Текст книги "Внимание! Мы ищем маму (СИ)"

Автор книги: Милана Лотос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

21.

После визита к Маше ощущение было препротивным. Казалось, меня как будто окунули в чан с дерьмом. Давно не испытывал подобным ощущений, и сейчас я не знал, как мне от этого отмыться.

Я быстро зашел в туалет и сполоснул лицо холодной водой, а потом просто громко и яростно вспомнил весь свой матерный словарный запас.

Вздохнув, посмотрел на себя в зеркало и хмыкнул. Полегчало.

После этого, воодушевленный, я зашел в кабинет к Насте.

Дети сидели на полу и раскрашивали картинки, которые она им распечатала. Мирная картина, которую я сейчас готов был разрушить.

– Всё? – тихо спросила Настя, по моему лицу все понимая.

– Всё, – коротко кивнул я. – Спасибо. Но нам пора. Срочные дела.

– Пап, а мы куда? – поднял на меня глаза Степа. – Домой?

– Нет, сынок. На работу. Мне нужно срочно решить несколько важных дел.

Настя нахмурилась.

– Андрей, они устали. Может, лучше домой?

– Нельзя. Пока она там, – я кивнул в сторону палат, – я не могу позволить себе роскошь отсиживаться дома. Мне нужно быть в курсе всего, и мой офис – сейчас единственное безопасное место, где я могу работать.

Я видел, что она не согласна, но спорить не стала.

Помогла собрать разбросанные фломастеры и проводила нас до лифта.

Дорога до офиса прошла в напряженном молчании. Степа смотрел в окно, Тёма тихонько хныкал, уставший от долгого ожидания.

Мой офис располагался в современном бизнес-центре.

Стекло, хром, дорогая отделка.

Вид моей «Ауди» на фоне этого здания всегда вызывал у меня чувство глубокого удовлетворения. Сегодня же, вылезая из машины с двумя помятыми, уставшими детьми, я чувствовал себя не в своей тарелке.

Лифт поднялся на восьмой этаж.

Дверь с табличкой «Охранное Агентство «Проскуров и Партнеры»» открылась, и нас встретил знакомый запах кофе, дорогой оргтехники и… абсолютного порядка.

– Андрей Игнатьевич! – из-за своего стола поднялась моя помощница, Аннушка. Ее взгляд скользнул по мне, потом по детям, и на ее идеально подведенных глазах я увидел смесь удивления, любопытства и немедленного желания помочь. – Что случилось? Чем я могу помочь?

– Анна, это мои сыновья, Степан и Артём, – сказал я, стараясь звучать максимально деловито. – Им придется провести здесь пару часов. Устрой их в переговорке.

– Хорошо, – Аннушка тут же включилась, ее материнский инстинкт, похоже, боролся с карьерными амбициями и пока побеждал. – Ой, вы какие милые! Пойдемте, я вас соком и печеньками угощу!

Она повела детей в стеклянную переговорную комнату, соседствующую с моим кабинетом. Я поймал на себе взгляды сотрудников. Удивление, улыбки. Для них я всегда был железным Проскуровым. А сегодня я был… папой.

– Стёпа, Тёма, сидите тут тихо, – строго сказал я. – У Анны есть работа. Я буду в своем кабинете, дверь открыта. Ведите себя прилично.

– Хорошо, пап, – буркнул Стёпа, уже увлеченный видом из окна на восьмом этаже.

Тёма молча кивнул, его большой палец уже был во рту.

Я удалился в свой кабинет, оставив дверь открытой, и погрузился в мир телефонных звонков и писем, накопившихся за время моего отсутствия.

Нужно было срочно связаться с юристом, с остальными клиентами, найти замену расторгнутому контракту. Мир рушился, и его нужно было собирать, ради детей.

Первые пятнадцать минут были относительно спокойными.

Я слышал, как Аннушка что-то шепчет детям, звон ложек о чашки. Потом тишину нарушил плач Тёмы.

– Па-а-а-п! – донеслось из переговорки. – Я пи-и-и-сать хо-о-отю!

Я, прервав разговор, высунулся из кабинета.

– Анна, не могла бы ты…

– Конечно, конечно, Андрей Игнатьевич! – Она уже неслась к переговорной. – Артёмка, пойдем, милый, я тебе все покажу!

Она увела его в сторону туалета.

Я вернулся к звонкам.

