Текст книги "Измена. Бывшая любовь мужа (СИ)"

Автор книги: Милана Лотос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 40.

Я сидела в зале суда, выпрямив спину до боли, и старалась смотреть только на судью. Но все мое существо ощущало его взгляд – тяжелый, обжигающий, полный немой угрозы.

Макс.

Он развалился в кресле, положив ногу на колено, и смотрел на всех свысока, словно был не ответчиком, а владельцем этого цирка.

Его адвокат, напыщенный господин в костюме, что стоил, наверное, больше, чем вся моя прежняя жизнь, жестикулировал, снова и снова вдалбливая в сознание судьи одну и ту же мысль.

– Уважаемый суд, мы вновь обращаем ваше внимание на нестабильное эмоциональное состояние ответчицы! – его голос был гладким, как полированный мрамор. – Разбитый телефон, истеричные звонки... Это не поведение адекватной матери, способной обеспечить ребенку покой и безопасную среду.

Слова бубнили где-то на периферии, как назойливые мухи.

Я сжала под столом руки в замок так, что костяшки побелели. В горле стоял ком.

И тогда поднялась Дина.

Ее спокойствие было оружием, более мощным, чем любые крики. Она поправила пиджак и подошла к трибуне. Ее голос, четкий и металлический, разрезал душную атмосферу зала.

– Уважаемый суд, разрешите представить доказательства, рисующие совершенно иную картину.

Одна за другой, она выкладывала кирпичики нашей защиты. Заключение независимого психолога – толстая папка с печатями.

– Согласно экспертизе, госпожа Яхонтова демонстрирует поразительную жизнестойкость и осознанный подход к материнству, несмотря на пережитую психологическую травму. Ее связь с ребенком – глубокая, надежная и является для нее основным источником силы.

Потом слово взяла няня Даша.

Она теребила край своей простой кофты, но говорила твердо, глядя судье прямо в глаза.

– Я каждый день вижу, как Варвара Петровна возится с сыном. Она и днем, и ночью с ним. Он на руках у нее сразу затихает. Она ему и песни поет, и книжки читает... Он ее просто обожает. А она его. Это же видно невооруженным глазом. Нельзя дитя от матери отнимать, не по-человечески это.

А потом Дина сделала паузу.

Воздух в зале сгустился, стал вязким, как сироп.

– Уважаемый суд, я также прошу приобщить к материалам дела аудиозапись, – она произнесла это с ледяной вежливостью, – которая, по нашему мнению, наиболее объективно характеризует моральный облик истца и его истинное, глубинное отношение к институту материнства и, в частности, к матерям своих детей.

Судья, пожилая женщина с усталым, но внимательным лицом, кивнула.

– Прошу.

Сердце ушло в пятки.

Я видела, как Макс медленно, как хищник, повернул голову к своему адвокату. Его брови поползли вверх в немом вопросе. Тот лишь развел руками и пожал плечами с таким видом, будто впервые слышит об этом. На его лбу выступили капельки пота.

Его голос зазвучал вновь.

Тот самый, что когда-то шептал мне о любви в ночной тиши.

Только теперь он был хриплым, полным циничного, самодовольного презрения, от которого кровь стыла в жилах.

«Лиза, успокойся, хватит реветь. Янина – дура, она все стерпит ради Маришки. Она уже прощала и не такое. А Варвара… твоя сестра – вообще никто. Без денег, без поддержки семьи. Она скоро сама приползет назад, на коленях. Они обе на крючке, деточка. Дети – это лучший способ удержать женщину. Они будут ползать у моих ног и целовать пальцы, лишь бы быть рядом со своими детьми. Это закон природы».

Эффект был сокрушительным. Я видела, как спина Макса напряглась, словно под ударом кнута. Он резко вскочил, лицо его перекосила гримаса чистой, животной ярости.

– Это подлог! – выкрикнул он хрипло. – Эта запись смонтирована!

Он больше не был владельцем зала.

