табаком было покончено, во всяком случае, для меня. Мне следовало отказаться от своей затеи.

– Хесус, а ведь это все я придумал, – произнес я однажды, когда мы возвращались в Севилью. – Это открытие принадлежит мне.

– Браво, сеньор, – ответил мне Хесус, – это была умная мысль, великое дело!

– Да, я придумал пищевой табак, а что получил взамен? Ничего!

– Ну, это не совсем так, сеньор, нельзя сказать, что совсем уж ничего.

– Именно ничего, – махнул я рукой. – Все достанется Эспиносе. Он – мой должник!

– А вы ему об этом скажите, сеньор, – произнес Хесус.

Я пристально посмотрел на него. Он что, смеется надо мной? Но Хесус с безразличным видом смотрел вперед. Уж не слишком ли он стал изворотливым?

– Да, наверное, ты прав, – сказал я, откидываясь назад.

Но я не собирался легко сдаваться. Этот подлец Дувар должен за все ответить. Я решил поговорить с Ринконом, чтобы тот его проучил. Пусть лежит себе в больнице доктора Бартолло и размышляет о том, почему так произошло, дурак эдакий! В один прекрасный день я отправился в «Три жеребца», где надеялся найти Ринкона, но по дороге принялся размышлять. Ну хорошо, Дувара отметелят как следует, но ведь он тоже может заплатить, чтобы и со мной расправились. Ринкон никому не отказывает, лишь бы платили. К тому же, если не его, то и другого можно нанять. Были бы деньги – для такого дела в Севилье легко найти людей. А что будет, если я заплачу Ринкону и попрошу его исчезнуть, когда все будет кончено? В таком случае и Дувар не сможет отомстить, потому что некому будет. Все-таки на пищевом табаке я немного заработал, это верно, и Хесус прав – я преспокойно мог бы заплатить Ринкону. Разум мне подсказывал, что с точки зрения будущей безопасности это будет правильнее всего. Но какая-то неясная внутренняя сила отчаянно сопротивлялась этой мысли, какое-то суеверие останавливало меня. Я принялся наворачивать круги вокруг таверны, думая, как мне поступить. Но решение не приходило. Тогда я решил спросить совета у доктора Монардеса.

– Так нельзя, – строго сказал мне доктор Монардес. – Ведь в таком случае и кто-то другой, скажем, Бартолло может заплатить, чтобы нас не стало. Если ты сейчас заплатишь, чтобы убрали Дувара, то спустя какое-то время кто-то заплатит, чтобы убрали тебя. Не знаю, в силу каких причин, но обычно именно так и происходит. Дьявола не существует, например, это просто глупое суеверие, но я бы не советовал тебе особо на это рассчитывать. Некоторые данности нестоит подвергать проверке. А что если ты проверишь и окажется, что ошибся? Что тогда делать? Кроме того, есть еще две проблемы, которые ты бы мог заметить, если бы раздражение не застило тебе глаза. Во-первых, исчезновение Дувара сейчас ничего не меняет. Эту торговлю уже взял на себя Эспиноса, и с Дуваром или без него она продолжится. Так что по сути от исчезновения Дувара ты ничего не выиграешь. А вот убрать сеньора Эспиносу у тебя не получится, – засмеялся доктор.

– Да, разумеется, – поторопился согласиться я. – Об этом вообще не идет речь.

– Значит, ты ничего не добьешься, кроме одного: удовлетворишь жажду мщения. А во-вторых, – продолжил доктор Монардес, – даже Ринкон не станет убирать Дувара, не предупредив об этом своего хозяина… этого, как его – Ма… Мо…?

– Мониподио, – подсказал я.

– Да, да, Мониподио. А разве у Синдиката воров были какие-то проблемы с глупым Пабло? Скорее всего, нет. В противном случае он уже давно бы исчез и без твоей помощи. Так что вполне вероятно, этот самый Мониподио дело не одобрит. А если одобрит, то тут уже возникнет конфликт не между тобой и Дуваром, а между Дуваром и Синдикатом воров. Тогда тебе придется заплатить не только Ринкону, но и всему Синдикату. И это тебе выйдет намного дороже, чем ты себе представляешь. Гораздо дороже, – повторил доктор Монардес. – Тебе нужно было поговорить с Дуваром еще в самом начале, – продолжил доктор, видимо, заметив мой отчаянный вид. – Сразу, когда ты решил продавать этот самый «пищевой» табак.