Потом Тёма захотел есть. Потом пить. Потом ему стало скучно. Аннушка металась между своим столом и переговоркой, как теннисный мячик. Я видел, как на ее идеально нанесенном тональном креме проступают капельки пота.

И тут я заметил, что Стёпа слишком долго ведет себя тихо.

Я вышел из кабинета. Степы не было в переговорке. Сердце упало.

– Анна, где Степан?

– Он… он тут только что был, – растерянно оглянулась она.

Я быстрым шагом прошелся по офису. И увидел его. Он стоял у стола молодой практикантки Лены и с восторгом разглядывал огромную, хрустальную пресс-папье в виде лошади – дорогой сувенир от клиента.

– Степан, – рявкнул я.

Он вздрогнул и отпрыгнул от стола.

– Я просто смотрел!

В этот момент из туалета вернулся Тёма, и его внимание привлекла огромная, напольная ваза с декоративными ветками, стоявшая в холле. Он потянулся к хрупкому сооружению.

– Тёма, нет! – крикнула Аннушка, бросаясь к нему.

Это была катастрофа.

Тёма, испугавшись резкого крика, дернул за ветку. Массивная ваза качнулась, как пьяный гигант, и с оглушительным грохотом разбилась о мраморный пол. Осколки полетели во все стороны, декоративная галька рассыпалась по всему холлу.

Одновременно с этим Стёпа, испуганный моим окриком, инстинктивно сунул руку в карман. И оттуда, на глазах у всего офиса, на пол выпало хрустальное пресс-папье. Оно не разбилось, но покатилось с громким стуком прямо к моим ногам.

В офисе воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только всхлипываниями перепуганного Тёмы и тяжелым дыханием Степы.

Я стоял, глядя на эту картину тотального разрушения. Разбитая ваза. Украденная вещь. Перепуганные дети. Шокированные сотрудники.

И тут Аннушка, пытаясь спасти ситуацию, бросилась к Стёпе.

– Стёпа, не бойся, это ничего, – она попыталась обнять его, но он вырвался.

– Не трогай меня, – буркнул недовольный Степан.

– А давайте я вас в столовую отведу, мороженого куплю, – предложила она слишком громко и слащаво, пытаясь продемонстрировать мне свою незаменимость.

Это была последняя капля.

– АННА! – мой голос прорвал тишину как выстрел. Все вздрогнули. – Хватит! Отойди от него. Никакого мороженого.

Я подошел к Стёпе, поднял с пола пресс-папье. Мои пальцы сжали холодный хрусталь.

– Это что?

Степа молчал, опустив голову. Его плечи тряслись.

– Я спрашиваю, что это делает в твоем кармане? – голос у меня был низким и опасным.

– Я… я просто хотел посмотреть поближе, – выдавил он.

– И для этого нужно воровать? – я посмотрел на него, и в моем взгляде была вся боль, злость и разочарование последних дней. – После всего, что было?

Я повернулся к Аннушке, которая замерла в позе оскорбленной невинности.

– И тебе спасибо. Твоя «помощь» заключается в том, чтобы потакать им и создавать еще больший хаос?

Не дожидаясь ответа, я взял за руку ревущего Тёму и, строго кивнув Стёпе, чтобы тот шел за мной, повел их обратно в переговорку.

– Сидеть. Не двигаться. Ни слова, – отрезал я, захлопнув дверь. Сквозь стекло я видел их испуганные, заплаканные лица.

Я вышел в холл, где сотрудники уже молча начинали уборку.

– Всем внимание, – сказал я, и в голосе моем снова зазвучали стальные нотки шефа. – Пресс-папье и стоимость вазы вычтут из моей зарплаты. Инцидент исчерпан. Приступайте к работе.

Все молча закивали и разошлись по местам. Порядок был восстановлен. Жестокой ценой.

Я зашел в свой кабинет, закрыл дверь и, наконец, позволил себе упасть в кресло. Я закрыл лицо ладонями. Грохот разбивающейся вазы еще стоял в ушах. Перед глазами – испуганное лицо Стёпы.

Я пытался быть и отцом, и бизнесменом, и защитником. И в итоге провалился на всех фронтах. Маша была права? Я и вправду никчемный отец?

Тихий стук в дверь вывел меня из оцепенения.

– Войдите.

В кабинет робко вошла Аннушка. Ее глаза были полны слез.