Он был зверем, попавшим в западню. Его адвокат, потеряв всю свою напыщенность, грубо схватил его за локоть и с силой усадил на место, прошипев что-то сквозь зубы:

– Сядь, Максим. Сиди смирно. Ты себе же хуже делаешь.

В этом жесте, в этой унизительной одержмительности, была заключена вся его падшая мощь. Я отвела взгляд, мне стало противно.

Когда судья огласила решение – место жительства Артема со мной, свидания с отцом два раза в месяц по четыре часа в присутствии детского психолога – я не почувствовала триумфа.

Сквозь оглушительный стук сердца в висках до меня доносился лишь хриплый, сдавленный шепот Макса, обращенный к своему адвокату:

– Ты слышал, что она сделала? Я всех уничтожу за это... Ты знал?

Мы вышли из здания суда на слепящий дневной свет. Он резал глаза после полумрака зала. Дина, деловитая, уже говорила что-то на ходу:

– Это хороший прецедент, Варвара. Теперь мы можем двигаться дальше с разделом имущества. Он получил мощный удар, ему нужно время на перегруппировку...

Но я ее почти не слышала.

Ко мне подошла Янина. Мы не обнялись. Мы просто стояли рядом, две женщины, которых он считал своей собственностью. Она молча протянула руку и сжала мою ладонь. Одно короткое, сильное, почти мужское пожатие.

В нем было все: и «прости за все», и «спасибо, что была сильнее», и «мы это пережили».

Вардан ждал у машины, прислонившись к дверце. На его лице читалось облегчение, но в глазах оставалась тревога. Он открыл руки, и я шагнула в его объятия. Я не расплакалась от счастья. Я просто прижалась к его груди, уткнулась лицом в его плечо и закрыла глаза, вдыхая знакомый, надежный запах его кожи, смешанный с запахом свежего воздуха.

– Все, – прошептал он. – Все, родная. Первый раунд мы выиграли.

– Он этого так не оставит, – тихо, почти беззвучно, выдохнула я. – Это не конец. Ты слышал, что он сказал адвокату?

– Я знаю, – тихо ответил Вардан. Его губы коснулись моих волос. – Но это начало конца. Ты не просто выиграла суд. Ты победила его самолюбие. Ты показала всем, что он не Бог и не султан, а всего лишь человек. И очень неприятный. Для него это хуже тюрьмы. Его империя рушится. А быть может уже разрушена.

Глава 41.

Первые несколько дней после суда я летала.

Нет, не буквально, конечно. Но внутри было ощущение легкой, почти воздушной победы. Тёма смеялся чаще, солнце за окном казалось ярче, а кофе по утрам – ароматнее. Даже шрам на животе ныл меньше. Это была иллюзия, хрупкая, как мыльный пузырь, и я знала это. Но я решила, а почему бы сейчас, в ней не понежиться.

Пузырь лопнул в среду утром в цветочной лавке.

Я уже выбрала несколько веточек эустомы для дома и протянула продавщице свою карту. Она провела ею по терминалу раз, другой, потом посмотрела на меня с легкой жалостью.

– Не проходит, милая. Заблокирована. Может еще есть?

– Давайте еще раз попробуем, – жалостливо посмотрела я на продавщицу, сердцем понимая, что не сработает.

– Хорошо, – улыбнулась женщина и вновь провела картой по терминалу. Сигнал. Я сжала губы и опустила глаза от стыда. – Нет. Не работает.

Сердце пропустило удар.

Это была наша общая карта, привязанная к счету, который мы открывали когда-то вместе для «семейных нужд». После развода я собиралась разобраться со счетами, но руки не доходили. Оказалось, его руки дошли быстрее.

Я попробовала другую, свою личную, с теми крохами, что скопила за последние месяцы. Она сработала. Но холодок страха уже заполз под кожу.

Вечером пришел Вардан.

Не с цветами и улыбкой, а с потухшим взглядом и смятым в кулаке листком бумаги.

– Налоговая, – бросил он коротко, скидывая пальто. – Внеплановая выездная проверка. По анонимному сигналу о «крупных сокрытиях». Весь архив увезли. Мои бухгалтера и юристы сегодня ночью работают. И похоже, что и завтра.

Вардан сел на стул, провел рукой по лицу. Я никогда не видела его таким… подавленным. Даже в самые тяжелые дни.

– Это он, да? – тихо спросила я, хотя ответ был очевиден.

– Кто же еще, – хрипло усмехнулся Вардан. – Он знает, что я твоя опора. Значит, нужно выбить почву из-под ног у меня. Разорить, завалить проверками, чтобы мне было не до тебя. Классика. Грязно, но эффективно.

Мы сидели в тишине, и эта тишина гудела тревогой. Моя маленькая финансовая опора – под угрозой. Бизнес любимого мужчины, его репутация – под ударом. Это было, как первая брешь в стене нашей только что отстроенной крепости.

А на следующий день раздался звонок от Янины. Ее голос в трубке дрожал не от грусти, а от бессильной ярости.

– Варя, ты не поверишь… В садик к Марише пришла анонимка. Что я, якобы, подвергаю ребенка «психологическому насилию», что она ходит в синяках, запугана… Вчера меня вызвала заведующая, показала бумагу. Девочку временно отстранили от занятий. До проведения… проверки. Варь, ее могут у меня забрать, – разрыдалась бывшая подруга.

У меня перехватило дыхание. Не просто анонимка. Ложное обвинение в жестоком обращении с ребенком. Это был удар ниже пояса, самый грязный, самый подлый из всех возможных.

– Он не мог… – начала я, но голос сорвался.

– Мог! – почти выкрикнула Янина. – Оооо, еще как мог! Ему лишь бы сделать больно. Через ребенка! Через мою Маришку! Он знает, что это убьет меня!

Мы говорили еще несколько минут, но я уже почти ничего не слышала.

В ушах стоял звон. Он бил по самому больному. По детям. Не судами теперь, не адвокатами – а грязными, анонимными интригами, которые могут оставить шрам на репутации навсегда. Янина могла потерять право видеться с дочерью. А что, если следующая анонимка придет в опеку… на меня?

«Мать-одиночка, живущая на средства другого мужчины, с нестабильной психикой…» Страшные, липкие мысли цеплялись одна за другой.

Я подошла к кроватке, где спал сын. Его розовые щечки, беззащитно сложенные ручки. Мое солнце. Мой смысл. И где-то там, в темноте, этот человек наводил на него прицел. Не прямо, а исподтишка, пытаясь отнять у него мать, лишить его покоя, безопасности.

Ко мне подошел Вардан.

Он молча обнял меня сзади, прижав подбородок к макушке.

– Он хочет показать, что все еще дергает за ниточки, – прошептала я, глядя на сына. – Что даже проиграв публично, он контролирует нашу жизнь. Что мы все еще в его клетке.

– Он ошибается, – тихо, но с железной уверенностью сказал Вардан. – Это не контроль. Это конвульсии раненого зверя. Он мечется и бьет во все стороны, потому что понял – его власть иллюзорна. Он пытается вернуть себе ощущение силы, пусть даже такой, грязной.

– Но он бьет по детям, Вардан, – голос мой сломался. – По нашим детям. Это… это уже не война. Это что-то бесчеловечное.

Он повернул меня к себе. В его глазах горел тот же холодный огонь, что и во мне.

– Тогда мы ответим. Не на его уровне. Мы будем чище. Мы будем умнее. У тебя есть я. У тебя есть Янина. У тебя есть правда. А у него остались только грязные трюки и деньги, которые скоро закончатся, если он будет тратить их на борьбу с ветряными мельницами. Он разбудил не одну фурию, Варя. Он разбудил трех. И мы его достанем. Все вместе.

Глава 42.

Звонок ворвался в тишину позднего вечера, когда Тёмочка, наконец, уснул, а я, уставшая, пила чай на кухне. Глядела в темное окно и думала о том, посплю я сегодня или буду, как вчера, скакать сайгаком вокруг сына.

Но звонок оторвал меня от тревожных мыслей и заставил посмотреть в экран телефона. Не Вардан – он всегда писал сообщение. И не Янина. Номер был незнакомым, но от него веяло чем-то давно забытым и тревожным. Я подняла трубку.

– Варя?

Голос. Тихий, пропахший пылью и безнадежностью. Голос отца. Тот самый, что когда-то читал мне сказки, а потом научился молчать.

– Папа? Что случилось?

Пауза была долгой, мучительной. Я слышала его тяжелое, сиплое дыхание.

– Варя… Мама. В больнице. Инфаркт.

Слово ударило по солнечному сплетению, но не вызвало ни паники, ни горя. Лишь ледяную пустоту. Я молчала.

– Не критично, слава Богу, – поспешил добавить он, словно оправдываясь. – Врачи говорят, микроинфаркт, вовремя успели… Но она… она хочет тебя видеть.

– Меня? – это вырвалось само, с горькой, почти невежливой усмешкой. Мать, которая выгнала меня, которая назвала неблагополучной, которая боготворила моего мужа даже после всего того, что он сделал, – хочет видеть меня?

– Да. Просила. Очень просила, – пробормотал отец, и в его голосе я услышала ту самую усталую беспомощность, что копилась годами. Он был заложником ее воли и тогда, и сейчас.

Я сказала, что подумаю, и положила трубку. Но думать было не о чем. Мысли метались, как пойманные в стеклянную банку осы. Идти? Зачем?

Чтобы снова услышать упреки, когда я едва держусь на ногах? Или увидеть её слабость и… почувствовать торжество? Или дать шанс той последней ниточке, которая, казалось, оборвалась, но всё ещё царапала сердце?

Я простояла у окна битый час, глядя на цепочки фонарей и редкие огни в чужих окнах. Каждый свет на кухне казался символом чьей-то истории, чьей-то боли. У меня был выбор: оставить все как есть или зацементировать дверь, которую она сама захлопнула. Это было бы справедливо и безопасно.

Но что-то тащило меня туда.

Не любовь. Не долг.

Какая-то непонятная, тягучая необходимость поставить точку.

На следующий день, оставив Артема с Дашей и сказав Вардану лишь сухое «нужно съездить по одному делу», я поехала в больницу. В руках был не букет, а просто сумка. Пустая. Я не знала, что нести в этот дом скорби и взаимных обид.

Палата была на четвертом этаже.

Полутемная, пахнущая лекарствами и стерильной чистотой. Она лежала у окна, и первый взгляд на нее был шоком. Не та властная, подтянутая женщина с каменным лицом.

Передо мной лежала старуха. Бледная, с синеватыми тенями под закрытыми глазами, с тонкими, безжизненными седыми волосами на подушке. Ее рука с капельницей лежала поверх одеяла – худая, с проступающими синими венами.

Она услышала шаги и открыла глаза. Увидела меня.

И… отвернулась к стене. Тихо. Без драмы. Как ребенок, который знает, что виноват, но не находит сил встретиться с судом.

Мы молчали. Звуки больницы – переговорное устройство, шаги в коридоре, редкий смех – казались оглушительными.

– Лиза все рассказала, – ее голос был шепотом, царапающим тишину. Она не оборачивалась. Говорила в белую стену. – Как он с ней обращался. Что говорил. Что… что я натворила.

Я не отвечала. Ждала.

– Я думала… я всегда думала, что делаю как лучше, – в ее голосе не было оправданий, лишь тупое, неподдельное изумление перед масштабом собственной ошибки. – Хотела для вас стабильности. Обеспеченного будущего. Он же… он был таким сильным. Надежным. А в итоге вот как получилось.

– Нет, мама.

Слово сорвалось с моих губ тихо, но с такой четкостью, что она вздрогнула. Я сделала шаг вперед.

– Ты хотела этого для себя. Для своего спокойствия. Чтобы похвастаться перед подругами «таким» зятем. Чтобы мы были удобными, правильными, такими, как ты считаешь нужным. Ты никогда не видела нас. Настоящих. Не слышала, чего мы хотим. Ты видела лишь кукол для своей идеальной картинки. И когда мы вышли из роли… ты нас возненавидела.

Она зажмурилась.

По ее морщинистой старой щеке, медленно, с трудом, словно против воли, скатилась слеза. Она не всхлипывала. Просто плакала. Беззвучно и беспомощно.

– Прости… – выдохнула она в подушку. – Мне… мне так стыдно.

Эти слова повисли в воздухе. Не «я была не права», не «давай начнем все сначала». Просто – «стыдно». Признание не ошибки, а морального падения. Горького, унизительного осознания.

Примирения не произошло.

Не могло произойти.

Слишком много было сломано, слишком глубоки раны. Не было объятий, не было слов о прощении. Они застряли бы у меня в горле комом лжи.

Но я подошла к тумбочке, налила из кувшина воду в стакан и поставила его рядом с ней, в зоне досягаемости. Простой, бытовой, ни к чему не обязывающий жест.

– Пей. Тебе надо пить, – сказала я просто.

Она медленно повернула голову. Посмотрела на стакан, потом на меня. В ее глазах не было былой стали. Только усталая, бесконечно одинокая боль и тот самый стыд.

– Спасибо, – прошептала она.

Я постояла еще минуту, потом повернулась и вышла. Не попрощалась. Не пообещала вернуться.

Спускаясь по больничной лестнице, я не чувствовала облегчения. Не было и триумфа. Была только тяжелая, давящая грусть. Грусть по той матери, которой у меня никогда не было. И по той женщине в палате, которая, возможно, слишком поздно поняла цену своей «любви».

Дверь, закрытая навсегда, не распахнулась. Но в ней появилась крошечная, едва заметная щель. Щель, в которую больше не летели обвинения и упреки. В которую, возможно, когда-нибудь, прольется просто тихий, нейтральный свет. И пожалуй, пока этого было достаточно.

Глава 43.

Макс Яхонтов

Мысль созревала, как гнойник – болезненно и неотвратимо. Суд был пощечиной. Налоговая проверка Вардана – досадной помехой, но не фатальной. Анонимка в садик – мелкой пакостью, которая лишь позабавила, когда Янина, по словам моего человека, чуть не поседела за одну ночь.

Но этого было мало. Слишком мало. Они смели жить своей жизнью, строить свою идиллию. Моя жена. Мой сын. Моя… собственность. Они осмелились чувствовать себя в безопасности.

Информация пришла, как манна небесная. Через ту же самую медсестру из роддома, алчную дуру, которая за пару тысяч готова была продать душу. Вардан бронировал гостевой дом за городом, на выходные. Они едут все: он, Варвара, его дочь и – главное – мой сын. Артем. Название дороги, примерное время. Этого было достаточно.

План был элегантен в своей простоте.

Не похищение. Похищение – это громко, это следствие, это риск. Нужно было не украсть, а… спасти. Спасти сына от нерадивой матери и ее любовника. На пустынном участке дороги, в лесу, их «остановят» двое. Неподготовленный Вардан попробует поиграть в героя, получит по лицу. Они будут напуганы, растеряны. А я появлюсь как раз вовремя – я ведь «случайно» проезжал мимо, навещал друга на даче. Увидел знакомую машину, остановился… и стал свидетелем драки.

Я отобью сына у растерявшейся Варвары, на глазах у испуганных свидетелей. Она не смогла защитить ребенка. Она подвергла его опасности. Идеальные козыри для нового, уже беспроигрышного суда о лишении родительских прав. Она бы сломалась окончательно, увидев, как я увожу Артема. А потом… потом она бы сама приползла назад. Униженная, разбитая, наконец-то понявшая свое место.

Громилы были дешевы и тупы.

Два бывших охранника, уволенных за пьянство, готовые на все за пачку купюр. Я им все разжевал: не калечить, только напугать, отобрать ребенка, создать хаос. Я просчитал все. Почти все…

Они остановились именно там, где нужно. Я наблюдал издалека, из-за деревьев, с биноклем. Сердце билось ровно, с холодным, знакомым азартом. Вот Вардан вышел из машины, что-то показывая Варваре. Озеро. Сентиментальный идиот. Моя бывшая жена вышла, держа на руках моего сына. Мальчик смеялся, тянулся к листве.