– Мне тогда в голову не пришло, – уныло ответил я.

– Да, ты об этом не подумал, – согласился доктор Монардес.

– Я думал его просто вышвырнуть, – сказал я, немного помолчав.

– И это можно было сделать, – покачал головой доктор, – но как-то по-другому. Тебе нужно было не только делать вид, что Дувара не существует, но убедить крестьян, что ему нельзя верить. Абсолютно ни в чем. Так что, когда он начал бы им внушать, что «пищевой» табак – никакой не пищевой, а самый что ни на есть обычный табак из Тринидада, который каждый может приобрести в севильском порту, они бы ему не поверили. Но тогда тебе понадобилось бы заниматься и родами животных, и всеми теми вещами, которые ты доверил делать Дувару. Нужно было его отстранить от всего, не давать ему никаких шансов и никакого пространства для работы. Например, я поступил бы так с доктором Бартолло, если бы это вообще было возможно. К сожалению, невозможно. Уж не думаешь ли ты, что мне непременно надо читать лекции в Университете или трижды в неделю работать в Больнице милосердия? От подобной деятельности еще никто не разбогател. За три-четыре дня я получаю от своих клиентов намного больше. Но если я где-то в чем-то участвую, то там нет места доктору Бартолло. Именно так и делаются подобные дела.

Я молча кивал.

– Спасибо, сеньор, – сказал я спустя немного времени и поднялся. – Ваш совет, как всегда, был для меня очень ценен.

– Если бы и я мог сказать то же самое, – засмеялся доктор и тоже поднялся. – Поехали со мной, и осмотрим донью Марию Эрменсию. Ту девицу, помнишь, с неприятным запахом изо рта. Оказывается, она уже беременна.

– Ну да! – воскликнул я. – Вот это новость! А словно вчера было…

– Время летит, – ответил доктор. Позднее, когда мы уже выходили из его кабинета, он сказал: – Оставь ты этих животных, Гимараеш. На что они тебе сдались? Фекалии, удобрения, тупые крестьяне… Зачем? Нет никакого смысла заниматься низшими видами, если ты можешь лечить высший вид животного мира…

– Но ведь я зарабатывал, сеньор, – ответил я.

– Да, конечно, – сказал доктор Монардес, надевая перед зеркалом шляпу. – Но если ты хотел стать торговцем, то нужно было обучаться у Эспиносы, а не у меня. А он бы тебя в ученики не взял.

И это тоже правда. Но в следующие несколько дней я продолжал думать, как мне поступить. Нет, мои мысли были не о Дуваре – доктор Монардес сумел просветить меня в этом плане, а о ветеринарной медицине вообще. О «пищевом» табаке можно было забыть – он навсегда перешел к сеньору Эспиносе, но все-таки казалось, что и у меня оставался шанс… В конце концов я решил отступиться. Разумеется, я мог бы продолжить лечить животных. Как говорится, для всех есть место под солнцем. Вопрос в том, какое это место. Я испытывал тягостное чувство. Мир вдруг сузился, словно источник, который закрыли большим камнем, и из-под него еле просачивался тонкий ручеек. Вокруг тебя тысячи невидимых стен, некоторые пути вообще закрыты, запрещены, и только немногими ты можешь воспользоваться. Ты должен быть очень сообразительным, сильным, решительным, порой даже безрассудным, чтобы суметь отодвинуть камень, лежащий у тебя на пути. И нет никакой уверенности, что ты сможешь это сделать. Легче разбить о камень голову, поскольку источник постоянно охраняют. Там и люди Эспиносы, и тот самый капитан Альварес, дюк де Леон с друзьями, даже Ринкон там. У тебя не остается шансов. Никаких. Ты можешь пройти, если они тебя пропустят. А зачем им тебя пускать? Для этого должна быть какая-то очень веская причина…

На следующей неделе мы отправились с доктором в Утреру и проехали через Дос-Эрманас. День был жарким, солнечным, на холмах вдоль дороги паслись стада животных – главным образом, свиней, но также и коров, иногда попадались белые кудрявые овцы, ослы, кони, буйволы, которых охраняли собаки. Животные. Мне вдруг стало грустно. Я высунул голову из окна кареты, глаза наполнились слезами. Животные добрые, особенно, если смотреть на них издалека. Мне пришло в голову, что после фокусов с табаком, которые я показывал в трактирах, они были моим первым серьезным коммерческим начинанием. Причем очень серьезным. Я был, что называется, на пороге успеха. Животные могли бы сделать меня богатым. Они не только кормят тебя, но и обеспечивают пищу для многих других. Бессердечные люди безжалостно пользуются ими и кормят лишь для того, чтобы потом употребить в пищу более упитанными. Словно тысячеголовый, тысячерукий хищник. А животные мирно себе пасутся на полянах, слегка покачивая головами и глядя огромными, ничего не понимающими и добрыми глазами. Интересно, что бы сказал о них Пелетье? Что бы он мог сказать, если бы в жаркий, солнечный день проехал под южным небом Андалусии через зеленые поля с кроткими (в большинстве своем) пасущимися животными? Вот карета уносит его все дальше и дальше на юг, и животные постепенно теряются из виду… «Прощайте, животные!» – вот что он бы сказал. Добрые, кроткие животные, прощайте! Храни вас Господь! Только он может вас уберечь…

13. ДЛЯ ЛЕЧЕНИЯ СТРУПЬЕВ

У Луизы, шестнадцатилетней девушки из Севильи, вся шея сзади была покрыта незаживающими струпьями. Ее родители вызвали нас, чтобы мы помогли ей излечиться. У девушки были длинные волосы, так что струпья не были видны и не причиняли ей боли, если только на них не надавливать. По этой причине их никогда не лечили. Ее родители говорили, что струпья у девушки с детства. Недавно, однако, образовался еще один, и девушка решила вылечиться. Разумеется, для нас это не было проблемой, так как при помощи табака струпья легко лечатся. Я находился у нее в доме до тех пор, пока доктор натирал струпья табаком. Потом я был послан проверить, как себя чувствует больной, которого доктор лечил от болей в пояснице. В дом Луизы я вернулся примерно спустя час, и то, что я там застал, буквально ошарашило меня. Девушка вела себя неадекватно. Почти сразу после моего прихода она горько расплакалась, словно ее должны были повесить, и, как видно, причиной слез был я.

– Давай-ка выйдем, – предложил доктор, беря меня под локоть и кивнул матери Луизы, которая осталась в комнате вместе с младшим братом девушки (ее отец к тому времени ушел по делам). – Ты, вероятно, чем-то расстроил Луизу, – сообщил доктор уже во дворе, с удовольствием закуривая сигариллу.

– Но, сеньор, я ничего не делал. Я вообще с ней не знаком. Вижу ее первый раз в жизни (это было чистой правдой).

– Я знаю, – кивнул доктор. – Она немного не в себе. Ведет себя, как ненормальная.

– Девчонка, наверное, в кого-то влюбилась. В этом возрасте такое часто бывает.

– Не уверен, – возразил доктор. – Ее родители ничего не знают.

– А как они поймут, если она в кого-то влюбилась?

– Еще как поймут! – воскликнул доктор. – Не забывай, у меня самого две дочери.

– Тогда почему она ведет себя, как ненормальная?

– Это все от табака, – ответил доктор.

– Но что такого вы с ней сделали, сеньор? Много табака использовали, или что?

– Да ничего особенного, – ответил доктор. – Просто табак оказывает на молодых девушек плохое действие, причем виноват не табак, виновата сама природа. Она довлеет над молодыми девушками. И все это в своих целях. Природа мечется в их телах, подобно шустрой змейке в воде. Страшное дело, я знаю это по собственным дочерям. Девушки постоянно выглядят слегка помешанными, они как будто не в себе. И все из-за природы. А если прибавить немного табака, получится гремучая смесь. Когда выйдут замуж и у них появятся дети, они понемногу начнут приходить в себя, и природа оставит их в покое.

– Потому что тогда она уже сделает свое дело, – предположил я.

– Да, что-то вроде того, – кивнул доктор и зашелся в мучительном кашле, который появился у него в недавнее время.

– Уж не простыли ли вы, сеньор? – участливо спросил я.

– Нет, – ответил он. – Я думаю, это от табака.

– От табака? – удивился я.

Доктор утвердительно кивнул, бросил тлеющую сигариллу и вновь закашлялся.