– Андрей Игнатьевич, простите… Я просто хотела помочь.

– Знаю, Анют, – устало сказал я. – Но иногда… лучшая помощь – это не мешать отцу воспитывать своих детей. А теперь иди работай. И я тоже пойду.

– Но вы же… уже…

– Моя вторая работа… теперь там, – я кивнул в сторону переговорной и пошел к детям. Кажется, настал момент серьезно поговорить с обоими.

22.

Я вышел из кабинета. Сотрудники старательно не смотрели в мою сторону, делая вид, что увлечены работой. Я прошел мимо них, не обращая внимания, и открыл дверь в переговорку.

Стёпа сидел, сгорбившись, уставившись в стол. Тёма, увидев меня, всхлипнул громче и прижался к брату. В их глазах был страх – страх перед наказанием, перед моим гневом. Но в глазах Стёпы была еще и упрямая, ожесточенная обида.

Я не сел напротив. Вместо этого я опустился на корточки рядом с ним, чтобы быть с ним на одном уровне. На уровне глаз, так говорят психологи. А вот работает это или нет, сейчас и проверим.

– Ну что, – тихо сказал я. – Давай разберемся.

Стёпа молчал, сжимая кулачки и вытирая ими нос.

– Я не буду кричать, – продолжил я. – И наказывать тоже. По крайней мере, пока не пойму. Помнишь, в деревне, когда мы шли к участковому, ты сказал, что начал воровать, когда денег стало не хватать. Но здесь деньги ни при чем. Эта штука, – я кивнул на пресс-папье, лежавшее на столе, – не стоит ничего. Ее нельзя продать. Ею нельзя накормить Тёму. Так зачем?

– Я тебе сказал! Посмотреть хотел! – выкрикнул он, и голос его сорвался на слезу.

– Не верю, – мягко, но твердо сказал я. – Ты не дурак. Ты умный парень. Умнее, чем я был в твои годы. Говори правду.

Он затряс головой, губы задрожали. Тёма, глядя на него, тихо заплакал.

И тут во мне что-то щелкнуло. Я вспомнил его слова в машине: «Я скучаю по маме». Вспомнил его воровство в деревне – отчаянную попытку хоть как-то контролировать жизнь, которая пошла под откос.

– Степан, – я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не оттолкнул. – Это… это чтобы стало не так страшно?

Он поднял на меня глаза, полные недоумения и боли.

– Когда все рушится, когда тебя бросают… – спокойно произнес, – хочется сделать что-то, что зависит только от тебя. Взять то, что хочешь. Спрятать. Иметь хоть что-то свое, что никто не отнимет. Даже если это какая-то дурацкая стекляшка. Так?

Стёпа смотрел на меня, и его защитная стена начала трещать. Глаза наполнились слезами, которые он отчаянно пытался сдержать.

– Она… она ушла, – прошептал он, и голос его был поломанным. – И ты… ты тоже уйдешь. А я… а мы с Тёмычем снова останемся одни. Если у меня будут деньги… или что-то ценное… я смогу… я смогу его накормить, защитить… Я же старший! И в ответе за него… получается!

Последние слова прозвучали как отчаянный крик. Он разрыдался – не как ребенок, которого поймали на шалости, а как взрослый мужчина, с которого сняли непосильную ношу.

Вот оно. Не жадность, не дурная привычка. А чудовищное, недетское чувство ответственности за брата и панический страх снова оказаться брошенным. Воровство было его криком о помощи, его уродливым, извращенным способом пытаться быть главным мужчиной в семье, которой не стало.

Тёма, не понимая слов, но чувствуя отчаяние брата, обнял его за шею и прижался к нему.

Мое сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Я кашлянул, понимая, что сейчас зареву как ребенок. Я видел в своем сыне себя – того мальчишку, который после смерти отца пытался быть «за главного» для матери, совершая глупости, лишь бы доказать свою «взрослость».

– Стёпа, послушай меня, – я взял его за подбородок, заставив посмотреть на себя. – Я никуда не уйду. Понял? Никогда. Я твой отец. И теперь я несу за вас ответственность. Всю. За тебя, за Тёму. Это моя работа. А твоя работа – быть ребенком. Учиться, играть, шалить. Да, даже разбивать вазы, черт побери! Но не воровать. Потому что тебе больше не нужно тащить все это на себе. Потому что теперь есть я. Я буду тащить.

