Текст книги "Заброшенный в природу"

Автор книги: Милен Русков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

16. ДЛЯ ИЗБАВЛЕНИЯ ОТ ЛЮБЫХ КОЛЕБАНИЙ, ВСЯЧЕСКИХ СОМНЕНИЙ И ПРОЧЕЕ

Мне запомнились эти стихи Балтасара дель Алькасара не потому, что они были совершенны. Если честно, то они вообще ничего из себя не представляли, но были связаны с моим личным опытом. Моему сердцу тоже дорога одна девушка, да и копченую грудинку я люблю. И мне часто приходилось выбирать между ними. Однажды вечером, после долгого дня работы с доктором Монардесом, мне вдруг ужасно захотелось увидеть красивую девушку Анну, но вместе с тем, я был очень голоден и испытывал желание отправиться в таверну «Три жеребца», чтобы полакомиться копченой грудинкой. К сожалению, это нельзя было совместить. Или одно, или другое. Так обстоят дела в Севилье с красивыми девушками, по крайней мере, с добропорядочными девушками, пока, как говорится, человек холост. А вот когда он женится, то красивая девушка превращается в жену… Так или иначе, с Анной я никак не мог заявиться в таверну.

Меня грызли сомнения. Я остановился и долго стоял на одном месте, потому что не мог решить, куда мне направиться – красавица Анна и «Три жеребца» находились в разных местах. Поэтому я закурил сигариллу, раздумывая, как лучше всего поступить. Мне ужасно хотелось и того, и другого. Я бы даже сказал, что в тот момент я походил на Буриданова осла, что умер от голода, пока колебался, какую копну сена выбрать, Итак, с одной стороны – Анна, а с другой – копченая грудинка. Эта дилемма, по сути, абсолютно естественна, сама природа сделала так, что у человека, особенно молодого, оба влечения выражены достаточно сильно. Не отдавая себе отчета, я вновь прибегнул к табаку как к средству для коррекции природы (это я понял позднее). Каждый знает, что такое копченая грудинка. Но далеко не каждый может представить себе Анну. Это красивая девушка – молодая, здоровая, высокая. Доктор, однажды увидев ее, сказал: «Она даст здоровое потомство». Иными словами, он ее весьма одобрил.

Выкурив сигариллу, я принял твердое решение отправиться к Анне. Я даже успел удивиться, как такой вопрос вообще мог возникнуть? И, разумеется, я поступил правильно. Человеческих самок надо уважать! Доктор Монардес прав: они – высшее творение природы. Во всяком случае, нечто несравнимо большее, чем то животное, из чьего мяса произведена копченая грудинка. Об этом даже неприлично говорить. Хотя, с другой стороны, это просто констатация факта. И как такой факт вообще мог угнездиться у меня в голове?! Не знаю, просто угнездился – и всё. Думаю, это связано с моими многолетними занятиями медициной и наукой биологией. Насколько мне известно, в последнее время это называют «профессиональной деформацией». Понятие хорошее, я бы сказал даже, полезное и наверняка его выдумал какой-то французский философ, а я его с готовностью принял. Не хочу отклоняться от темы, но должен заметить, что если бы это понятие было выдумано каким-то немецким философом, то его название состояло бы по крайней мере из двух-трех словосочетаний, а потому никто не смог бы понять, какое слово к какому понятию относится, и это бы стало предметом бесконечных споров и недоразумений.

Могу привести еще один пример, связанный, хотя и опосредованно, с красавицей Анной. Я уже упоминал, что доктор Монардес живет на улице Сьерпес, название которой на испанском означает ни много, ни мало – Змеиная. Только в этой ненормальной стране могли дать такое название главной улице города. И выстроить дворец дюка Медины Сидонии напротив королевской тюрьмы…

