Текст книги "Заброшенный в природу"

Автор книги: Милен Русков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– Это тебе, мистер Перки!

Тот положил руку на сердце и слегка поклонился.

Сеньор Джонсон, весь окутанный дымом из трубки, в это время говорил о чем-то с соседом по другую руку, иногда сплевывая прямо мне на ноги. Разумеется, невольно. К слову сказать, те, кто курит трубки, много плюют. Поколебавшись немного, я похлопал его по плечу и сказал:

– Приятель, ты плюешь мне прямо на башмаки.

– Серьезно? – удивился сеньор Джонсон. – Тысячу извинений, друг.

Здесь все так говорят: «Тысячу извинений». Кто тебе станет извиняться в Испании? Если ты потребуешь от кого-то извинений, он воспримет это как обиду.

– Сейчас слушай внимательно, – сказал сеньор Джонсон, пыхтя трубкой, – великая фраза. Этот Бил… всегда так делает… добавляет какую-нибудь гениальную фразу в море глупости.

Он кинул в рот два орешка. – Вот, сейчас, сейчас, – поднял палец вверх сеньор Джонсон. – Сейчас!

– Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать? – послышалось со сцены.

– Потрясающе! – воскликнул я и взмахнул руками.

– Правда?! Браво! Браво! – зааплодировал сеньор Джонсон.

– Браво! – закричал и я.

Таланты поддержали нас. Но я думаю, что наш энтузиазм очень быстро сошел бы на нет, если бы к нам не присоединился тот могучий голос из партера.

– Браво! – загудел левиафан и зааплодировал. Его аплодисменты звучали, как пушечные раскаты.

«Интересно, кто этот гигант, этот Гаргантюа?» – подумал я и обернулся к партеру. Но он тонул в клубах сизого дыма, поэтому людей невозможно было различить.

Вскоре уже все зрители кричали «браво» и аплодировали. Кто-то начал свистеть. Мы тоже стали свистеть. Мистер Перки, доктор Монардес и сеньор Джонсон опередили тех, кто снова стал улюлюкать. Разумеется, я тут же присоединился к ним. И средиобщего крика из партера донеслось мощное «Уууу! Уууу!»

– Уууу! – подхватили и мы.

Вскоре все в зале кричали «Уууу!» и топали ногами.

«Вот так все и происходит в действительности», – внезапно подумалось мне, не знаю почему. Но в такой обстановке какие только мысли не лезут в голову человеку.

– А я, скорбя, свое приемлю счастье, – сказал со сцены прекрасно одетый господин и подошел к нам. Он взял из рук сеньора Джонсона трубку, затянулся два раза и вернулся на свое место, сопровождаемый громом аплодисментов.

– Это Фортинбрас! – прокричал мне сеньор Джонсон. – Он неповторим!

– Возьмите прочь тела! – продолжил «неповторимый» человек и поддел носком обуви одно из лежащих на сцене тел. – Подобный вид пристоен в поле, здесь он тяготит.

Спустя немного времени трупы поднялись с пола и стали раскланиваться публике.

– Что? Неужели кончилось? – выкрикнул я. – Великолепная пьеса.

Публика встала и разразилась бурными аплодисментами, сопровождая их приветственными возгласами.

В суете я невольно толкнул тарелку с потрошками. С невероятной ловкостью доктор Монардес сумел поймать ножом один кусочек прямо в воздухе и невозмутимо, молча отправил его себе в рот.

– Черт бы все побрал! – выругался я, глядя на разбросанные по полу потрошки, но не переставая при этом аплодировать.

На этом вечер закончился.

– Какая великолепная пьеса! – восхищенно сказал я сеньору Джонсону, когда мы вышли наружу и вдохнули прохладный лондонский воздух.

– Да, здешний зритель очень взыскателен и с отменным вкусом. Ему не подсунешь какую-нибудь ерунду, – ответил сеньор Джонсон. – Но это что! Это была трагедия. А теперь ты обязательно должен увидеть «У всякого свои причуды». Вот это подлинный бурлеск! Исключительная комедия!