Идиллия. Которая сейчас треснет.

По моему сигналу двое вышли из-за деревьев. Все шло по плану. Первые секунды – шок на их лицах, крик Варвары, прижимающей к себе Артема.

А потом… все пошло наперекосяк.

Вардан не запаниковал.

Он не закричал и не попятился. Он… изменился. Его осанка, взгляд, положение тела – все в нем вдруг стало другим. Хищным. Точным. Он не бросился с кулаками, как ожидали громилы. Он сделал какое-то странное, плавное движение, уходя от первого удара, и нога второго вдруг подкосилась с противным хрустом. Все произошло за секунды. Не драка. Избиение. Но не его. МОИХ людей. Мои тупые, дорогие болваны валялись на земле, корчась от боли, а он стоял над ними, дыша ровно, с тем же холодным, убийственным спокойствием, с каким Дина Соколович громила меня в суде. Откуда?! Откуда в этом бизнесмене, этом «спасителе в сияющих доспехах» эта… эта звериная сущность?!

Ярость ослепила меня.

Я уже не думал о плане.

Я хотел вырваться, вломиться туда, в эту картину краха, и заставить его, этого Вардана, смотреть мне в глаза, пока я…

И тут за спиной раздался звук тормозов. Еще одна машина. Я обернулся, и ледяная волна ужаса ударила мне в грудь. Янина. Проклятая Янина! Что она здесь делает?! Она выскочила из машины с телефоном в руке, крича что-то, снимая на видео!

Все рухнуло в один миг.

Весь хрупкий, гениальный план превратился в груду мусора, освещенную фарами ее машины. Хаос был полным. Вопли громил, плач ребенка, крики женщин. И я, я стоял в кустах, парализованный, наблюдая, как полицейские машины, вызванные, видимо, той же Яниной, уже сворачивают на лесную дорогу, мигая синими огнями.

Бежать было уже бессмысленно.

Они меня видели. Янина видела. Она смотрела прямо на мою машину, спрятанную в зарослях, и ее взгляд был не испуганным, а… торжествующим. Проклятая тварь… которую я когда-то любил. Или нет?

Арест был унизительной формальностью. Меня не скручивали, не кричали. Офицер со скучающим лицом просто открыл дверь моей машины: «Максим Сергеевич, прошу проследовать с нами. Ваши знакомые вас опознали».

«Организация покушения на преступление».

Сухая, казенная формулировка, которая не передавала и сотой доли того ада, что бушевал у меня внутри. Это был не гражданский спор, не склока из-за ребенка. Это было УГОЛОВНОЕ ДЕЛО. Клеймо. Тюрьма. По-моему, это фиаско брат!

В камере для задержанных, воняющей дезинфекцией и страхом, до меня наконец стало доходить. Я не просто проиграл битву. Я проиграл все. Репутацию. Свободу. Остатки контроля. Их было трое. Нет, четверо. Варвара, Вардан, Янина… и та, которую я считал слабой и глупой – Лиза. Моя бывшая любовница, оказавшаяся неожиданным мстителем. Они не сражались поодиночке. Они стали щитом друг для друга.

И мой сын… Артем… он оставался там, с ними. Он будет расти, зная, что его отец – преступник. Которого он будет навещать в колонии. Или… не будет. Я бы не стал.

Стеклянная стена моего мира, казавшаяся незыблемой, в суде дала трещину. Теперь она разлетелась на осколки, раня меня. Я сидел, глядя на грязную стену, и вдруг впервые за долгие годы не увидел перед собой врагов, которых нужно было сломить. Передо мной была только пустота. Та самая, детская, всепоглощающая пустота «никчемности», от которой я всю жизнь бежал, выстраивая свою империю из чужих жизней.

Но оказалось, что я бежал по кругу, в самую пропасть.