Текст книги "Измена. Бывшая любовь мужа (СИ)"
Автор книги: Милана Лотос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
Глава 5.
– Конечно, любимый, – мой голос звучит хрипло и неестественно сладко. Я говорю это в спину уходящему мужу, и слова падают на пол, как отравленные конфеты. Словно соглашаюсь с его безумием, лишь бы он поскорее исчез. Лишь бы остаться одной.
Оставаться здесь, в этих стенах, пропитанных ложью и предательством, нет ни сил, ни желания. Голова знает, что адвокат будет прав – это совместно нажитое. Но сейчас сердце разорвано, и ему плевать на юридические тонкости. Ему нужно бежать. Прямо сейчас.
Но как только я оказываюсь в спальне и открываю дверцу шкафа, на меня обрушивается стена физического истощения. Ноги подкашиваются, в висках стучит. Я могу лишь рухнуть на край кровати, на ту самую, где еще недавно мы с ним шептались по ночам и строили планы на будущее. Тело отказывается слушаться, предательски слабея. Восьмой месяц, стресс, обезвоживание – все это сливается в один сплошной гул в ушах. Глаза сами закрываются, и меня накрывает черная, беспросветная волна забытья.
Я проваливаюсь в сон, как в бездну.
А просыпаюсь от кошмара, который оказался реальностью. Громкие голоса, топот каблуков по мрамору лестницы… Детский смех. ЧУЖОЙ детский смех в моем доме.
Я резко сажусь, и острая, знакомая боль в правом боку заставляет меня застонать. Печень. Опять она. Я хватаюсь за бок, чувствуя, как знакомый горький привкус подкатывает к горлу. Последние недели я просто заливаю эту боль таблетками, лишь бы доносить, лишь бы не в больницу. Ради сына. Только ради него.
И тут дверь распахивается.
В проеме – она. Янина. Моя бывшая лучшая подруга. Любовница моего мужа. Она стоит и оценивающе осматривает нашу спальню. Ее взгляд скользит по шкафам, по туалетному столику, по кровати… Этот взгляд – не просто любопытство. Это взгляд хозяйки. Она примеряет мое жизнь на себя. По спине бегут мурашки, холодные и противные.
– Варя, привет. Ты еще здесь? – ее голос холодный, ровный, в нем нет ни капли смущения. Только легкая удивленная насмешка.
«Здесь». Это слово ранит сильнее ножа. Я – «еще здесь», на своей же территории, словно незваная гостья, которую терпят из милости.
– В каком смысле «здесь»? – мой собственный голос звучит хрипло и злобно. Внутри все закипает. Я чувствую, как по венам разливается яд ненависти, горячий и густой.
– Я надеялась, ты уже уедешь из квартиры Макса. Особенно после… всего, – она делает многозначительную паузу, и ее губы растягиваются в едва заметной улыбке.
Это уже слишком. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
– Если кто-то и уедет отсюда, так это ты! – шиплю я, делая шаг к ней. Меня трясет от бессильной ярости. – Ты здесь лишняя! Понимаешь? Третья лишняя! Убирайся!
– Мамочка! Мамочка, ты где? – из коридора доносится звонкий голосок. – Мы теперь тут жить будем? А где моя комната?
В дверь заглядывает Мариша. Ее ангельское личико озарено улыбкой. Она смотрит на меня с детским любопытством, и сердце сжимается от боли. Она не виновата. Ни в чем.
– Сейчас, заюш, покажу, – ласково говорит Яна, и ее взгляд на мне торжествующий. Победный. Она разворачивается и выходит, ведя дочь за руку.
Я остаюсь одна, пытаясь перевести дыхание. Не могу поверить в происходящее. Это какая-то surреалистичная пытка. Она уже здесь. Устраивается. И мой муж… мой муж это разрешил.
Как автомат, я выхожу в коридор и вижу, как она открывает дверь в гостевую комнату – прямо напротив нашей спальни – и уверенно заходит внутрь с дочерью.
И тут меня осеняет. Жуткая, леденящая душу догадка. Она знает планировку. Она знает, куда идти. Она ЗНАЕТ эту квартиру.