Я обнял обоих. Стёпа сначала сопротивлялся, его тело было напряжено, а потом он обмяк и разрыдался у меня на плече, держась за меня так, словно я был его единственным якорем в бушующем море. Тёма пристроился с другой стороны, и его тихие всхлипывания постепенно стихли.

Мы сидели так, может, минуту, может, пять. И за это время что-то перевернулось. Стена между нами рухнула. Не до конца, конечно, но фундамент для доверия был заложен.

– Пап, – тихо сказал Стёпа, вытирая лицо рукавом. – А эта штука… я правда просто хотел посмотреть. Она красивая. Я ее назад положить хотел.

– Знаю, – я вздохнул. – Но так не делается. Хочешь посмотреть – попроси. Тебе, скорее всего, не откажут. Договорились?

Он кивнул.

– А вазу… мы вместе купим новую? На мои деньги? – он посмотрел на меня с надеждой.

Я не смог сдержать улыбки.

– Договорились. Но сначала ты помоешь пол в холле. За свой проступок нужно отвечать.

– Согласен, – согласился он, и в его глазах появилось что-то новое – не страх, а понимание.

В этот момент дверь в переговорку тихо открылась. На пороге стояла бледная Аннушка.

– Андрей Игнатьевич, простите за вторжение… – начала она.

– Я же сказал, не мешать, – прервал я ее, но уже без прежней резкости.

– Я понимаю, но… на линии важный звонок. Перенаправила к вам на мобильный, но вы не берете.

Я машинально потянулся к карману. Телефон действительно был на беззвучном режиме.

– Кто? – спросил я, предчувствуя недоброе.

Аннушка сделала паузу, ее взгляд скользнул по детям, а потом вернулся ко мне. На ее лице было написано смятение.

– Звонит… Василий Игнатенко. Говорит, дело не терпит отлагательств и касается… – она снова запнулась, – вашей бывшей супруги.

Воздух в комнате словно застыл. Только что налаженное хрупкое равновесие затрещало по швам. Стёпа насторожился, услышав про мать.

Василий Игнатенко.

Тот самый шурин главврача. Тот, кто оплатил Маше палату и, вероятно, стоял за разрывом контракта. Почему он звонит мне? Сейчас? Сразу после моего визита к Маше?

Я медленно поднялся, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

– Спасибо, Анют, – ровным голосом сказал я. – Я отвечу на звонок в кабинете.

Я посмотрел на сыновей. На их испуганные, вопросительные лица.

– Ребята, вам нужно посидеть тут еще минутку. Я скоро.

Я вышел, оставив их в переговорке, и направился к своему кабинету, чувствуя, как с каждым шагом во мне нарастает холодная, собранная ярость. Дверь захлопнулась за мной, отсекая мир детских страхов и слез. Теперь предстояло иметь дело со взрослыми играми, грязными и опасными.

Я взял трубку внутреннего телефона.

– Игнатенко? – произнес я, и мой голос прозвучал как обух топора. – Говорите. Я вас слушаю.

23.

– Проскуров, – в трубке послышался гладкий, бархатный баритон, который сразу вызвал у меня желание разбить что-нибудь. – Рад, что вы на связи. Боюсь, наш общий… друг, Мария, после вашего визита находится в не самом адекватном состоянии.

– Это меня волнует в последнюю очередь, – холодно парировал я. – Если вы по делу – говорите. Нет – я кладу трубку.

– Ах, какая прямолинейность, – Игнатенко мягко рассмеялся. – Это по-мужски. Я ценю. Но давайте начистоту. Ваше присутствие нервирует Марию. А ее нервы сейчас – последнее, что ей нужно перед операцией. Вы же не хотите ухудшить состояние матери ваших детей?

В его голосе сквозила сладкая, ядовитая угроза. Он играл на моей совести, которой, по его мнению, у меня не должно было быть.

– Состояние матери моих детей ухудшилось ровно в тот момент, когда она их бросила, – отрезал я. – И моего визита она сама добилась, выйдя на связь. Так что не пытайтесь вешать лапшу на уши. Говорите, чего вам надо?

– Хорошо. Вынужден вас проинформировать. Ваша бывшая супруга только что подписала исковое заявление. Она требует определить место жительства детей с ней и взыскать с вас алименты. Значительные алименты. