Текст книги "Внимание! Мы ищем маму (СИ)"

Автор книги: Милана Лотос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

33.

Ответ застрял у меня в горле. Я не знал, что сказать. А снаружи звонок повторился, на этот раз более нетерпеливо.

– Никто ни с кем не останется, – твёрдо сказал я, больше для самого себя, и двинулся открывать дверь.

Но ручка двери повернулась сама, и створка распахнулась. На пороге стояли двое санитаров с решительными лицами, а за их спинами… Настя. Она была в том же платье, что и на свидании, на плечи наброшено легкое пальто, щёки раскраснены от ночного воздуха. Ух… какая же она красивая.

В руках она держала подготовленные документы для опеки, но я этого не замечал. Ничего не замечал, кроме ее пухлых губ, которые нужно было срочно расцеловать.

– Андрей, ты забыл... – начала она, но её слова застряли в горле, когда её взгляд скользнул по прихожей.

Она увидела всё разом: Машу, застывшую посреди комнаты с протянутой к сыну рукой. Её больничную одежду. Мой бледный, напряжённый вид и испуганное лицо Стёпы, вжавшегося в мою ногу.

Тишина стала густой, почти осязаемой. Маша, увидев Настю, медленно опустила руку. В её глазах снова заплясали знакомые демоны – ревность, ярость, обида.

– А... вот и новая пассия пожаловала, – с неискренней притворной любезностью произнесла она. – Пришла занять мое место?

– Маша, замолчи, – резко оборвал я её, но было поздно.

Настя, оправившись от шока, сделала шаг вперёд. Её взгляд был холодным и профессиональным.

– Мария, тебе нужна помощь. Эти люди здесь, чтобы помочь тебе, – она кивнула на санитаров, которые замерли в нерешительности на пороге.

– Мне нужна помощь?! – Маша фальшиво рассмеялась, и её смех перешёл в истеричный визг. – Мне нужны мои дети! А ты... ты нужна ему? Думаешь нужна? А не боишься того, что он тебя бросит? Променяет на работу или другую женщину?

Она метнулась вперёд, но не к Стёпе, а к Насте. Я едва успел перехватить её, обхватив сзади. Она вырывалась, кричала, её пальцы сцепились в когтистые когти.

– Всё, хватит! – скомандовал я, обездвиживая её. – Ребята, работайте!

Санитары, наконец, пришли в себя и двинулись к нам. Стёпа громко заплакал. А Настя стояла, прижав ладонь к губам, и смотрела на эту сцену с таким ужасом и болью, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Пока санитары аккуратно, но твёрдо удерживали Машу, чтобы сделать укол седативного средства, я попытался дотянуться до Насти взглядом, но она смотрела только на Машу и плачущего Стёпу. Потом её взгляд медленно поднялся на меня, полный немого вопроса, упрёка и... отчуждения.

– Я... я, наверное, не вовремя, – тихо произнесла она, и её голос дрогнул.

Прежде чем я смог что-то ответить, она резко развернулась и вышла за дверь, растворившись в темноте подъезда, оставив меня с рыдающей бывшей женой, плачущим сыном и леденящим душу пониманием.

Я потерял её.

В один миг я потерял всё, что только начинало налаживаться. И виной тому была женщина, которую я когда-то любил, а теперь не знал, как спасти.

Уложить Стёпу спать оказалось почти невозможным. Мальчик плакал, цеплялся за меня и постоянно спрашивал про маму и тётю Настю. В конце концов, истощённый эмоциями, он уснул у меня на руках, всё ещё всхлипывая во сне. Я бережно перенёс его на кровать, рядом с Тёмой, и на цыпочках вышел из комнаты.

Тишина в квартире давила. Предстоящий визит опеки, истерика Маши, уход Насти – всё это навалилось неподъёмным грузом. Мне нужно было действовать. Сейчас.

Я набрал номер своей помощницы Аннушки, хотя на часах было уже за полночь.

– Анна, прости за беспокойство... У меня ЧП. Не могла бы ты приехать посидеть с пацанами? Пару часов, не больше.

– Андрей Игнатьевич, конечно! Я уже одеваюсь.

Пока я ждал Аннушку, мои мысли лихорадочно работали.

Я потерял её... Нет, чёрт возьми, ещё не потерял!