Они уже были здесь.
Может быть, они были здесь, пока я была у родителей? Может быть, они… они…
Я резко оборачиваюсь к своей спальне. К НАШЕЙ кровати. К этим простыням… Тошнота подкатывает с новой силой. Я закрываю рот ладонями, чтобы не закричать, не завыть от отвращения и боли.
– Нет, нет, нет… – бормочу я сама себе, качая головой. – Этого не может быть… Макс не мог… Он не мог такого допустить!
– Что не мог допустить? – сзади раздается его голос.
Я оборачиваюсь. Он поднимается по лестнице, его лицо выражает спокойствие, которое сейчас кажется верхом цинизма. Он пытается приобнять меня, но я отскакиваю, как от огня.
– Ты… ты спал с ней ЗДЕСЬ? – вырывается у меня, голос срывается на визгливый шепот. – В нашей спальне? На нашей кровати? ОТВЕЧАЙ, МАКС! БЫЛО ЭТО?!
Он морщится, его маска спокойствия трескается.
– Не неси глупостей, Варь. Яна здесь впервые.
– ВРЕШЬ! – кричу я, и меня начинает бить мелкая дрожь. – Ты все врешь! Когда ты прекратишь врать?!
– Да, любимый, – снова вступает Яна, появляясь в дверях гостевой комнаты. Ее голос сладок и ядовит. – Когда ты прекратишь врать своей первой жене? Признайся уже. Мы занимались любовью здесь. И не раз. И знаешь… – она делает паузу, наслаждаясь моментом, – кажется, именно в этой квартире, в твоем кабинете, и была зачата наша Мариша.
Глава 6.
– Я не помню такого, – бросает муж, упрямо уставившись в пол. Его голос – пошлая ложь, и от этого комок горечи подкатывает к самому горлу. Да, он не помнит. Потому что для него это было ничего не значащей шалостью, а для меня – ножом в спину.
– Зато я отлично все помню, – с сладострастным шипением вступает Янина, и ее голос, словно змея, обвивает меня, сжимая горло. – Жена твоя уезжала к родителям на пару дней, и мы здесь с тобой кувыркались. На этой кухне, на этом диване… в вашей постели.
Мир сужается до точки. Звук собственного сердца глохнет в ушах, а в животе холодной тяжестью поворачивается ребенок. Меня сейчас вырвет.
– Хватит! – мой крик рвет тишину, рука взлетает сама собой, останавливая этот поток грязи. Голос дрожит от ярости и унижения. – Я не желаю больше ничего слушать! От вас. Вы два мерзких, бесчестных существа, которые пытаются выдать свою грязь за норму!
– А что не так? – Яна разводит руками, ее наигранное недоумение вызывает прилив такой ненависти, что пальцы сами сжимаются в кулаки. – Я люблю Макса и всегда считала, что, женившись на тебе, он совершил ошибку.
– Неправда! – Макс резко оборачивается к ней, и в его глазах мелькает искра страха. Страха разоблачения, страха потерять то, что он так выстроил. – Я никогда ничего подобного не говорил. Не выдумывай. Я люблю Варю и женился на ней по любви. – Он произносит это с таким надрывом, словно пытается убедить в этом прежде всего себя.
– А я? – Голос Янины становится тонким, пронзительным, как лезвие. Она складывает руки на груди, и в ее позе читается вызов. – А меня, ты тоже любишь? Отвечай, Макс.
Тишина повисает густая, давящая. Он отворачивается, его лицо искажается гримасой мучительного выбора.
– Да… люблю, – наконец, глухо, почти беззвучно вырывается у него. Словно пуля, от которой внутри все разрывается в клочья. – Поэтому я и решил, что теперь наконец-то мы будем жить все вместе. Мне надоело разрываться на две семьи.