– Да, – согласился я и, увлеченный беседой, чуть было не наткнулся на висельника, явно вора, на Тауэрском мосту. – Зачем их здесь вешают? – воскликнул я.

– О, никто не обращает на них внимания! – махнул рукой сеньор Джонсон. – Разве что когда они станут невыносимо вонять. Но это, – и он указал на трубку, – помогает ничего не ощущать.

36. НАЗВАНИЕ БУДЕТ ПРИДУМАНО В ДЕКАБРЕ

Люди зачастую выглядят жалкими, а природа – суровой и безразличной. В таком мире куда лучше всего отправиться? – можешь спросить ты в искреннем недоумении.

«В города, – говорит доктор Монардес. – Ты должен любить города, конечно, если ты не какой-то тупой пейзан». Я все больше люблю города. Города и их огни. Особенно ночью, когда идет спокойный тихий дождь, омывая пустые пыльные улицы, над которыми плывут тонкие клубы прозрачного тумана, а уличные фонари освещают лужи, в которые падают капли, образуя пузыри, – словно горячий источник с вздымающимся над ним паром. В такие моменты города просто прекрасны. Когда я задумаюсь над своими увлечениями – любовью к городам и медициной, – то невольно задаю себе вопрос: а может быть, я тоже человек Ренессанса и гуманист? Во всяком случае, я думаю, что это возможно. Очень даже возможно.

После этого в моей голове, кто знает почему, начинают вертеться фразы: «Urbi et Orbi, Святой отец, Urbi et Orbi, Святой отец». Вечером я пошел на Улицу овнов и дальше, к Флит-стрит, в табачную лавку «Льюис энд Баркер», которая работала всю ночь. Кроме табака, в лавке, хотя и тайно, продавали алкоголь. Доктор Монардес уже ждал меня там. Пока я скакал по лужам, моя сигарилла постоянно гасла под моросящим дождем. До лавки еще было довольно далеко, но здесь было тихо. Только время от времени налетали порывы ветра. Мне даже казалось, а может, я ошибался, что вдали плещется Темза, которая, как я считал, очень похожа на Гвадалквивир. Urbi et Orbi – Городу и Миру, Святой отец.

– А вот и Гимараеш, – приветственно воскликнул доктор Монардес, когда я вошел в комнату.

Он сидел за столом вместе с двумя хозяевами лавки Тимоти Льюисом и Джоном Баркером. Тут же находились сеньор Джонсон, сеньор Фрэмптон и еще двое незнакомцев. Один из них выглядел, как-то средне между итальянцем и клоуном (если принять, что эти вещи отличаются друг от друга). Он сообщил, что его зовут Соглиярдо и что он итальянец. Свою речь он перемежал итальянскими словечками и жестикуляцией.

У доктора Монардеса есть уникальный, неописуемый жест, который выражается в следующем: он чуть прижмуривает правый глаз и приоткрывает только левую половинку рта, что означает «словесный понос». Именно такое выражение появилось у него на лице с началом болтовни этого Соглиярдо. Будучи по происхождению генуэзцем, доктор всегда мог определить, является человек итальянцем или нет.

Упомянутый Соглиярдо пришел вместе с другим джентльменом по имени Шифт, который зарабатывал себе на хлеб, давая уроки изысканного курения молодым джентльменам, главным образом, провинциалам, желающим стать талантами. Соглиярдо был его учеником, и незадолго до моего прихода они вернулись из Собора Святого Павла, на двери которого, по здешнему обычаю, расклеили объявления сеньора Шифта. Они даже показали мне одно такое объявление, которое у них осталось. В нем было написано:

Д-р Шифт из Оксфорда

научит каждого юношу курить как настоящий

ДЖЕНТЛЬМЕН & ГАЛАНТ,

а также передаст ему редкое умение

пускать кольца из дыма,

обучит “Кубинскому кипению”,

euripus, а также глубокому вдыханию дыма,

который он вдохнет в Лондоне,

а выдыхать будет в Аксбридже или еще дальше,

если пожелает.

– Аж в Аксбридже? – удивился я.

– Если он так пожелает, – утвердительно кивнул мистер Шифт.

И словно для того, чтобы подтвердить свои слова, он выпустил изо рта большой клубок дыма, а я, честно признаться, не видел, чтобы он затягивался.

После этого они с Соглиярдо принялись по очереди демонстрировать нам свои, я бы сказал, скучные умения. Соглиярдо выпускал довольно большие кольца, сквозь которые мистер Шифт, слегка наклонившись вперед, старался протолкнуть плотные круглые клубки. После этого Соглиярдо демонстрировал euripus, что означало выдыхать дым идеально прямыми полосками одинаковой ширины в начале и в конце. «Кубинское кипение» было оставлено доктору Шифту, как нечто особенно, по их мнению, трудное. Это тот самый номер, при котором человек вдыхает из трубки с очень большой скоростью и тут же выдыхает через нос, так что вдох и выдох происходят почти одновременно, поэтому клубы дыма вырываются то из ноздрей, то из трубки, быстро сменяя друг друга. Я должен признать, что мистер Шифт усвоил этот трюк довольно-таки хорошо, и вскоре его голова напоминала вулкан. «Как Везувий!» – воскликнул сеньор Льюис. Умения Шифта и Соглиярдо произвели впечатление на всех, но, разумеется, не на меня.

– Ничего особенного, сеньоры, – заметил я Шифту и Соглиярдо.

– Ничего особенного?! – воскликнул Соглиярдо. – Madre mia. Да ведь это совершенное умение курить, господин. Вот вы вряд ли сможете выполнить и половину из этих вещей.

Сидящие за столом смотрели на меня с сожалением, даже с некоторым осуждением, полагая, наверное, что я испытываю зависть. Разумеется, за исключением доктора Монардеса, который отлично знал, о чем идет речь. Своими жалкими умениями эти двое вообще не смогли бы произвести на кого-либо впечатление в Севилье. Там в любой таверне можно отыскать с десяток таких, как они. Но что поделаешь, в отношении табака Испания на полвека впереди Англии.

Что касается меня, то я оттачивал свое умение курить один год, восемь месяцев и три дня. И это благодаря небольшому наследству, которое оставил мне мой покойный дядя. В последние семь месяцев я зарабатывал себе на хлеб именно этим, пока однажды меня не увидел доктор Монардес и не пригласил стать его ассистентом. Эти английские дебилы вообще не знают, они даже не представляют себе, что значит добывать себе пропитание с помощью такого умения и в таком городе, как Севилья. За подобные вещи, которые они тут демонстрировали, самое большее, что они могли бы получить, – это тумаки у досточтимой публики, у которой зря отнимают время. Меня самого, к примеру, в самом начале моей карьеры несколько раз вышвыривали из «Святого якоря» и еще из двух-трех подобных заведений. Заставить раскошелиться разных там морских волков и прочих разбойников, которые целыми днями с утра до вечера смолят в тавернах, чтобы увидеть твое умение, – дело чертовски трудное, а если ты не справишься, – то и опасное. Семь месяцев я добывал себе хлеб именно таким способом, семь долгих месяцев. И если бы не доктор Монардес, возможно, я и до сих пор бы делал это. Но надо сказать, что зарабатывал я неплохо. С одним парнем по имени Фелипе Рохас мы поделили таверны в Севилье, чтобы не мешать друг другу, и он работал в одних, а я демонстрировал свои умения в других. Но не подумайте, что до меня место было свободным. Прежде там подвизался Педро де Альмейда, но я его выжил. Именно так, потому что это ремесло безжалостно.