Но вернемся к Анне. Она живет на улице Ферия, неподалеку от монастыря Святого Духа. Я много раз думал, выходя от доктора, как мне поступить: отправиться по улице Имаген и свернуть к площади Воплощения, или, пройдя по Амор де Дьос, повернуть на Моргадо. Трудно сказать, какой путь короче. Однажды я остановился на углу Имаген и Амор де Дьос и закурил сигариллу, пытаясь разрешить этот вопрос раз и навсегда. Я очень сосредоточенно думал около десяти минут, вышагивая по тротуару взад-вперед, вспоминая чуть ли не каждый дом, каждый перекресток, мимо которых мне предстояло пройти. Я не успел решить эту проблему, пока курил сигариллу, и сделал выбор в пользу Амор де Дьос. С тех пор я всегда хожу там. Дотошный читатель может спросить, почему я не измерил оба расстояния шагами. Я дважды пытался это сделать, но безуспешно. Для этого человек должен быть собран и сосредоточен только на подсчете шагов. Если отвлечься хоть на секунду, пиши пропало. Сразу в голове возникает: «Сколько шагов я насчитал: – 335 или 435? А может быть – 353?» Так что не ошибиться очень трудно. Тем более, что шел я к красавице Анне, а не, скажем, к братьям-францисканцам. По пути я витал в облаках, представляя себе разные ситуации, как правило, связанные с девушками. Для человека, занимающегося медициной или вообще наукой, очень трудно не думать о подобных вещах. В некотором роде такой человек становится жертвой собственных профессиональных интересов. Причем это касается всех без исключения людей. Люди в принципе любознательны, особенно в определенных областях, и если бы я был французским философом, я бы назвал это «половым интересом, или половой любознательностью, или половым знанием», что также предопределено природой, ибо она, будучи бессловесной, все-таки отдала этот смутный, неосознанный, неформулируемый, но при том категорический и, надо сказать, весьма эффективный приказ. Вообще-то, природе не нужен язык, это великое человеческое творение, удивительный логос. Как я уже не раз отмечал, она дикая и первичная.

Именно поэтому я и не смог просчитать обе дороги в шагах. Но после того случая, когда я на перекрестке выкурил сигариллу, я всегда отправляюсь по Амор де Дьос, и все мои колебания и сомнения напрочь улетучиваются, что в данном случае гораздо важнее.

И последний пример. Пусть читатель воспримет его как Святую Троицу мудрости, которую способен внушить табак, – мудрости, выражающейся в решительности, отказе от колебаний и способности быстро принимать решения. За всем этим, я так думаю, стоит проницательность, которую дает или пробуждает табак.

Один приятель позвал меня участвовать в кампании по набору добровольцев для нового выступления против голландцев. Эта работа временная, на месяц или два, но за нее хорошо платят. Нужно находиться в пунктах по набору солдат в Севилье или же объезжать окрестности и вербовать добровольцев. Человек должен иметь дар слова, уметь привлекать и убеждать, а у армейских, особенно у низших чинов, интеллект обычно на уровне бревна. Я как ученик доктора Монардеса и вообще ученый человек был для них даром свыше. Никто, разумеется, вообще никогда не слышал о Пелетье дю Мане. При этом людей невозможно было собрать на площади в Дос-Эрманасе и убедить их записаться в армию, просто сказав о заработке. Те, для кого этот аргумент был важным, уже давно записались без нашей помощи. Конечно, ты должен сказать им и об этом, но прежде всего о том, что, будучи в армии, они смогут увидеть другие страны, куда в ином случае никогда не попадут. Нужно пообещать им жизнь, полную приключений и побед, как-то намекнуть, что, в сущности, эта работа гораздо безопаснее, чем может показаться на первый взгляд, внушить, что нет более великого, чем братская солдатская дружба, что солдаты пользуются большим уважением у населения, что армия никогда не оставит их без внимания и прочее, и прочее. Но даже этого недостаточно, да и не столь уж оно важно. Для меня было большим открытием, что самым существенным для людей является чувство патриотизма, которое ты сеешь в их сердцах, убеждая, что наша нация – великая, а ее цели праведны и священны; наши люди благородны и все мы представляем собой неразрывное целое, а над нами неусыпно бдит наш добрый король. И как велика наша родина Испания! (Между прочим, у меня абсолютно исчез акцент). Если все это неустанно повторять бодрым голосом, открываются поразительные результаты. Именно так я и делал. Доктор освободил меня на два месяца, и я ездил по окрестным городам и селам, вещал на площадях, зазывая вступать в армию. Успех был небывалый. Но меня грызло сомнение, потому что как медик я, разумеется, не верил в то, что говорил. Я даже стал колебаться, а стоит ли мне продолжать. Мне казалось, что, пока я говорю, какой-то человек внутри меня слушает и смеется. Просто заливается от смеха. Естественно, я затыкал ему рот, не давая возможности высказаться, но это очень трудно делать на протяжении всего дня и в течение продолжительного времени. Тот, кто с этим никогда не сталкивался, может удивиться моим словам. Я пытался убедить себя в том, что привыкну, просто нужно время, но свыкнуться было неимоверно трудно. Я ощущал какое-то напряжение и усталость, что нельзя объяснить только разъездами. «Какое счастье, – подумал я однажды, – что я живу и работаю у доктора Монардеса, которому всегда могу сказать то, что думаю!» Разумеется, за редким исключением, когда есть вероятность, что он замахнется тростью или отпустит в мой адрес едкое (порой слишком едкое!) словцо. Но те люди, из королевской армии, не станут ограничиваться едким словцом или тростью. О, нет! Делать было нечего – взялся за гуж, не говори, что не дюж! Я должен был говорить то, что нужно. Я же не сумасшедший, чтобы говорить то, что думаю на самом деле, иначе бы мне не поздоровилось. В лучшем случае – меня бы, подобно Сервантесу, посадили в севильскую тюрьму. Только, в отличие от него, мне бы не улыбнулось счастье выйти оттуда через год, я бы там и сгнил.