– Теперь одна любящая, – выдыхаю я, и голос мой – хриплый шепот, полный презрения. В горле першит от сдержанных слез. – Можно больше не разрываться. Ты, наверное, так измучился, бегая между двумя домами? Путаясь в ласковых прозвищах, чтобы не ошибиться? Просыпаясь и не сразу понимая, в чьей постели ты находишься? Бедный, бедный ты мой…
– Хватит ёрничать! – взрывается он, его лицо багровеет. Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, прикрывая живот. – Успокойся уже, тебе нельзя нервничать! Наш сын все чувствует!
– Вспомнил про сына, папаша? – голос срывается на крик, из глаз наконец прорываются предательские горячие слезы. – О чем ты думал, когда приводил в наш дом свою любовницу? О его благополучии? О душевном состоянии его матери? НЕТ! Ты думал только о своем убогом, жалком эгоизме! Ты – гнусный изменщик! И я тебя ненавижу!
– Варвара, перестань, это все эмоции, – он пытается говорить спокойно, но это фальшиво, как его любовь. – Почему бы тебе просто не успокоиться и не пойти заварить нам всем вкусного чая. Мы спокойно посидим и все обсудим.
– Я могу заварить! – тут же, как по команде, подскакивает Янина, и на ее лице расцветает такая сладкая, доброжелательная улыбка, что меня реально подташнивает. – Знаю один потрясающий рецепт, мамин. Милый, надо бы привезти сюда вещи из нашей съемной квартиры, освободить ее…
– Не волнуйся, малыш, я займусь этим, – его голос становится ласковым, каким он был когда-то только для меня. Он притягивает к себе Яну и целует ее в висок. Нежно. Так, как целовал меня по утрам.
Что-то внутри меня обрывается. Словно лопнула последняя ниточка, державшая мой разум. Злость, холодная и ослепляющая, застилает глаза. Прежде чем я успеваю подумать, ладонь сама взлетает и с резким хлопком обрушивается на его щеку.
Звук оглушает. Они оба вздрагивают и смотрят на меня с одинаковым выражением шока и злобы.
– Ты с ума сошла?!
– Простите, что помешала, – шиплю я, и каждая клеточка тела дрожит от ненависти. – Но я еще здесь хозяйка. И не позволю тут распоряжаться этой… потаскухе.
– Я не потаскуха! – взвизгивает Яна, ее маска доброжелательности мгновенно спадает, обнажая злобу. – После того как я встретила Макса, он стал для меня единственным!
– Макс – МОЙ муж! – голос срывается, переходя в истерический шепот. – Какого черта ты полезла в его постель? Ты вообще в своем уме? У тебя есть хоть капля совести? Или в детстве тебя ничему путному не научили?
– Я знаю одно, – ее глаза сужаются. – Сильная любовь дается раз в жизни. И если ты ее нашел – хватай и держи. Зубами, когтями, чем угодно!
– Это не любовь! Это болезнь! Ты построила свое мнимое счастье на моих осколках! На чужом несчастье счастья не построишь!
– Слова брошенки, – ядовито ухмыляется она. – Разведенки.
– А твоя дочь знает, – перевожу взгляд на дверь, за которой осталась девочка, – кем ее мама приходится ее отцу? Знает, что он чужой муж?
– Не трогай мою дочь! – она делает резкий выпад в мою сторону, и я инстинктивно отскакиваю, прикрывая живот руками.
– Достаточно! – рычит Макс, вставая между нами, но его голос уже не имеет надо мной власти.
– Думаю, ты прав, дорогой. Достаточно, – говорю я, и голос мой вдруг становится тихим и ледяным. Слезы высохли. Осталась только пустота и непреложная определенность. – Я ухожу от тебя, Макс. Окончательно. И навсегда.
Глава 7.
Холодные пальцы Макса впились в мое запястье стальным обручем. Боль, острая и безоговорочная, на мгновение опередила ярость.
– Нет, я сказал, – его голос был низким, раскатистым рыком, от которого по спине пробежала ледяная дрожь. – Я тебя никуда не отпускал. Особенно в таком состоянии.
Воздух в просторном холле второго этажа казался густым и тяжелым, наполненным запахом его дорогого парфюма и моих разбитых надежд.
Я попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась, и я с ужасом представила, как завтра на нежной коже проступят сине-багровые отпечатки его пальцев – последний подарок от нашего брака.
– В каком состоянии? – мой собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. Я встретилась взглядом с Максом, пытаясь найти в его знакомых чертах того человека, в которого была когда-то так безумно влюблена. Но его глаза были холодными и непроницаемыми, как гладь озера в глухую ночь. – Я отлично себя чувствую, дорогой, и очень рада, что наконец-то освобождаюсь от абьюзивных отношений.
Он медленно, с преувеличенным недоумением, сморщил лоб.
– Каких отношений? – он смотрел на меня так, словно я внезапно заговорила на незнакомом языке. – Что ты несешь?
– Не знаешь, кто такой абьюзер? – снова дернула рукой, и боль отозвалась горячим импульсом в виске. – Да отпусти ты меня.
– Я знаю, кто такой абьюзер, – его губы искривились в усмешке. – Вот только при чём здесь я?
Вся горечь, все годы молчаливого подчинения и подавленной воли поднялись комом в горле.
– Да ты в зеркало на себя посмотри, Максим! – выдохнула я, и голос мой задрожал. – Сколько лет мы живем вместе, и ты же из дома мне выйти не давал, ревновал к каждому столбу, устанавливал везде свои правила, манипулировал! А сейчас даже уйти не даешь, считаешь, что я твоя единственная? И что, мне будет хорошо и счастливо жить в одном доме с твоей любовницей или… второй женой? Ты правда так считаешь?
Он лишь пожал плечами, и эта небрежность ранила больнее любого крика.
– А что здесь такого? Подумаешь, поживем втроем. – Его губы растянулись в ухмылке, от которой заныло под ложечкой. – Не надо быть эгоисткой, а иногда стоит подумать и о других. У Яны, например, сейчас проблемы с работой, она увольняется и устраивается на новую. А отсюда ездить удобнее и быстрее. Да и Марише местный садик лучше подходит, он частный и программа здесь лучшая для подготовки к школе. Тем более, в нашей квартире достаточно места для всех.
В его словах была такая чудовищная, абсурдная логика, что у меня перехватило дыхание.
– Идиот, – прошипела я, чувствуя, как слезы подступают к глазам, но я изо всех сил сдерживала их. – Какой же ты идиот, Макс! А спать твоя любовница, где будет?
Мой взгляд скользнул к Яне, которая стояла чуть поодаль, сжимая в своей изящной руке ладонь моего мужа. Она прижалась к нему, словно боялась, что он ее сейчас отпустит и прогонит прочь. В ее позе чувствовалась какая-то рабская преданность, вызывавшая отвращение.
– В постели со своим мужчиной, – спокойно, почти сладко ответила она, и ее голос прозвучал как пощечина. – Как это было последнее время.
В ушах зазвенело.
– Скатертью дорога, электричку вам наперерез. Вот только меня в свои игрища не впутывайте. Мне еще сына рожать.
Я резко развернулась и прошла в спальню, в нашу когда-то общую спальню, где пахло мной, им и еще чужими, незнакомыми духами. Дрожащими руками я достала с верхней полки шкафа дорожную сумку – ту самую, с которой когда-то приехала сюда, полная надежд.
Теперь я набивала ее вещами с той же лихорадочной поспешностью, с какой когда-то распаковывала их, обживая это пространство.
Когда я вышла обратно, Яны уже не было в холле. Снизу с кухни, доносился звон посуды – она уже чувствовала себя здесь хозяйкой. А Макс все стоял на своем посту, молчаливый и неумолимый, как страж у ворот моей тюрьмы.
И тут раздался радостный, звонкий возглас:
– Папа, папа!
По коридору бежала Мариша, маленькая девочка с золотыми кудрями и огромными синими глазами – чистый ангел. Она бежала, распахнув объятия, и Макс, увидев ее, преобразился. Суровые складки у рта разгладились, взгляд потеплел, он будто расцвел изнутри.
Он ловко подхватил ее на руки, подбросил в воздух, заставив звонко засмеяться, и потом прижал к себе, уткнувшись лицом в ее шелковистые волосы.