– Смотри мне прямо в рот, – сказал я Соглиярдо. – Надеюсь, ты умеешь читать?

– Разумеется, – ответил он, слегка обидевшись.

Конечно, мой вопрос был неуместным. Но я задал его по инерции: в тавернах Севильи всегда нужно спрашивать.

– Отлично, – сказал я. – Смотри внимательно.

Я затянулся сигариллой, задержал дым во рту – нужно ощутить его, заставить слушаться, – несколько раз перекатил его от одной щеки к другой и выдохнул букву G.

Снова затянулся сигариллой и выпустил отвесную линию с точкой над ней: /.

Следующая буква была одной из самых трудных. Я затянулся и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. В такой момент, если у тебя есть талант и, как бы нескромно это ни звучало, идеальная лицевая мускулатура: что-то срабатывает у тебя в голове, и голос подсказывает: «Сейчас!» Именно его я и хотел услышать. «Сейчас!» – подсказал мне голос, и я выдохнул т.

Потом было легко – а. После нее – г. Потом снова а с волнообразной черточкой (тильдой) сверху. Но тут что-то пошло не так – тильда перерезала а точно посередине. Вот так всегда: стоит лишь на миг расслабиться, отвлечься, вообразить себе, что все в порядке, и дым тут же тебя наказывает. Дым – очень капризная субстанция.

– Прошу прощения, сеньоры, – поднял я руку вверх. – Я повторю.

Разумеется, на этот раз не было никаких затруднений: сначала а, потом тильда, потом е и, наконец, s.

– Gimaraes, – произнес Соглиярдо, восхищенно глядя на меня.

– Гимараеш, – повторил я. – Так меня зовут.

– Невероятно, – воскликнул сеньор Джонсон. – Просто невиданно… Но, постой, а где w?

– Какое w? – спросил я.

То, в самом начале. Между G и i.

– Нет такого, – пожал я плечами.

– В Португалии и пишут снобы, – вмешался доктор Монардес. – Разные там попы и тому подобные. Сеньор да Сильва совсем не такой.

– Невероятно! – вновь воскликнул сеньор Джонсон и бурно зааплодировал.

Последующие сцены мне неловко описывать. Однако скажу, что я оказался в центре внимания не только сидевших за нашим столом, но во всей таверне, которые, оказывается, следили за моими действиями затаив дыхание.

Кто знает, сколько бы все это длилось, если бы после целого ряда восклицаний, на которые никто не обращал внимания, мы бы не заметили самого невзрачного человека, какого я когда-либо видел в жизни и с кем мог бы сравниться разве что только его спутник. Эти личности выглядели настолько нелепо, что я просто отказываюсь их описывать. К тому же они были вооружены, что в первую минуту заставило меня подумать, будто это артисты, заглянувшие сюда сразу после бурлеска. Но, как оказалось, это был местный шериф и его помощник.

– Льюис, – сказал шериф. – До каких пор я буду делать вам замечания? На вас снова поступили жалобы.

– Не может быть! – воскликнул сеньор Льюис.

– Вот что здесь написано, – сказал шериф и развернул какой-то свиток. Немного посмотрев в него, он откинул голову назад и прищурил глаза. За этим последовала длинная пауза, во время которой шериф и его помощник молча смотрели на свиток, а все посетители таверны, притихнув, напряженно смотрели на них. Неожиданно шериф быстро перевернул свиток и повторил: – Вот что здесь написано: «Жалоба на Тимоти Льюиса и Джона Баркера от имени…» впрочем, имя я не стану называть… «Сэр, эти двое держат свой табачный магазин всю ночь открытым. Они топят печь, но печной трубы у них нет. Они позволяют себе пить спиртное и продают его без лицензии, что беспокоит и раздражает жителей всего квартала. Подпись: Джек Свифт, торговец».

– Ну, – поднял голову шериф, – что вы на это скажете, господа?

– Наглая клевета! – воскликнул мистер Льюис. – Ложь от первого до последнего слова!