Такова была причина моих колебаний. С одной стороны – дукаты, а с другой – ощущение неловкости и убежденность, что невозможно все время произносить то, во что вообще не веришь, при этом с энтузиазмом и убежденностью, чтобы был какой-то результат. Ибо если результата не будет, начнут смотреть на тебя косо, а могут и вообще попросить вон. Так что: или ты это делаешь или не делаешь.

Однажды вечером я возвращался из Кармоны, где провел целый день и очень устал. Мне так все надоело, что я решил принять окончательное решение: отказаться мне от кампании или продолжить заниматься агитацией. Я закурил сигариллу. Какая там нация, сказал я себе, что за глупости! Самые большие твои враги находятся в твоей же собственной стране – там, где ты живешь, работаешь и где участвуешь в дележе денег. Там, где делят деньги, – самые ярые твои враги. Они обычно – в твоей собственной стране, в твоем городе, а не в какой-то там далекой Голландии. Кто-то мешает тебе, ты тоже кому-то мешаешь. Чего только не напридумывали эти мошенники, – сказал я про себя со злостью. – Нация, христианский мир… А по сути, ты просто одинокая тварь, живущая на земле. Вполне возможно, что у тебя есть семья и близкие родственники, и это единственно подлинные вещи, которые тебя с кем-то связывают, ибо они созданы природой. Все остальное – случайность, не имеющая значения. Ты можешь принадлежать к одной нации, или к другой, говорить на том языке или на ином. Все это чистая случайность. Тебя ничего не связывает с теми, кто причисляет себя к той же нации и говорит на том же языке. Абсолютно ничего. Мир устроен очень-очень просто, утверждает доктор Монардес. Но многие не могут согласиться с этой простотой и постоянно что-то выдумывают, чтобы пустить пыль в глаза. А есть, разумеется, и мошенники, у которых свои интересы. Они что-то выдумывают (хотя все давным-давно выдумано) и стараются раструбить это повсюду, словно именно оно является бесспорной истиной. Любая нация существует единственно в нашем воображении. Нации нет. Ничего нет. Есть только ты, природа и деньги. Вот подлинно научный взгляд на мир. Медицинский взгляд.