Я не мог позволить Насте уйти с такими мыслями. Она должна была всё понять. Увидеть, что я не тот человек, которого рисовала в своём воображении Маша.

Через двадцать минут Аннушка была на пороге, с встревоженным, но решительным лицом.

– Андрей Игнатьевич, не волнуйтесь. С мальчиками всё будет в порядке.

– Спасибо, Анна. Я должен... я должен всё исправить.

Я выскочил из дома, не помня себя. Город проносился за окном машины размытыми пятнами света. Я мчался к Насте, прокручивая в голове слова, которые скажу. Что она всё для меня значит. Что этот кошмар с Машей и все, что она наговорила обо мне – это не про меня. Что моё будущее – это она и мои сыновья.

Я припарковался у её дома, даже не заглушив двигатель, и взлетел по лестнице, не в силах ждать лифт. Сердце колотилось где-то в горле. Вот её дверь. Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и нажал на звонок.

Из-за двери донёсся негромкий смех. Женский. И... мужской.

Лёд пробежал по спине. Дверь открылась.

В проёме стояла Настя. Она уже переоделась в домашнюю одежду – мягкие штаны и просторную футболку. Её волосы были распущены, а лицо... лицо было спокойным. Слишком спокойным для женщины, которая только что стала свидетелем ночного кошмара.

За её спиной, в уютной гостиной, сидел мужчина. Вот только я не видел кто это был.

– Андрей? – её брови удивлённо поползли вверх. – Что ты здесь делаешь? А где дети?

– Я... мне нужно было поговорить, – выдохнул я, и голос мой прозвучал хрипло и глухо, – объяснить.

– Не нужно ничего объяснять. Всё в порядке, – она махнула рукой и тепло улыбнулась. – Хочешь зайти?

Я отступил на шаг, но тут заметил, как мужчина поднимается и идёт к нам. Только тогда я понял, кто это.

34.

Я отступил на шаг, но тут заметил, как мужчина поднимается и идёт к нам. Только тогда я понял, кто это. Высокий, с пронзительным взглядом, который я узнал бы из тысячи. Костя. Не просто брат Насти, а мой старый друг, участковый из деревни, с которым мы когда-то начинали службу вместе.

– Андрюха, а я уж думал, ты до утра с этим бардаком разбираться будешь, – его голос был спокоен, но в глазах читалась усталость, граничащая с измождением. В его тоне не было и тени недавней злобы, только знакомое, товарищеское участие.

«Уходи, Проскуров, ты мне больше не друг».

Его слова, сказанные в деревне, больно кольнули в сердце. Я замер, не зная, чего ждать.

Костя, видя моё замешательство, тяжело вздохнул и первым протянул руку.

– Ладно, хватит дуться. Как старые бабы. Друг другу мы, походу, нужнее, – он сжал мою ладонь в своей крепкой, мозолистой руке. И в этом рукопожатии было всё: и прощение, и понимание, и та самая мужская солидарность, которую не сломить одной ссорой.

Мы сели на диван. Настя молча налила мне крепкого чаю. Её взгляд был теперь не отчуждённым, а сосредоточенным.

– В чём дело, Костян? – спросил я, чувствуя, как по спине снова бегут мурашки, но теперь от холодного предчувствия.

– Эммм… как тебе сказать-то, в общем, меня, брат, от работы отстранили, – он горько усмехнулся. – Временно. Формально за превышение полномочий. А по факту – за то, что слишком активно интересовался делом одного упрямого хирурга по фамилии Пономарёв.

– Что за Пономарев? – нахмурился я.

– Он работает там же, где и Настя, и, похоже, знает достаточно, что происходит за стенами этой больницы. – Он отхлебнул чаю и посмотрел на меня прямо.

– Он готов сотрудничать с полицией?

– Скоро узнаем. Я веду своё расследование. И, кажется, я вышел на того, кто стоял за всей этой канителью с опекой, давлением на тебя через контракты и, возможно, даже с тем, что твоя Маша так вовремя «съехала с катушек». Игнатенко – мелкая сошка. Шестерёнка. За ним стоит кто-то другой. Кто-то, кому ты, видимо, встал поперёк горла ещё в больнице. Или даже раньше. Связи, деньги, власть.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на Костю, и кусок за куском в голове складывалась жуткая картина. Слишком много совпадений. Слишком точечные удары.

– Ты знаешь имя? – тихо спросил я.

– Пока нет. Только тень. Но я близок. Готовься, брат. Буря, которую ты пережил – это был всего лишь лёгкий шторм. Настоящий ураган ещё впереди.

Костя тяжело поднялся.

– А мне пора. Глаза слипаются. Вы тут с сестрой разберитесь, а я пойду посплю пару часов, – он кивнул нам, по-дружески хлопнул меня по плечу и направился к выходу.

Дверь за ним закрылась, и мы остались с Настей наедине. Гул города за окном казался таким далёким.

– Прости, что я так... тогда... – начала она, глядя на свои руки.

– Не ты должна извиняться, – я перебил её, встал и подошёл к ней. – Это я втащил тебя в свой ад. И эти слова Маши... она больна, Насть. Она не в себе. Я никогда...

– Я знаю, – она подняла на меня глаза, и в них не было ни капли сомнения. – Я просто испугалась. За тебя. За детей. Всё это выглядело так... безнадёжно.

Я прикоснулся к её щеке, провёл пальцем по её губам, которые так хотел расцеловать всего пару часов назад.

– А это свидание? – не удержался я. – Ты ведь сказала, что у тебя сегодня вечером было свидание.

Настя смущённо улыбнулась.

– Ревнуешь меня? – загадочно спросила и уперлась ладошками мне в грудь.

– Конечно, ревную. Ты невероятно красивая, и я понимаю, что я не единственный кто…

– Единственный, – прошептала она.

Я наклонился и, наконец, прикоснулся к её губам. Это был не страстный, а скорее долгий, уставший, бесконечно благодарный поцелуй. Поцелуй человека, который, пройдя через кромешную тьму, наконец-то увидел проблеск света. Её губы были мягкими и тёплыми, пахли чаем и чем-то неуловимо родным, домашним. Я чувствовал, как дрожь, не отпускавшая меня с момента того кошмара в прихожей, начинает понемногу отступать, растворяясь в этом простом, исцеляющем прикосновении.

Когда мы разомкнули губы, я, не отпуская её, прижал лоб к её лбу, вдыхая её запах, как утопающий – глоток воздуха.

– Я встречалась с братом. Попросила его встретиться, потому что видела, как ты напряжён, и подозревала, что дело не только в Маше. Хотела узнать, не слышал ли он чего? А он как раз вышел на след и примчался ко мне, чтобы предупредить.

– Понятно. Хорошо, что это был Костян.

Она посмотрела на меня, и в её глазах, таких тёплых и бездонных, заплясали озорные искорки, которых мне так не хватало все эти долгие, тяжёлые дни.

– Кстати, а с кем ты оставил мальчишек?

Она обняла меня за шею, и её прикосновение было одновременно и нежным, и укрепляющим.

Её вопрос врезался в моё сознание, как обухом по голове.

Дети. Стёпка и Бублик.

Словно подкошенный, я отшатнулся от неё.

В ушах зазвенела оглушительная тишина, в которой я с болезненной ясностью услышал собственное, участившееся сердцебиение. Перед глазами проплыло бледное, испуганное лицо Стёпы, его цепкие пальцы, впившиеся в мою футболку. И Аннушка... я оставил их с Аннушкой, своей помощницей, которая и сама была напугана до полусмерти.

– Чёрт... – вырвалось у меня хрипло. Я провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь и остатки адреналина. – Я... я оставил их с Анной. С работы. Я сказал... пара часов.

Я посмотрел на часы.

С момента моего бегства из дома прошло чуть больше часа. Но этот час показался вечностью.

– Всё в порядке? – Настя мягко взяла меня за руку, её пальцы переплелись с моими. – Анна, ответственная. Она не подведёт.

– Просто... позвони. Успокойся сам и убедись, что у них всё хорошо.

Я кивнул, сглотнув ком в горле, и с дрожащими пальцами полез за телефоном. В голове пронеслись обрывки мыслей:

«Они спят. Всё хорошо. Они должны спать».

Я отыскал номер Аннушки и нажал кнопку вызова.

Гудки. Один. Два. Три. Моё сердце начало колотиться с новой силой, отдаваясь глухими ударами в висках.

– Подними трубку, Анна. Ну же...

Четвёртый гудок. Пятый.

И тут связь прервалась. Не ответ, не голос автоответчика. Резкий, механический щелчок, и в трубке воцарилась мёртвая тишина.