– Какая же это ложь! – возмутился шериф. – Разве вы не торгуете всю ночь в вашей табачной лавке?

– У нас есть разрешение, – отозвался мистер Баркер. – Мы платим в городскую управу по шесть лир в месяц, сэр. На эти деньги можно накормить толпы голодных сирот.

– Вот именно, сэр, – подхватил и мистер Льюис. – А куда уходят эти деньги, сэр?

– Уходят куда надо, – жестом остановил их шериф. – Вы лучше ответьте, в вашем магазине продается алкоголь? На который у вас нет лицензии?

– Ложь! – воскликнул мистер Льюис. – Все джентльмены приносят выпивку с собой. Разве я могу запретить им приносить с собой то, что они пожелают? Я ведь торговец, сэр, а не охранник.

Послышался одобрительный гул голосов: – Не охранник, да, он не охранник!

«А вот это ошибка!» – подумалось мне. Но сеньор Баркер, словно прочитав мои мысли, поторопился сказать:

– Но мы рады всем посетителям. И охранникам тоже.

– Даже больше других, – добавил мистер Льюис и кивнул.

– Прошу вас к нашему столу, – продолжил мистер Баркер, обращаясь к шерифу. – Там мы сможем все спокойно обсудить.

Мне показалось, что шериф только того и ждал, потому что тут же направился к нам. Стоит ли говорить, что спустя некоторое время все было оговорено и улажено. А как это было сделано, не столь уж важно. В Испании все происходит таким образом. Ведь сказал же доктор Монардес по поводу некоторых моих опасений, когда мы ехали в Англию: «В Англии нет людоедов, никто нас не съест». И был прав.

Но, разумеется, мы отличаемся друг от друга. Этот глупый шериф непонятно как завел разговор о Непобедимой армаде и о том, как англичане ее потопили.

– Что за глупости вы говорите! – не выдержал я. – Да ее специально направили, чтобы вы ее потопили.

– Как это? – удивился шериф.

– Сеньор, – сказал я, – эту армаду держали в португальском порту два года без всякого надзора. Вы знаете, что значит поставить на якорь в португальском порту и держать два года без всякого надзора?! Боже мой! Я думаю, что у вас нет ни малейшего представления об этом. Каждый тащил все, что попадет под руку. Мой друг построил себе дом из досок армады. До сих пор португальцы продают рубашки, сшитые из парусов армады. У меня самого есть такая рубашка.

– Но сейчас-то они лгут, что рубашки – те самые, – вмешался доктор Монардес, – просто такие считаются сувениром и продаются дороже.

– Да, это так, – согласился я. – Но вначале было иначе. Поверьте мне, сеньор, если бы это был английский флот, то после двух лет стоянки в Португалии он вообще не смог бы выйти из порта. А испанская армада не только вышла, но и плавала.

– И вообще вашим людям не нужно было ее преследовать, – снова вмешался доктор Монардес. – Она бы и сама потонула.

– Извините, но я вообще не понимаю, как воспринимать ваши слова. Как такое вообще возможно? – удивился мистер Шифт.

– По сути все очень просто, сэр, – ответил я. – В один прекрасный день сеньор де Лека отказался давать деньги на содержание армады, и вскоре они уже не знали, что с ней делать. Наконец решили погрузить на корабли всякий хлам и отправить в открытое море, чтобы там корабли потонули сами. Им хотелось немного очистить Испанию. На корабли погрузили кастильский сброд, разных там мятежных аристократов, был там и Лопе… Вам доводилось слышать о Лопе?

– У меня что-то вертится в голове, – ответил сеньор Джонсон.

– Лопе де Вега. Тот самый, который за один год написал четыреста двадцать пьес.

– Не может быть! – воскликнул мистер Джонсон. – Абсолютно невозможно!