После того как я выкурил сигариллу, размышляя по поводу сущего, я вдруг испытал облегчение. Какой же ты дурак, – сказал я себе, – чтобы отказаться от дукатов. Тебе их дают, только чтобы ты нес околесицу на площадях. Я вдруг отдал себе ясный отчет, что это весьма легкие деньги. Намного более легкие, чем те, которые я зарабатывал у доктора Монардеса. Бог наградил меня даром красноречия и дал возможность его использовать. Что за дурацкое желание докапываться до истины?! Мания истины, как и любая другая мания, с медицинской точки зрения – болезнь, глупая болезнь. А я всегда считал себя достаточно здравомыслящим, чтобы ей поддаваться.

С этого момента все мои колебания исчезли. Я продолжал участвовать в кампании, а человек внутри меня продолжал надо мной смеяться, но и я отвечал ему тем же. Под конец я стал думать, что мы с ним помирились и даже похлопали друг друга по плечу. Просто так, пока друг над другом смеялись.

Теперь у меня нет никаких сомнений, что я поступил правильно. Я заработал дукаты и очень скоро позабыл о своих терзаниях, а вот дукаты остались. Я поступил, как человек, связанный с медициной, связанный с наукой, и абсолютно убежден, что доктор Монардес, если бы я посвятил его в свои глупые колебания, решительно бы одобрил мой поступок. Я настолько уверен в этом, что даже не посчитал нужным его спрашивать. И если рассматривать произошедшее глубже, то все эти колебания, этот «голос совести», как говорится, – тоже производные природы. Это попросту проявление инертности, душевной лени, нежелание использовать волю для того, чтобы поступить определенным образом. Природа всегда избегает проявлять волю, ибо она стихийна и ленива, организация и воля ей чужды. Но с помощью табака это можно преодолеть. С помощью табака мы можем победить природу и направить ее в необходимое нам русло… Точно так же, как при лечении, дорогой читатель. Ты, разумеется, можешь сказать: «Оставьте природу в покое». Да, но только после этого ты обратишься к нам, чтобы мы тебя вылечили.

17. СРЕДСТВО ОТ ГОЛОВНОЙ БОЛИ

Графиня Бехар страдала головной болью целых двадцать лет. По ее словам, за это время она свыклась с болью и примирилась с ней. Более того, она тщетно пробовала лечиться у нескольких врачей, в том числе, и у придворного доктора Бернарда. Однако в последнее время, когда ей исполнилось 40 лет (а в этом возрасте, смею утверждать, женщины в большинстве своем теряют рассудок вследствие плохого влияния природы), головная боль у нее усилилась, став почти невыносимой. Каждое утро она просыпалась с нею, что отравляло ей всю радость жизни. Мигрень, как мы, медики, называем это заболевание, может стать поистине большим мучением. В некотором смысле человек, страдающий мигренью, лишен всего: у него нет мужа (или жены), нет детей, нет профессии, нет должности, нет денег, нет никаких удовольствий, нет радости, наконец, нет жизни, ибо он всецело занят только своей головой.

Наконец графиня Бехар обратилась за помощью к доктору Монардесу.

– Почему вы не сделали этого раньше, сеньора? – спросил доктор Монардес, когда мы приехали в ее имение и выслушали жалобы. Впрочем, нам сразу стало ясно, что она вообще не обращалась к врачам за последние несколько лет.

– О, сеньор, я просто смирилась, – ответила графиня. – Просто свыклась со своей головной болью. Раньше она обычно возникала вечером и раз в несколько дней. И только в последнее время стала мучить меня и утром.

Графиня выглядела плохо. Тело ее сохранило свои формы (насколько можно судить по широким одеждам и корсету под ними). Это была женщина среднего роста, около 45-ти лет с черными как смоль волосами и ухоженными, нежными белыми руками с длинными пальцами. Но лицо было бледным, почти воскового цвета, глаза – какими-то потухшими и, как мне показалось, чуть прищуренными. Губы сжаты, из-за чего от них спускались вниз длинные глубокие морщины. Такие же морщины шли и от внешних уголков глаз. Да, выглядела она и вправду неважно.

– Я слыхала, – сказала графиня Бехар, – что вы довольно успешно лечите многие болезни с помощью новых лекарств, полученных из Индий. О вас рассказывают удивительные истории, сеньор. Поэтому я и решила обратиться к вам за помощью.

– Вы правильно поступили, сеньора, – заверил ее доктор. – Новые лекарства из Индий – это прежде всего табак и безоар. Вот здесь вы сможете прочитать о них, – сказал доктор, доставая из сумки и протягивая ей экземпляр своей книги «Historia medicinal».

– Спасибо, сеньор, – ответила графиня. – К сожалению, в последнее время из-за головной боли я ничего не могу читать.

– Мы постараемся это исправить, дорогая сеньора, во всяком случае, сделаем для этого все возможное, – заверил ее доктор, и мы приступили к работе.

Доктор взял один табачный лист и стал нагревать его на жаровне, которую принесли слуги.

– Фу, как дурно пахнет! – сморщила нос графиня. Интересно, что человеческие самки инстинктивно настроены против табака. Словно сама природа, которая ощущается в них сильнее, издали чувствует опасность и враждебно реагирует.

– Дурно пахнет, но творит чудеса, – отозвался доктор. – Не шевелитесь, сеньора.

Он положил горячий листок ей на голову, а я покрыл его белым платком, который завязал под подбородком.

– Неужели мне придется держать это на голове? – спросила графиня.

– Боюсь, что да, – спокойно ответил доктор.

Графиня Бехар посмотрела на свое отражение в зеркале и воскликнула, нервно смеясь:

– Но ведь это же абсурд!

Потом вызвала служанку и приказала ей принести синюю ленту в тон платью, которой я повторно привязал лист, предварительно убрав наш белый платок. Служанка принесла также ароматические палочки, которые зажгла потом в комнате графини, чтобы прогнать неприятный для нее запах табака.

– Сеньор, я хотела показать вам дворец, но как я могу выйти в таком чудовищном виде! – воскликнула графиня.

Доктор заверил ее, что в этом нет никакой необходимости, и предложил не двигаться с места и отдыхать, пообещав вернуться через два часа и сменить листок.

Так мы и сделали в тот день, а также в последующие два дня. В первый день мы меняли листья каждые два часа, на второй день мы их сменили всего три раза, а на третий – только утром и вечером, перед тем как графиня легла спать. А за это время случилось нечто, о чем стоит рассказать. В один из дней, когда мы пришли менять листья, у входа в сад мы встретили служанку, держащую в руке не что иное, как книгу доктора Монардеса. Я так удивился, что мог бы упустить случай спросить девушку, откуда у нее эта книга, пока она проходила мимо нас. Доктор отреагировал быстрее.

– Девочка, что это у тебя? – спросил он.

– Либела, сеньор, – ответила девушка, присев в реверансе.

Я еле сдержал улыбку. Доктор тоже сохранил невозмутимое выражение лица, хотя я готов держать пари, что ему стало неприятно, потому как либелой называют небольшую книжку, полную клеветнических сплетен, при этом рассказанных с юмором. Печатник сеньор Диас из Севильи издает такие либелы (хотя, разумеется, отрицает это!), и в них высмеиваются некоторые члены городского совета (а иногда и весь совет целиком) и торговец сеньор Эспиноса. Обо мне и о Хуане Амарильо распускают клеветнические слухи, якобы мы являемся авторами либелы, высмеивающей отца его бывшей невесты, с приложением, критикующим также и Лопе де Вегу. Либела вышла сразу после посещения им Севильи – идеально выбранный момент. Так что я хорошо знаю, что представляют собой либелы. Доктор Монардес может быть кем угодно, только не автором либел. Но, как мне кажется, девушка полагала, что все книги называются либелами.

– А куда ты несешь эту книгу? – спросил доктор.

– Сеньору кавалеру Фуенте, – ответила та. – В подарок от графини.

– Чудесно, дитя мое, – сказал доктор, улыбаясь. Он даже достал из кармана две мелкие монетки и положил в руку девушки. Лицо ее тут же засветилось улыбкой, она снова присела в реверансе. – Чудесно! – повторил доктор. – А зачем ты несешь ему книгу? Графиня прочитала ее?

– Но сеньор, она не умеет читать, – быстро ответила девушка.

Я сразу понял, что доктор что-то задумал. А молоденькие девушки обычно не блещут умом. Хотя, в принципе, все девушки глупы, даже самые умные из них.

– Зачем она несла книгу кавалеру Фуэнте? – спросил я у доктора, пока мы шли по аллее.

– А ты как думаешь? – ответил он мне вопросом на вопрос. Лицо его было хмурым.

– Может быть, служанка имела в виду, что графиня не может читать из-за мигрени? Может быть, все сложнее? – предположил я.

– О сложных вещах рассказывается в моей книге. И в некоторых других тоже. А в этом случае ничего сложного нет, – доктор развел руками.

Но когда мы вошли в покои графини, лицо доктора расплылось в широкой улыбке. Графиня чувствовала себя намного лучше.

Между тем, надо сказать, что графа Бехара дома не было – он находился в штабе дюка де Альбы. Граф относился к числу тех никчемных личностей, которые занимали свои посты единственно благодаря происхождению и чтобы иметь возможность раздуваться от гордости, как индюк. Истинным чудом было то, что все эти индюки до сих пор не смогли помешать деятельности дюка, который слыл выдающимся полководцем. Несмотря на то, что ему постоянно вставляли палки в колеса, ему всегда удавалось довести начатое дело до победного конца. Мне думается, он просто-напросто никогда их не слушал. Наверное, именно поэтому таких, как он, несмотря на все победы, многие ненавидят. Ненавидят, но вместе с тем и боятся. И поскольку де Альба одерживал победу за победой, его не могли убрать.

Когда мы посетили графиню утром четвертого дня, она встретила нас со счастливым выражением лица. Ее было просто не узнать.

– О, сеньор Монардес! – она обеими руками крепко сжала его руку. – Впервые за столько месяцев у меня утром не болит голова. Это так прекрасно! Я чувствую себя молодой.

Она и вправду выглядела помолодевшей. Что ж, отменное здоровье и особенно чувство радости заставляют людей чувствовать себя моложе. Жизнь это доказывает.

Ее хорошее настроение, однако, не могло передаться доктору Монардесу, да и мне тоже. Мы все еще не отделались от неприятного чувства после встречи с той девушкой. Но, разумеется, оба старались не показывать этого.

А графиня была счастлива. Она решила нам спеть, аккомпанируя себе на арфе. Эту песню я раньше никогда не слышал. Но, как видно, она осталась собой недовольна.

– Арфа не подходит для веселых мелодий, которые наверняка хотел бы услышать этот молодой человек, – сказала она, имея в виду меня. Графиня позвала служанку и приказала ей принести лютню. Оказалось, что она умеет играть и на этом инструменте. Потом велела подать лиру и сыграла на ней. Играла она очень хорошо, особенно на лире. Поскольку это щипковый инструмент, играть на нем, в моем представлении, очень трудно. Я остался с неизгладимым впечатлением. Доктор, как мне казалось, тоже.

– Сеньора, вы поразили меня до глубины души, – сказал он, поднявшись с кресла и галантно поклонившись, его рука была прижата к груди. – Ваша игра на всех инструментах доставила мне истинное удовольствие.

– Благодарю вас, сеньор, – ответила графиня, – но заслуга не моя, а моих родителей. Они постарались дать мне великолепное образование. Да, конечно, я не изучала ваши науки, которые очень трудны, – она кокетливо махнула рукой, – но в области литературы и искусств…

При этих словах мы с доктором быстро переглянулись.

– Я умею играть и на других инструментах, – гордо сказала графиня – на корнигере, эрпсигере, ранкогере и «царской» скрипке.

– Браво! – воскликнул доктор. После этого он еще раз сделал ей комплимент, когда она показывала нам дворец. Графиня вела нас через залы, которые соединялись арочными проходами. Она шла, шелестя пышными, широкими юбками, и я понял, почему все комнаты были без дверей: в таких одеждах она просто не могла бы протиснуться в обычную дверь. Может быть, я несколько преувеличиваю, но мне кажется, что ширина ее юбок равнялась ширине всего жилища Хесуса.