Я опустил руку с телефоном, не в силах оторвать взгляд от потухшего экрана. По спине медленно, неотвратимо поползли ледяные мурашки.

– Что-то не так, – процедил сквозь зубы, собирая волю в кулак и шумно выдыхая воздух.

– Андрей? – тревожно позвала Настя. – Что случилось?

Я поднял на неё глаза, и, должно быть, выражение моего лица сказало само за себя. Её улыбка мгновенно исчезла, сменившись испугом.

– Она не ответила, – мои губы едва повиновались мне. – Сбросила.

Я снова набрал номер. Снова гудки.

Один. Два...

На этот раз трубку подняли почти мгновенно. Но голос, который я услышал, заставил мою кровь превратиться в лёд. Это был невстревоженный голос Аннушки и несонное бормотание одного из мальчишек.

Это был низкий, спокойный, нарочито вежливый мужской баритон, который я слышал лишь однажды – в клинической детской больнице.

– Андрей Игнатьевич, – произнёс он, и в его голосе звучала лёгкая, почти насмешливая улыбка. – Наконец-то вы на связи. Мы вас заждались.

35.

Я замер, сжимая телефон так, что треснул корпус. Весь мир сузился до этого спокойного, ядовитого голоса в трубке.

– Игнатенко, – мои губы едва шевельнулись. – Если ты тронешь хоть волос с их головы...

– Андрей Игнатьевич, какие страсти, – перебил он с притворным ужасом. – Мы люди цивилизованные. Я просто воспользовался вашим отсутствием, чтобы... хм… провести небольшую профилактическую беседу. С вашей очаровательной помощницей. И убедиться, что жильё соответствует всем нормам перед завтрашним визитом опеки. Всё для вашего же блага.

В трубке послышался испуганный всхлип Аннушки, а следом…

– Папочка? – это был тоненький, сонный голосок Тёмы. – Тут дядя... Он говолит, мы неплавильно живём...

У меня сердце оборвалось. Они не просто напугали Аннушку. Они разбудили и говорят с моим сыном.

– Передай трубку Анне, – у меня вырвалось, голос сорвался на хриплый шёпот.

– Конечно, – послушно сказал Игнатенко. Шорох, и я услышал прерывистое дыхание Аннушки.

– Андрей Игнатьевич... простите... они вошли, сказались из опеки... я не могла...

– Всё в порядке, Анна. Ничего не бойся. Они уходят. Правда, Игнатенко? – я впился взглядом в Настю, которая, поняв всё без слов, уже набирала номер брата.

– Мы уже на выходе, – сладко произнёс Игнатенко, снова взяв трубку. – Миссия выполнена. Осмотр проведён. Протокол составим завтра. Спите спокойно, Андрей Игнатьевич. И... постарайтесь никуда больше не убегать. Дом это самое безопасное место для отца. Особенно когда в нём дети.

Связь прервалась.

Я стоял, глядя в пустоту, по спине ползли ледяные мурашки. Это была не угроза. Это была демонстрация. Он показал, что может прийти в мой дом, когда захочет. Напугать моих детей. Унизить моего сотрудника. И остаться абсолютно безнаказанным.

– Костя уже выезжает к тебе, – тихо сказала Настя, кладя руку мне на запястье, чувствуя мою дрожь. – Он будет там через десять минут.

Я резко кивнул, заставляя мозг работать, отбрасывая ярость и страх.

– Хорошо. Отлично, – прошипел я. – Значит, война. Он хочет меня вымотать. Сломать морально перед судом. Сделать нервным и неадекватным в глазах опеки.

– Андрей...

– Нет, Насть, ты послушай, – я повернулся к ней, и в голове складывался чёткий, холодный план. – Он думает, что я побегу домой, как испуганный заяц. Брошу всё и буду сидеть у детской кровати с ружьём. Но это тупик. Это именно то, чего он ждёт.

– Что ты предлагаешь?

– Разделение сил. Костя и Аннушка – это «охранный периметр». Они остаются с детьми. Никто не сможет к ним подойти. А я... – я выдохнул, и в голосе появилась сталь. – А я продолжаю действовать. Прямо сейчас. Если он отвлёк меня этим звонком, значит, я на правильном пути и ему нужно, чтобы я засуетился вокруг дома.