– Ха! – насмешливо выкрикнул доктор Монардес. – Просто вы его не знаете. Мне иногда кажется, что вся армада была построена только для того, чтоб избавиться от Лопе де Веги.

– Да, – подтвердил я. – Мы когда узнали о гибели армады, вздохнули и сказали: «Всё, с Лопе покончено!» Ан нет! Именно он выжил и вернулся.

– И все еще пишет по четыреста двадцать пьес в год? – спросил сеньор Джонсон.

– Нет, – признался я. – Сейчас всего по сто-двести.

– Ну, значит есть польза от случившегося, – сказал шериф и отпил из рюмки, по-моему, уже третьей. – Законы, господа, должны соблюдаться. Нужно подчиняться вышестоящим лицам, и их приказы нужно выполнять. Даже если кажется, что они совершают ошибку, они всегда себе на уме и оказываются правы. Разве не так? – обратился он ко мне.

Я немного помедлил, не зная, что сказать, но потом сговорчивость взяла верх, и я кивнул, разведя руки в стороны в знак согласия:

– Конечно же так.

Зв. СЛЕДУЮЩИМ ЛЕТОМ

– Смотри, что я вычитал у одного северного философа, – обратился ко мне доктор Монардес, – «Тот, кто не готов умереть за что-то, не должен жить!» Представляешь?

– Не может быть! – возмутился я.

– Вот, смотри сам, – ответил доктор, показывая мне книгу.

И правда, именно так там и было написано.

– Чушь какая! – воскликнул я. – Тот, кто готов умереть за что-то, абсолютный болван!

– Да, за исключением медицинской практики, но там, чаще всего умирает кто-то другой, – как-то двусмысленно произнес доктор Монардес. – Если Создатель и впрямь существует, только представь себе, в какую ярость он впадает каждый раз, когда кто-то умирает за очередную громкую глупость или, скорее, громкое безрассудство…

– Хотя некоторые люди умирают за деньги, сами того не желая… – сказал я с сомнением в голосе.

– А это так вообще верх глупости! – отрезал доктор Монардес. – Или из их мертвых задниц начнут сыпаться золотые дукаты? Запомни, Гимараеш, богатые – такие же пищеперерабатывающие машины, как и все остальные. Если не более совершенные.

По словам доктора Монардеса, в одном из своих сочинений он описывает человека как природный механизм от начала и до конца, почти полностью игнорируя его значение как живого создания в богатом мире природы.

– Честно тебе признаюсь, – продолжил доктор, – когда я узнаю, что в таверне прикончили какого-нибудь богатея, я испытываю удовлетворение. «Сукин сын, – говорю я тогда себе, – получил наконец то, что давно заслуживал. Ну-ка, назад, в природу, мать твою!» Конечно, я тоже богат, – добавил доктор, – но мой случай совсем иной.

– Эти северные люди, по-моему, умалишенные, – вернулся я к прежней теме. – По всему видно, они страшные фанатики!

– В этом плане испанцы еще более ненормальные, – покачал головой доктор Монардес. – Но мы с тобой не можем служить примером: ты – португалец, а я, и ты никогда не должен забывать про это, генуэзец по отцу, а мать у меня – еврейка.

«Ни на миг об этом не забываю», – подумал я, а вслух сказал:

– Но, сеньор, вы утверждали, что испанцев не существует.

– Но это не мешает им обладать некоторыми качествами, – ответил доктор и вновь углубился в книгу.

Повернувшись лицом к океану, я продолжил размышлять обо всех, кто уже умер. Например, о мучениках, которых бросали на съедение львам или закалывали копьями… Какие безумцы! Или взять еретиков, которых сжигали на кострах. Патриоты! Воистину лестница безумств! И каждый следующий поднимается по ней на ступеньку выше! А те, кто умер за какую-то идею?! Не знаешь, чего они больше достойны – сожаления или презрения…

– Интересно, сеньор, кто-нибудь отдал свою жизнь за Ренессанс и гуманизм? – обратился я к доктору.

– О, да, – ответил он мне. – Я слышал, что такие случаи имели место в Италии. И это можно объяснить скорее упертостью характера, нежели чем-то иным.

– Но вы бы не стали так поступать?

– Как? – не понял доктор Монардес.

– Вы не стали бы отдавать свою жизнь за Ренессанс и гуманизм?

– Умереть за Ренессанс и гуманизм? Ты сам-то слышишь, что говоришь? – воскликнул доктор даже, как мне показалось, несколько раздраженно. – Да я бы и мизинца своего не дал за Ренессанс и гуманизм! Видишь ли, Гимараеш, есть две разновидности моды. Ты должен научиться их различать. Одна разновидность…

– Знаю, сеньор, вы мне уже говорили.

– Вот как? – удивился доктор. – Ну, хорошо. В таком случае ты знаешь… Но эта книга поистине отвратительна! – заявил доктор и с размаху швырнул ее в сторону. Потом сунул руку в мешок и достал другую. У доктора Монардеса было много книг.

Он снова углубился в чтение, а я повернулся к океану. Я представил себе, как рыбы съедают эти книги и сходят с ума. Потом выходят на поверхность и хотят принести себя в жертву во имя чего-то. Но поблизости нет рыбаков. Рыбы мечутся беспомощно, вода буквально вскипает от обилия рыб, которые ничего не могут сделать. «Что для тебя значит успех?» – спрашивает одна. «Успех, – отвечает другая, – это значит наполнить желудок добрым людям, понравиться им, чтобы при виде рыбы у них начинали течь слюнки». После чего вдруг рыбы исчезают в глубине, а я все так же продолжаю стоять на палубе. Океан безбрежен под серым неприветливым небом. Сейчас я ни о чем не думаю. Но когда я ни о чем не думаю, в голове почему-то начинает вертеться то самое «Urbi et Orbi, Святой отец; Urbi et Orbi, Святой отец». Что за напасть такая, как от этого избавиться?! Просто непостижимо! Интересно, кто-нибудь когда-нибудь умер во имя того, чтобы освободить свой разум от каких-либо навязчивых идей или слов? Например, мученики. Или еретики, сожженные на кострах… Может быть, они умерли, чтобы отделаться от возможности мыслить? Возможно, некоторые из них… Это я могу понять. Но в конце концов, «Urbi et Orbi, Святой отец» – это не самое ужасное, что может завладеть твоим умом.

– Гимараеш, – неожиданно сказал доктор, подняв голову. – Как ты считаешь, я много говорю?

– Наоборот, сеньор, – заверил я его. – Я думаю, что вы говорите слишком мало.

Доктор удовлетворенно кивнул и вновь углубился в чтение.

Да, я действительно так думаю. Доктор Монардес вообще не отличается многословием. Я тоже не особенно разговорчив. Именно это, как я считаю, и делает нас подходящими друг другу. Хотя я, возможно, предпочел бы компанию Васко да Герейры, который не переставал рассказывать небылицы и напоролся на тот самый гвоздь, на который я недавно положил руку. Господи помилуй, да твоя жизнь постоянно висит на волоске… А некоторые думают, что они ею рискуют…

– Ну, как вам эта книга, сеньор? – спросил я доктора Монардеса, проходя мимо него.

– А, эта намного лучше, – охотно ответил он. – Это римлянин Эпиктет.

– Терпеть не могу тех, кто жалуется. Помни, что дверь открыта. Если тебе не нравится, удались, а если остаешься, то не сетуй.

– Не совсем так, но смысл тот же, – доктор не мог скрыть своего удивления. – Дверь открыта и все такое прочее… Надо же…

Он считает меня почти неграмотным, но он ошибается. Считает, что я – глупый невежа, как все португальцы, но это не соответствует действительности. Я намного умнее многих португальцев. Именно так. И ироничные улыбки тут неуместны.

Я кивнул доктору и направился к нашей каюте.