Сердце мое сжалось от щемящей нежности, а следом накатила такая волна обиды и горечи, что я едва устояла на ногах.
Это был не мой ребенок. Не я подарила этого ангела своему любимому человеку. Это сделала другая женщина. Четыре года назад.
В то самое время, когда мы с Максом только начинали жить вместе, когда я засыпала и просыпалась с мыслью о нем, когда мне казалось, что наша любовь способна сместить горы. А он уже тогда встречался с Яной, уже обманывал меня, уже растил в другом месте свою вторую, потаенную семью.
Опустив глаза, чтобы не видеть этой идиллической картины, я сжала ручку чемодана и потащила его к лестнице. Но Макс, не выпуская из объятий Маришу, успел перехватить его и легко спустил. Я замерла в ожидании новой схватки, нового препятствия, но его не последовало.
Борьба, похоже, закончилась. Он отпускал меня. И в этой внезапной капитуляции была своя особенная, леденящая жестокость.
А мне ли это было нужно?
Этот уход в никуда, в осеннюю ночь, с чемоданом и с ребенком под сердцем, который безмолвно делил со мной тяжесть этого предательства? Отчаянно хотелось остаться, захлопнуть дверь памяти и не знать того, что знала.
Уж лучше бы я не зашла в то злополучное кафе сегодня днем, не встретила там Янину с ее сладкой улыбкой и новым колечком на пальце. Почему я не прошла мимо? Зачем вообще вышла из дома?
Сидела бы сейчас на мягком диване в гостиной, под теплым пледом, и довязывала маленькие пинетки, мечтая о будущем.
Вот и поплатилась за свое любопытство. Ценой всего.
– Варь, может, останешься? – его голос прозвучал прямо над ухом, тихо, почти умоляюще. Он смотрел на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность.
– Оставь меня в покое, – процедила я сквозь стиснутые зубы, глотая горькие, соленые слезы, подступившие к горлу. – Я ненавижу тебя, Макс. Ненавижу всем сердцем, и ты еще пожалеешь, что так поступил с нами. Вот увидишь, пожалеешь.
– О чем ты, Варь? – он искренне не понимал.
– Скоро узнаешь, – бросила я с такой ледяной решимостью, что сама себе удивилась. Затем накинула на плечи легкую ветровку, надела мягкие туфли и вышла за дверь, за порог того, что когда-то было моим домом.
Запах ночной прохлады, влажного асфальта и увядающей листвы ударил в лицо. Машину я не водила, да ее у меня и не было. Мы всегда ездили вместе, на его большом черном внедорожнике, и я чувствовала себя защищенной. Теперь же я стояла одна у подъезда, сжимая в потной ладони телефон. Пальцы дрожали, когда я вызывала такси.
– Куда едем? – равнодушно спросил таксист обернувшись.
– К родителям, – тихо, почти машинально ответила я и тут же осознала абсурдность своего ответа. Назвав адрес, я откинулась на потрепанную спинку сиденья и закрыла глаза, пытаясь заглушить хаос мыслей. За стеклом проплывали огни ночного города, такие яркие и безразличные к моему горю.
Через час я стояла у знакомого частного дома с резными наличниками. В окнах горел свет, отбрасывая на ухоженный палисадник теплые прямоугольники. Я не решалась войти. Последний раз я была здесь год назад, и наша встреча закончилась громким скандалом. Родители не знали о моей беременности, да и вообще наше общение в последние годы свелось к редким, формальным звонкам. Они были единственными, кто остался у меня в этом городе. И сейчас, наплевав на гордость и старые обиды, я отворила скрипучую калитку и пошла по тропинке к двери.
Я не знала, что меня ждет.
Примут ли? Поймут ли? Но надеялась на лучшее. Больше мне ничего не оставалось.
Не успела я сделать и пары шагов, как услышала скрип половицы из-за двери. Щелкнул выключатель, и веранду залил яркий электрический свет. Дверь распахнулась, и в ее проеме возникли силуэты моих родителей, а следом выскочила младшая сестра Лиза.
– Варя? – ее голос прозвучал как взрыв в ночной тишине. Она бросилась ко мне, но замерла в метре, уставившись на мой округлившийся живот. Ее глаза расширились от изумления. – Ты что, беременна? От Макса? Вот это да! А где твой муж? И почему ты с чемоданом?
– Лиза, столько вопросов, – горько усмехнулась я, переводя взгляд на родителей. Они все еще стояли на веранде, и на их лицах застыла смесь удивления, беспокойства и немого вопроса. – Даже не знаю, на какой из них отвечать.
– Где твой муж? – снова, с каким-то странным, загадочным оживлением спросила сестра, скрестив руки на груди. – Где Макс Яхонтов?
Горький комок подкатил к горлу.
– Мы с ним расстались, – прошептала я, и эти слова отозвались в груди жгучей, всепоглощающей болью.
– Нет! Не может этого быть! – воскликнула Лиза, и в ее голосе прозвучала не просто радость, а какая-то ликующая, почти триумфальная нота. Ее глаза заблестели неестественным блеском. – Так он что, получается, свободен?
Глава 8.
– А тебе какая разница? – вырвалось у меня, и я сама почувствовала, как из глубины души поднимается и разгорается огонь негодования, горячий и неуправляемый. Голос дрогнул, выдавая потрясение. – Свободен он или занят? Что ты вообще вкладываешь в этот вопрос, Лиза?
Сестра от моего напора попятилась, ее уверенность мгновенно испарилась, сменившись испугом. Она сделала шаг назад, ища защиты, и буквально спряталась за спину матери, как за каменной стеной.
– Да я просто спросила, – залепетала она, и в ее голосе послышались нотки детской обиды. – Что уж и спросить нельзя?
– Нельзя, Лиз! – голос мой сорвался, в нем зазвенели старые, давно знакомые нотки отчаяния и злости. – Ты вообще в своем уме или как? О чем ты думаешь?
– А ты сестру умом не попрекай, – тут же, как кнут, прозвучал голос матери. Она смотрела на меня не как на дочь, а как на врага, пришедшего на ее территорию. Ее глаза, узкие и колючие, сверлили меня. – Не доросла еще до таких речей.
Горький комок подкатил к горлу.
– Буду попрекать! – выдохнула я, чувствуя, как дрожат руки. – Мы с Максом еще юридически женаты, и спрашивать у меня, свободен ли мой муж, по меньшей мере, бестактно и жестоко. А еще… еще это очень напоминает разговор малолетней девицы, которая тайком влюблена в «папика» старше ее. Лиза, ты же не такая, опомнись!
– Какая не такая? – передразнила меня сестра, высовываясь из-за материнской спины. В ее глазах вспыхнул вызывающий, злой огонек. – Будто ты знаешь, какая я сейчас? Пропала на целый год, забыла о существовании родных, и теперь думаешь, что хорошо меня знаешь?
– Значит, ушла от мужа, да еще и принесла в подоле, – язвительно, с тяжелым вздохом, усмехнулась мать. Ее губы сложились в тонкую, неодобрительную ниточку. – А еще смеет наставлять младшую сестру и обвинять ее в какой-то там бестактности. Сама-то бы постыдилась, Варвара! Где твоя гордость?
Воздух на веранде стал густым и тягучим, как патока. Я поняла, что совершила огромную ошибку.
Мать ничуть не изменилась. Она осталась той же злой, вечно недовольной женщиной, чья любовь всегда была условной и должна была заслуживаться беспрекословным послушанием.
Какой же я была дурой, что решила на ночь глядя, в слезах и отчаянии, приехать в этот дом, который никогда не был для меня настоящим пристанищем.
– А чего мне стыдиться? – возмутилась я, и голос мой окреп от праведного гнева. Я положила ладонь на свой округлившийся живот, защищая малыша даже от этих слов. – Я замужем и жду ребенка от законного мужа. А то, что мы с ним расстались, это наше с ним личное дело.
– Угу, да! Так мы и поверили, – фыркнула мать. Ее взгляд упал на мой чемодан, стоящий у ее ног, как обвинение. – Чего пришла, говори? Неужто вспомнила про родителей, о которых целый год даже не думала? Совесть замучила или сильно прижало хвост, так ты сразу к мамке с папкой прибежала? Как последняя нищенка.
От этих слов стало физически больно, словно меня ударили в солнечное сплетение. Гордость, которую я пыталась сохранить, рассыпалась в прах.
– Мне некуда пойти, – растерянно, почти по-детски прошептала я и исподлобья посмотрела на отца. И в его глазах я прочитала все: он был рад меня видеть, его сердце разрывалось от жалости, но он боялся это показать. Мать с Лизой давно уже загнобили в нем всякую инициативу.
– Проходи, дочка, – тихо, но очень твердо произнес он и раскрыл мне свои объятия. В его голосе была такая знакомая, забытая за год нежность, что слезы снова, предательски, выступили на глазах. Он всегда был за меня, всегда тихо поддерживал, как мог. И даже сейчас, когда родная мать и сестра смотрели на меня, словно голодные волчицы, не желая пускать в дом, папа готов был отступить от всех их уставов и принять меня.
Я почти упала в его объятия, прижалась к его грубой рубашке, пахнущей деревом и табаком. Мне стало так хорошо, так тепло и безопасно, что я на мгновение забыла обо всем. И впервые за этот бесконечный, ужасный день я не чувствовала себя одинокой и абсолютно несчастной.
– Ну ты как? – тихо, чтобы не слышали другие, спросил отец, по-отечески похлопывая меня по спине. – Какой месяц? Кого ждешь?
– Что вы там шушукаетесь, как заговорщики? – резко прозвучал голос матери. Я вздрогнула и отпрянула от отца. Мне казалось, что я давно перестала бояться ее резкого тона, ее властной манеры, ее тяжелого характера. Но ничего не изменилось. Даже спустя год разлуки каждая клеточка моего тела помнила этот страх, и я снова не чувствовала себя в безопасности рядом с ней.
– Оль, иди в дом. Мы с Варенькой сами разберемся. И Лизу с собой захвати, – попытался настоять отец.
– Вот еще! – фыркнула мать, презрительно скривив губы. – «Разберутся», как же! У нас тут, между прочим, жить негде. В твоей старой комнате сейчас живет Лиза. Комнату переделали под ее будуар.
– Есть же еще комната Лизы, – мягко, но настойчиво ответил за меня отец, ласково глядя на меня. – Там и поживешь. Временно.
– Там вещи Варьки и немного моих! – тут же, как ошпаренная, вскрикнула младшая сестра, в ее голосе зазвенела паническая жадность. – Я не буду там спать!
– Значит, уберем все в кладовую, – невозмутимо парировал отец. – Кстати, там давно надо было прибраться, самый раз.
– Тебе надо – ты и прибирайся, – ворчливо бросила мать и, развернувшись, с грохотом захлопнула за собой дверь в дом. Лиза, бросив на меня последний злобный взгляд, поплелась за ней.
Как только щелкнул замок, все напряжение, которое копилось во мне все это время, вырвалось наружу. Ноги подкосились, и я почти рухнула на старую деревянную скамейку, стоявшую на веранде. Я закрыла лицо руками, и меня затрясло от судорожных, беззвучных рыданий. Плечи предательски вздрагивали, а в груди все горело от обиды и несправедливости.
– Ну-ну, милая. Ну что ты? Не плачь. Все образуется, все наладится, – бормотал отец, садясь рядом и обнимая меня за плечи. Его ладонь была большой, шершавой и невероятно успокаивающей. Я прижалась головой к его плечу, стараясь унять дрожь и вдохнуть его спокойствие.
– Пап, я же думала… я же наивно думала, что она… что она будет хоть немного рада меня видеть, – всхлипывала я, вытирая мокрое лицо рукавом. – Столько времени прошло, а она до сих пор злится на меня и не может простить. За что? Что я такого ужасного сделала?
– Не бери в голову, дочка, просто это же твоя мать, у нее характер такой, – пожав плечами, отец простодушно улыбнулся. В этом был весь он. Как бы мать ни унижала его, ни оскорбляла, он всегда находил ей оправдание, всегда был на ее стороне. Он по-своему любил ее, и эта любовь делала его слепым и беззащитным.
– Я ненадолго, пап. Всего на пару дней, пока не найду себе квартиру или комнату. Обещаю, не буду вам обузой.
– Варюш, перестань, тебя никто не гонит из этого дома, – строго сказал он. – Ты дома. Просто будь с мамой помягче, уступчивее, и она оттает, перестанет злиться. Она просто обижена.
– Пап, да я никогда ничего плохого ей не делала! – вырвалось у меня с новой силой. – Всегда старалась быть лояльной к ее капризам и ее тяжелому характеру, всегда слушала ее нравоучения! Но она… она…
– Что она? Продолжай, доченька, не стесняйся! – из темноты зазвучал ледяной голос матери. Она стояла в приоткрытой двери, и по ее лицу было видно, что она подслушивала наш с отцом разговор с самого начала. – Говори правду-матку, руби с плеча. Я что, плохая мать? Я что, не права?
– Оль, уйди, я тебя прошу! – неожиданно резко среагировал отец, поднимаясь со скамейки. Но, встретившись с ее взглядом, он тут же осел, сдался. Его плечи опустились. – Пожалуйста… Дай нам поговорить.
– Нет, пусть она ответит, раз считает, что я не права! – мать вышла на веранду, ее фигура казалась огромной и грозной в полумраке. – Она же бросила нас, когда вышла замуж за своего Яхонтова! Бросила, забыла, уехала в свой богатый дом и даже в сторону нашу не смотрела, словно мы прокаженные какие! Она хоть раз помогла нам, а Лизе? Когда ей нужна была работа, ты думаешь, твоя любимица хотя бы пошевелилась, чтобы устроить Лизавету к ее благоверному на работу? Хотя бы пальцем пошевелила?
– Разве Лиза не взрослая, чтобы самой найти себе работу? – возмутилась я, вставая и чувствуя, как гнев придает мне сил. – Или хотя бы доучиться в том университете, на который, кстати, дал денег Максим! Да, папа, это он тогда помог, а не твоя премия. Но она даже платно не смогла учиться, бросила все после года обучения. Деньги улетели в трубу, обучение тоже. Отличное вложение, нечего сказать.
– Ничего страшного, не обеднел твой принц, – хмыкнула мать, с вызовом сложив руки на груди. – А твой богатенький Буратино еще заработает. А вот то, что Лизу на работу не взял, еще аукнется ему, извергу. Жиду проклятому. Чтоб он провалился где-нибудь в канаве, чтобы…
– Мам! – вскрикнула я, и от ужаса перед ее словами у меня перехватило дыхание. – Ты что такое говоришь? Ты в своем уме вообще? Ты хоть знаешь, сколько он денег заплатил тогда, чтобы Лиза поступила в тот столичный университет? Ты хоть представляешь?
– И знать не хочу, – отрезала она, махнув рукой. – Это его прямая обязанность – поддерживать семью жены! А если не согласен, пусть катится ко всем чертям! – Она язвительно усмехнулась. – Кстати, а ты могла бы и повлиять на мужа. Сама устроилась в жизни, катаешься как сыр в масле, а родную сестру поддержать не хочешь? Родная кровь, вроде как никак.
От ее лицемерия и жадности меня затрясло.
– Нет! Не хочу и не буду! – резко отвернулась я от нее, не в силах больше смотреть на это искаженное злобой лицо. – Я ей не мать и не благотворительный фонд. Пусть сама вертится, ищет, старается. Не маленькая уже, в конце концов.
– Ах, так! – завопила мать, и ее голос зазвенел истеричными нотками. Я не узнавала ее. – Эгоистка! Неблагодарная! Поделом тебе, что муж от тебя ушел. Поделом! Вот сейчас ты на своей шкуре поймешь, как это – жить и воспитывать ребенка в нищете, без гроша за душой. Помянешь тогда мои слова, доченька. Помянешь.