Я снова поднял телефон и одним касанием набрал номер Марата, моего юриста. Тот ответил почти мгновенно, несмотря на глубокую ночь.

– Марат, слушай, нет времени на объяснения. У нас ЧП. Игнатенко только что устроил показательный визит к моим детям. Завтра к началу судебного заседания мне понадобятся два документа. Первый – ходатайство о запрете Игнатенко и его людям приближаться к моему дому и детям на расстояние километра. Второе – встречный иск с требованием лишить Машу родительских прав на основании того, что её сожитель представляет прямую угрозу жизни и здоровью детей. Основание – сегодняшний ночной визит. Свидетели – Анна и, если получится, сами дети. Судья должен увидеть это первым делом с утра.

– Понял, – голос Марата стал резким и деловым. – Будут. Всё сделаю.

Я положил трубку и посмотрел на Настю.

– Веди меня к Пономарёву, к этому упрямому хирургу.

– Сейчас? Ночью? Но я… не знаю, работает ли он сегодня?

– Насть, нужно узнать и как можно скорее. Понимаешь?

– Кажется, да, – кивнула девушка и начала искать в телефоне какой-то номер.

– Пока Игнатенко думает, что я мечусь между домом и работой, мы нанесём удар там, где его не ждут. Костя сказал, он что-то знает. Значит, он наша слабость. И наша дверь к тому, кто стоит за всем этим.

Настя секунду смотрела на меня, а потом решительно кивнула.

– Хорошо.

Она быстро кому-то позвонила и узнала, что у Пономарева сегодня ночная смена.

Пока я натягивал куртку, я отправил Косте смс:

«Дом твой. Держи их в безопасности. Я бью по другой цели. На связи».

Ответ пришёл почти мгновенно: «Понял. Ни одна муха не пролетит. Бей сильно».

Мы с Настей вышли из дома и сели в машину, и прежде чем завести мотор, я взял девушку за руку и посмотрел в глаза.

– Пока не поздно, ты можешь выйти из машины и отправиться домой спать. Я не обижусь…

– Андрей, ты что? – возмутилась Настя и закусила губу. Такая милая и нежная, но очень упертая. – Думаешь, я тебя брошу? Сейчас? Мне Степка и Тема стали как родные.

– Спасибо за эти слова, они так много для меня значат, – я сжал ее ладонь и нежно коснулся губами ее тонких пальцев. – Очень много, ты даже представить не можешь.

– Кажется, могу, – улыбнулась Настя и придвинулась ко мне максимально близко, а затем выдохнула и поцеловала меня. В губы. Сказать, что я ошалел, – ничего не сказать. У меня сорвало башню напрочь, и я окончательно понял, что полюбил. Снова. Сильно. И кажется… навсегда.

36.

Она целовала меня. Я целовал ее. И в тот момент это казалось самым прекрасным, что могло быть.

Я углубил поцелуй, отвечая ей всей накопившейся болью, страхом и благодарностью. В мире, где всё рушилось, её губы были единственной реальностью. Мы сидели в холодной машине, в кромешной тьме ночи, а, казалось, будто нас окутало тёплое, спасительное солнце.

Когда мы, наконец, разомкнули губы, я, не отпуская её лица, прошептал, касаясь её лба своим:

– Тогда поехали. Вместе.

Дорога до больницы пролетела в новом, странном состоянии. Адреналин никуда не делся, но теперь он был смешан с чем-то светлым и твёрдым. Я сжимал её руку на рычаге КПП, и это простое прикосновение придавало мне сил больше, чем любая бравада.

Больница ночью встретила нас звенящей, пугающей тишиной. Яркий свет люминесцентных ламп отбрасывал резкие тени, превращая знакомые коридоры в лабиринт из страха и чужих тайн. Каждый наш шаг гулко отдавался в пустоте, и мне казалось, что за нами следят из-за каждого угла.

Мы нашли ординаторскую, в которой должен был быть Пономарёв. Дверь была приоткрыта. Хирург сидел за столом, сгорбившись над какими-то бумагами, но по его застывшей позе было видно – он не работал, а просто прятался от собственных мыслей. Увидев нас, он вздрогнул так, будто мы были не людьми, а призраками.

– Настя? – его голос дрогнул. – Что вы… что вам нужно в такой час?

– Правда, Виктор Сергеевич, – тихо, но неумолимо сказала Настя, закрывая за нами дверь. – Нам нужна правда.

Я сделал шаг вперёд. Кабинет вдруг стал тесным, воздух – густым и спёртым.

– Игнатенко сегодня ночью был у моих детей, – начал я, и голос мой звучал низко и опасно. – Он напугал моего трёхлетнего сына. Он думает, что может безнаказанно ломать жизни. И я знаю, что вы часть этой долбанной машин, которой самое место на свалке.

Пономарёв побледнел. Он отвёл взгляд, его пальцы нервно забарабанили по столу.

– Я не знаю, о чём вы говорите. Я врач. Я лечу людей, – прошептал он дрожащим голосом.

– Вы лечите тех, кто платит Игнатенко! – не выдержала Настя. Её глаза горели. – А те, кто ждёт своей очереди по закону? Они для вас что? Статистика? Биологический мусор? Виктор Сергеевич, я работаю с вами бок о бок. Я вижу, как вы смотрите на этих больных, я знаю, что вы не бессердечный человек! Вам не плевать на них, – она взглянула мужику в глаза, – посмотрите на меня. Посмотрите, черт побери! А теперь ответьте, что заставляет вас это делать? Что они имеют на вас?

И тут в его глазах что-то надломилось. Вся напускная строгость спала, обнажив измождённое, испуганное лицо человека, загнанного в угол.

– Вы не понимаете… – он прошептал, и его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. – Это не просто деньги. Это… система. Если ты в неё вошёл, ты уже не выйдешь. Они… они знают всё, – прошептал он и испуганно огляделся, словно кто-то смотрел на него и тянул к нему свои клешни, – про мою дочь. Про её учёбу за границей. Про старые долги… Один неверный шаг – и всё рухнет. Не останется ничего. Ни меня, ни вас, ни больницы.

– Чья это система? – я наклонился над столом, пытаясь поймать его взгляд. – Кто стоит за Игнатенко?! Кому я, бывший мент, мог так насолить?

Пономарёв зажмурился, будто от боли.

– Не знаю имени. Никто не знает. Мы называем его «Нулевой пациент». Тот, с кого всё началось. Тот, кому все обязаны. Игнатенко – всего лишь его правая рука, решальщик. А вы… – он посмотрел на меня со странной смесью жалости и страха. – Ваше дело с опекой… это не просто месть. Это наглядный урок. Чтобы другие не верили, будто можно выйти из-под контроля и остаться безнаказанным. Вы – образец.

Вдруг его взгляд метнулся к стеклянной стене, выходящей в коридор. Его лицо исказилось чистым, животным ужасом. Он резко встал, отшатнувшись от стола.

– Уходите! – его шёпот был полон отчаяния. – Пожалуйста, просто уходите и забудьте этот разговор! Они уже здесь… Они все видят, и все знают.

Я обернулся. Коридор был пуст. Но по спине пробежали ледяные мурашки. Чувство, знакомое по старым операциям, – чувство прицельного взгляда в спину.

Мы вышли из ординаторской. Тишина в больнице теперь казалась зловещей, наполненной незримыми угрозами. «Нулевой пациент». Система. Мы бились не с человеком, а с гидрой.

И тут мой телефон завибрировал.

Сообщение от Кости. Я открыл его, и мир сузился до строчек на экране.

«Машина уехала. Но оставила «подарок». Под дверью конверт. Внутри одна фотография. Тёма в песочнице вчера днём. Крупным планом. Они не просто следят, Андрей. Они показывают, что могут подойти вплотную. В любой момент. У нас нет ни минуты».

Я показал телефон Насте.

Она прочла, и её рука сама потянулась ко мне, цепко вцепившись в мою куртку. Её глаза, полные ужаса, встретились с моими.

В них я увидел то же, что чувствовал сам: леденящий душу, первобытный страх. Это была уже не игра в кошки-мышки. Это была охота. И мои дети были мишенью.

Я посмотрел на пустой, ярко освещённый коридор, где только что мелькнула тень, и понял: наш визит к Пономарёву не остался незамеченным. Мы тронули одну из ниточек, и вся паутина задрожала.

Игнатенко и его невидимый босс только что сделали свой ход. Они перешли от угроз к демонстрации силы. Они показали, что знают каждый шаг моего сына.

Теперь был мой ход. И от него зависело всё.