– Но ведь я не кашляю, сеньор.

– Я курю давно, начал, может быть, лет за двадцать до тебя, – возразил доктор. – Наверное, в табаке есть что-то такое, что вызывает кашель. Спустя много, много лет.

«Да, сегодня для табака плохой день», – подумал я.

– Пошли, посмотрим, как там наша подопечная, – предложил доктор. – Если снова разревется при тебе, то сразу выйдешь и будешь с Хесусом ждать меня в карете. А кстати, где он?

– Он за углом, сеньор, переместился туда.

– И что он там делает? – удивился доктор.

– Ничего. Просто сидит и ждет.

Я не посмел сказать доктору, что Хесус выстукивает фламенко и протягивает шляпу для сбора денег. Он стал это делать при каждой возможности. Я удивлялся, как это доктор до сих пор не обратил внимания, что кони время от времени ржут. Вероятно, ему казалось, что они так реагируют на проезжающие мимо экипажи.

На этот раз девица не стала плакать, когда мы вошли, наоборот, увидев нас, она радостно засмеялась, потом повернулась в постели на другой бок и спрятала лицо в подушке. Мать сделала ей замечание, выхватила у нее из рук подушку и сунула ей под голову. Девица тут же зашмыгала носом.

– Лежи спокойно, милая, – ласково сказал доктор. Он отвел рукой ее волосы и осмотрел шею. – Все в порядке, – сказал он матери, – все у нее пройдет.

– Я свободна? – спросила девушка, сразу перестав шмыгать носом.

В следующие десять минут она сделала столько всего, что если бы я стал описывать, то заполнил бы, наверное, несколько страниц. Она встала с постели, замурлыкала известную в Севилье песенку «Черноглазая чикита» (особенно популярную среди женского населения) и походкой, больше похожей на плавные подпрыгивания, подошла к окну. Ее хрупкое тело словно переместилось в воздухе. Она выглянула наружу, не переставая теребить руками свои юбочки, прекратила петь и засмеялась:

– Какой-то клоун танцует фламенко и собирает в шляпу деньги.

К счастью, никто не обратил на ее слова внимания. Доктор в тот момент разговаривал с матерью девушки и, вероятно, подумал, что она рассказывает какие-то небылицы. Спустя немного времени с улицы донеслось ржание коней, но девушка уже повернулась к окну спиной и вприпрыжку направилась к постели. Там она схватила в охапку маленького брата и принялась его тискать. Педро, мальчуган лет семи-восьми, надул щеки и засопел.

– Сейчас же оставь его, проказница! – выкрикнула мать и резко выдернула сына из рук девушки.

Та вновь расплакалась, бросилась на кровать и, продолжая рыдать, сунула голову под подушку. В этот момент появился ее отец. Он открыл дверь, заглянул в комнату, безмолвно посмотрел на эту сцену и тихонько закрыл дверь снаружи. Мальчик тоже захотел выйти, но мать его не пустила. Вдруг девушка села в кровати и с печальным выражением лица стала снимать чулок.

– Что ты делаешь? – спросила мать.

– Хочу быть босой, – сердито ответила Луиза, бросив чулок на пол.

«Как хорошо, – подумалось мне, – что в отличие от нее мы можем уйти». Наверное, доктор подумал то же самое, потому что, распрощавшись с матерью и Луизой, пообещал заехать на следующий день, чтобы узнать, как идут дела. Открыв дверь, мы чуть было не столкнулись с отцом девушки, который смотрел на нас. Лицо у него было печальное и измученное.

– До свидания, сеньор, – сказал доктор.

– До свидания, сеньоры, – ответил мужчина.

Я кивнул ему, проходя мимо. Мне захотелось пожелать ему приятного дня, но я сдержался.

– Хесус, – крикнул я громко, выйдя во двор, – ты где?

Хесус уже чинно сидел на козлах за углом, ожидая нас.

На следующий день доктор послал меня проверить, как себя чувствует Луиза. Мне очень не хотелось идти туда, тем более одному, но я не мог отказаться. Опасения мои, однако, оказались напрасными. На этот раз она вела себя тихо, стыдливо смотрела в пол, держа руки на плотно сдвинутых коленях, чинно и немногословно отвечала на все мои вопросы. Возможно, действие табака на ее организм прекратилось, не знаю. К счастью, мазать ее еще раз не понадобилось. Доктор сказал, что все должно пройти за неделю, а струпья – исчезнуть.

Оттуда я возвращался с легким сердцем. Неожиданно я увидел ненормального доктора Вальехо из Мадрида, что было поистине редким случаем. Сначала я не был уверен, что это действительно он, но потом, порасспросив в таверне «Три жеребца», убедился, что прав. Этот самый Вальехо – очень странная личность: доктор, хотя, скорее, шарлатан, объезжающий город за городом и посещая, как правило, аристократическую публику в надежде на то, что кто-нибудь даст ему денег на разработку так называемой вакцины. Он утверждал, что если ее принимать в небольших дозах, то в организме вырабатывается устойчивость к возбудителю болезни. Тем самым, по его мнению, можно лечить любое заразное заболевание. Он утверждал, что это станет самой великой революционной медицинской идеей нашей эпохи. Но для каждой болезни требовалось разное количество вакцины и много всего прочего, так что на исследования были нужны деньги. Хитрец! Насколько я понял, он ходил к графу Асуаге, у которого была летняя вилла близ Севильи, в надежде выклянчить сколько-нибудь денег. Граф был учтивым человеком с чувством юмора и с любопытством относился к чужакам, в особенности – к хитрым. Он любезно принял Вальехо и вместо того, чтобы прогнать его, устроил в его честь прием, пригласив крупных землевладельцев из окрестных усадеб. Ему хотелось, чтобы они собственными глазами узрели подобный экземпляр и лично услышали все небылицы, которые рассказывал Вальехо. Потом граф заверил гостя, что, поскольку вакцина еще не готова, он наверняка умрет раньше своего гостя, но обязательно завещает ему свое имение, дабы тот спокойно мог разрабатывать великое лекарство. Потом граф так же любезно его выпроводил. Как мне стало известно, впоследствии Вальехо ходил к сеньору Эспиносе, но Эспиноса – слишком занятый человек и выпроводил его без особых церемоний. Я спросил у доктора Монардеса, что он думает о так называемой вакцине Вальехо.

– Ха-ха-ха! – весело рассмеялся в ответ доктор Монардес. – Он хочет убедить нас, что существует нечто, с одной стороны, вызывающее болезнь, а в результате и смерть, с другой стороны, – абсолютно недейственное, что также ведет к смерти. И вдруг это нечто на промежуточном этапе становится целебным. Нет-нет, я не хочу, чтобы ты понял меня неправильно, – уточнил доктор. – Это сама по себе тривиальная мысль, и ее можно отнести ко всем лекарствам, с той только разницей, что ни одно лекарство не создано для той болезни, которую оно лечит, а представляет собой обратную по свойствам субстанцию. Природа лекарства враждебна природе болезни. Вальехо, по сути, хочет нас убедить, что чуму следует лечить чумой, холеру – холерой и т. д. Ты хоть слышишь, что говоришь, Гимараеш?

– Что вы, что вы, сеньор, – поднял я руки вверх, энергично протестуя, – я ведь только спрашиваю.

– Так вот я тебе со всей ответственностью заявляю: это невозможно, – отрезал доктор. – Человек должен иметь на плечах голову, которая восприимчива к новым знаниям, но не настолько открытую, чтобы мозг стал вываливаться из нее, – привел доктор известную поговорку. – И если бы Инквизиция занималась более осмысленными вещами, а не преследованием так называемых еретиков, она бы уже давно занялась этим шарлатаном…

Девушка Луиза поправилась, струпья исчезли спустя несколько дней. Это произошло после втирания отвара из измельченных трехлетних табачных листьев, привезенных из Тринидада. Результат оказался потрясающим. В конце недели, когда мы вновь посетили семью девушки, доктор использовал эту возможность, чтобы поговорить с ее отцом. Надо сказать, что он собирался говорить по очень нелегкому вопросу. Постараюсь вкратце объяснить, о чем идет речь. У доктора Монардеса был дом в районе «Черепа», как называют местность в Севилье недалеко от Пуэрта-де-Хереса, который он сдавал в аренду. Доктору давно хотелось расширить свой двор, присоединив к нему еще один большой участок. Земля пустовала, потому что была общинной собственностью, ибо там находилось старое римское кладбище (оттуда и его название), и если начать копать эту землю, то в метре от поверхности нередко можно было наткнуться на кости. Мне даже рассказывали, что во время наводнений кости нередко всплывали наверх.

Из-за этого муниципальные власти категорически запретили там что-либо строить, но доктор, как и многие другие, успели построить там дома еще до принятия решения. В быстро разрастающейся Севилье этот участок превратился в предмет острых споров, и, возможно, муниципалитет разрешил бы там строительство, но вмешалась Церковь, которая категорически воспротивилась. Еще больше запутало дело вмешательство приближенных короля, решивших устроить там пункт досмотра и обложения налогом разных продуктов и вин, прибывавших в Севилью через Пуэрта-де-Херес. Торговцы, которые ранее требовали от муниципалитета отменить запрет, тоже разделились на две группы, ведущие неутихающий спор – как им ввозить товары: через порт, где они и без того платили налог, или через Пуэрта-де-Херес, где их еще не облагали данью. Разумеется, далеко не все могли провозить товары через Пуэрта-де-Херес. Те, кто привозил их из-за моря, прибывали в порт. Даже если бы они умудрились доставить свой товар через Кадис, а оттуда продолжить путь по суше, в кадисском порту с них все равно бы взяли налог. Потому-то торговцы заморским товаром ратовали за отмену запрета, а торговцы местными изделиями были против. Вот в такой ситуации доктор и хотел под шумок прибрать к рукам участок земли в «Черепах» рядом со своим домом.

Отец Луизы дон Пабло был главным королевским наместником по налогам в Севилье. Именно он с отвечал за портовые сборы в королевскую казну. На эту должность его назначил лично сеньор де Лека, Дон Пабло, разумеется, был знаком с королевским наместником по строительству и благоустройству, отвечавшим в общине Севильи за фонд зданий – тюрьму, Торре-дель-Оро, где собирали таможенные пошлины, кавалерийскую казарму и королевские складские помещения. В дальнейшем ему поручили бы отвечать и за новый пункт по сбору налогов, который собирались построить у Пуэрта-де-Хереса. Но это бы случилось не по его просьбе, а по просьбе дона Пабло, отвечавшего за королевские налоги. Любопытно, что люди короля выбрали именно то место, на которое положил глаз доктор Монардес – путь проходил совсем близко от его дома. Доктор Монардес спросил у дона Пабло, не согласились ли бы королевские служащие перенести пункт в другое место или хотя бы сделать его меньше размером, что позволило бы разделить участок земли пополам и, таким образом, доктор мог бы приобрести одну его часть. Это решение, по мнению обоих сеньоров, выглядело наиболее разумным. Королевские наместники должны были сначала получить землю от муниципалитета, а потом прийти к решению, что им не нужен такой большой пункт, и продать часть земли доктору. Это могло бы обойтись ему относительно недорого, потому что им самим земля бы досталась бесплатно – для нужд королевства. Дон Пабло обещал серьезно поговорить с королевским наместником по вопросам строительства. Но это, однако, вообще не решало проблемы, потому что, как уже было сказано, земля принадлежала общине, а королевский наместник по строительству имел всего один голос в общинной комиссии по благоустройству, в конечном же итоге именно она должна была принимать решение. Но тем не менее, обещание дона Пабло вселяло надежду. В зависимости от того, как будут развиваться события, доктор Монардес и дон Пабло договорились встретиться вновь и обсудить дальнейшие действия. Доктор мог бы поговорить и с епископом Севильи, так как его он тоже лечил. К сожалению, у доктора не было связей в муниципальном совете – практически все его члены были клиентами доктора Бартолло. Доктор Монардес пользовался известностью среди приближенных короля и церковных сановников, но не среди общинных служащих. Разумеется, он лечил и крупных торговцев, таких, как Эспиноса, и тот мог бы ему помочь, однако в муниципалитете у него были как преданные друзья, так и отъявленные враги, так что помощи только Эспиносы было недостаточно. К тому же Эспиноса не был человеком, готовым помочь просто так, без личного интереса. А дело было слишком незначительным, чтобы у него возник интерес.

– Сеньор, наша общественная система слишком сложна, – примирительным тоном заметил я, когда мы с доктором возвращались пешком по улице.

– Нет в ней ничего сложного, – возразил доктор Монардес. – Напротив, она слишком проста. Да и все системы просты. Я хорошо знаю историю и могу утверждать, что в мире, согласно Аристотелю, существует… Ты читал Аристотеля?

– Да, – ответил я. – Немного читал.

– Понятно, – произнес доктор, вложив в это слово сомнение. – Аристотель утверждает, что существует четыре системы управления. Это демократия, когда правит народ…

– Как это: правит народ? – не понял я. – Кем он правит?

– Ты слушай, – немного раздраженно махнул рукой доктор. – Так вот, он говорит, что одна из систем – это демократия. Другая – аристократия, когда управляют наиболее достойные. На мой взгляд, ее лучше называть меритократией, ну да ладно, ему не хотелось употреблять латинские термины. Третья система – это монархия, когда управляет король. И четвертая – это плутократия, когда управляют самые богатые. Я же утверждаю, – сказал доктор, у которого, правду сказать, с годами развилась склонность к демагогии, – что в мире никогда не существовало ничего, кроме монархии и плутократии.

– У нас монархия, – поспешил вставить я, – ведь Филипп – король.

– Да, это так. Но помимо того, что он король, Филиппа можно назвать еще и плутократом, – уточнил доктор, – поскольку Филипп – очень богатый человек. Именно это и интересно. Монархия существует в смешанном виде.

– Но сеньор, я вообще не это имел в виду, – позволил себе возразить я, – и говорил совсем о другом.

– Знаю, что ты имел в виду. Но это не интересно, – ответил доктор. – Я считаю, что монархия есть по сути монархия и плутократия одновременно. Взять хотя бы аристократов. Их вообще нельзя считать самыми достойными, но они – самые богатые. А это означает лишь одно: монархия – смешанная система. Когда монархия или диктатура свергаются, образуется чистая плутократия. В реальном мире нет никакой иной системы. Об этом нетрудно догадаться. Одно – это власть, завоеванная силой, первоначально силой оружия. Например, Цезарь, первый император. Какие-нибудь умники скажут, что первым был Октавиан, но ты им не верь. Первым был Цезарь. Как он стал императором? С помощью силы. Он победил силой оружия. Так он получил власть, так потом и удерживал систему. В конце концов, кто обладает армией? Кому она принадлежит? А другое, – продолжил доктор, бросив финик в рот, – власть, завоеванная с помощью денег. Там, где кончается власть оружия, начинается власть денег. Так говорит Марк Лициний Красс. На вот, выбрось эту косточку. Иногда на деньги можно купить целую империю, как Дидий Юлиан. А в другом случае силой оружия можно забрать деньги у богатых и положить их себе в карман, как сделал император Максенций. Впрочем, надо иметь в виду, что и Юлиан, и Максенций плохо кончили. Но вкратце дела обстоят именно так – таковы две основы. Для третьей под солнцем нет места. Но тот, кто сможет их сочетать, пребудет в веках.

– Аристотель – болтун, – уверенно заявил я, – любит все выдумывать. Берет два элемента и делает из них четыре, чтобы выглядеть умным.

– Ну, да… – согласился доктор.

Мы продолжали идти по улице. Доктор шел молча, время от времени передавая мне косточки от фиников, которые я забрасывал в сады вдоль улицы.

– А как же папа? – первым нарушил молчание я. – У него нет оружия. Да, деньги у него есть… но ведь не в этом дело. Вы понимаете, что я хочу сказать, сеньор?

– Да, понимаю, – кивнул доктор. – Но это длинная история. Под конец мы снова придем к тому же выводу, только после очень пространных рассуждений.

– Я так и думал. Но если наша система настолько проста, почему же так трудно купить участок земли в «Черепах»? Может, она не настолько проста, как выглядит, сеньор?

– Очень проста, – энергично затряс головой доктор. – Система простейшая, но только слишком запутанная.

– Простейшая, но запутанная? – удивленно повторил я.

– Именно так! – категорично подтвердил доктор.

Мы продолжали идти. Читатель может спросить, а где же Хесус? Уж не уволил ли его доктор, застав на месте преступления, когда тот отплясывал фламенко?

Нет, нет, доктор просто отпустил его, потому что его жена должна была рожать. Доктор Монардес собирался лично принимать роды, и именно туда мы сейчас направлялись – в бедный квартал Триану, где жил Хесус, чтобы узнать, как чувствует себя роженица.