– А что это за эрпсигера, – тихо спросил я, когда нас от графини отделял десяток метров.

– Что такое эрпсигера? – отозвался доктор. – Ну ты и дурак, Гимараеш. Зачем спрашивать? Чем бы это ни было, просто кричи «Браво!» и не задавай вопросов.

Мы осмотрели дворец – дворец как дворец, большой и красивый. Оттуда вышли в сад, занимавший часть имения Бехаров. Конечно, того, кто бывал в садах Алькасара, трудно чем-либо удивить, но это был красивый сад – большой и ухоженный. Все растения в нем располагались в виде геометрических фигур – цветы (красные, желтые, синие и белые), пальмы, апельсиновые деревья и разные виды кустарников, один из которых мне показался знакомым.

– Что это за растение, сеньор? – спросил я у доктора.

– Это кока, лекарство из Перу, – ответил он. – В моем саду она есть. Вы должны посадить табак, сеньора, – обратился он к графине. – Очень многие уже высаживают его как декоративное растение. Я могу дать вам семена, если захотите.

– О, да, непременно, сеньор, – ответила графиня. – Я хочу отблагодарить это чудесное, целебное растение. Пусть молодой господин принесет семена, – добавила она и мило мне улыбнулась.

Графиня явно заигрывала со мной. Сначала я не хотел в это верить, но она делала это настолько явно, что сомнений не оставалось. Графиня флиртовала. Что поделаешь – человеческая самка! Что бы там ни говорили, это у них неизбывно!

Доктору явно было не по себе, наверное, он опасался, не наломаю ли я дров.

– Не беспокойтесь, сеньор, – сказал я ему. – Как-нибудь справлюсь, не такой уж я наивный.

Когда мы шли по саду, доктор вдруг закашлялся и кашлял так долго, прижав ко рту серый платок, что графиня встревожилась. В последнее время приступы кашля у доктора становились все более долгими и мучительными.

– С вами все в порядке, сеньор? – спросила графиня.

– Не беспокойтесь, графиня, это от сигарилл, – сказал доктор, закуривая очередную сигариллу. – Ох, извините, сеньора, – спохватился он, гася сигариллу. – Я совсем забыл, что вам не нравится ее запах…

– А эту болезнь нельзя вылечить с помощью вашего чудотворного табака? – спросила графиня, и я был абсолютно уверен, что она не отдает себе отчет в том, о чем спрашивает.

– Разумеется, можно, – ответил доктор Монардес, – только не получится быстро.

Спустя немного времени мы ушли. Карета ждала нас у ворот имения. Хесус крепко спал, растянувшись на козлах под жарким солнцем, и только его лицо было накрыто широкополой шляпой. Доктор поднял шляпу и помахал ею, почти задевая Хесуса. Тот начал было ругаться, но вовремя сообразил что к чему и замолчал. Доктор молча смотрел на него, предупредительно подняв палец вверх.

– Прекрасная погода, сеньор, – сказал Хесус, поудобнее устраиваясь на козлах.

– Поехали домой, – ответил доктор, забираясь в карету.

Мы тронулись с места. Когда немного отъехали от имения, я обернулся, чтобы еще раз посмотреть на него. Дворец скрылся за деревьями парка, виднелись лишь широкие ворота с бронзовым гербом, расположившимся на обеих створках.

– Если задуматься, что эта шайка правит Испанией, – сказал я задумчиво, как бы самому себе.

– Эта шайка правит всем миром! – ответил доктор. – Если бы только Испанией…

«И все же они тоже болеют, страдают, ничтожная мигрень может испортить им жизнь», – подумал я без всякого сочувствия. Наоборот, это делает их еще более жалкими, еще больше вызывает раздражение. Они – такие же рабы природы, как и все остальные. Особи человеческого вида. Когда-то я читал, что египетские цари верили, будто они бессмертны. По этой причине они и цари. Ты, например, смертный, а они – бессмертные. Как бы не так. И лучше всего это понимали древние римляне: «Я бог, – говорит, например, римский император, – я бессмертен». – «Да неужели? – спрашивает какой-нибудь преторианец. – А давай-ка я пырну тебя ножом и тогда посмотрим, такой ли уж ты бессмертный». Вот его убивают, и оказывается, что никакой он не бессмертный. Убивают, а потом сносят все статуи с площадей, и все, конец. Гроша ломаного жизнь не стоила. Ничего удивительного, что после этого могли убить жену, детей и всю его бессмертную семью. Преторианцы – люди с оружием. Они быстро расправляются со всяким там бессмертием и туманом из идей и идеалов. Нет тумана, нет никаких облаков. Мир предстает в ясном свете. Да, никто никогда не понимал все так ясно, как римляне. Но природа… Могла ли она действительно сделать тебя бессмертным. Я думаю, да! Могла сделать так, чтобы ты жил по меньшей мере тысячу лет. Так почему же она этого не сделала? А потому! Не захотела. Она и есть твой всесильный господин. Если внимательно осмотреться вокруг, то его можно заметить повсюду – безликого, молчаливого. Всесильный господин. Огромный, могущественный и бесконечный – от горизонта до горизонта. А если внимательно вглядеться в себя, в собственное тело, то его присутствие можно заметить и там. Именно ему принадлежит твое тело, все органы, телесные жидкости, сухожилия, кости, кровь и вены, по которым она течет. Твой господин повсюду – снаружи и внутри, ты всецело ему принадлежишь, и нет никакого спасения. Ты – раб природы. Поэтому были придуманы дух, душа, книги, вера, философия, чтобы создать иллюзию другого направления, другого пути – через портал для избранных, чтобы они могли вырваться и быть свободными. Но это невозможно. Нет, невозможно. Природа – твой господин, и ты полностью ей подчинен. Возможно, лишь что-то, очень немногие вещи, как небольшие островки в океане, могут принадлежать только тебе. А может быть, и нет. Человек слишком мал, чтобы меряться с природой, чтобы требовать от нее отчета, почему она это сделала так, а не иначе. Да потому что так! Она даже не слышит, что ты ей говоришь, вообще не замечает тебя, двигаясь напролом, с треском и шумом, подобно сильному наводнению. Кто-то даже может сказать: хорошо, что я не стою у нее на пути, иначе она бы меня снесла. Не стоит бояться, ибо ты несешься вместе с ней, ты – часть волны, капля в ее пене. Тебе грозит оказаться у нее на пути, только если ты от нее оторвешься.

И ты продолжаешь вертеться в этом широком, медленном вихре, заброшенный в природу, как сказал бы Пелетье. Разумеется, она могла бы сотворить тебя другим, но не захотела. В ней всё – начало всех начал, первая и последняя точка, тайный курс происходящих событий, их тайный смысл – всё, что на самом деле имеет значение. А может быть, не так?

Может быть, существует еще что-то? Нет, вряд ли… С другой стороны: кто до конца понимает природу? Кто с точностью может сказать, что в ней есть? Что ее мучает, а что радует? Каковы ее замыслы? Да и вообще, где она? Какова ее суть?

Даже медики не понимают ее до конца, да и никто не понимает. Даже наполовину. Суетятся, думают о чем-то, обсуждают что-то у нее в подножии, меряют гору двумя пальцами…

– Сеньоры, Севилья! – выкрикнул в этот момент Хесус.

Да, Севилья… Прекрасный город. Я хорошо сделал, что приехал сюда. Города, как и здания, живут своей жизнью. Даже трудно поверить, что все это рукотворно, – подумал я, когда мы проезжали мимо кафедрального собора – громадной горы из камня с ажурными плетениями на стенах, с башнями и башенками, с продолговатыми арками, повисшими в воздухе, как мосты, с башней Хиральда прямо над нами и статуей христианской Веры на самой ее вершине – высоко, высоко в небе, освещенной солнцем, отражающимся у нее на щите. Как такое можно было сотворить человеческими руками?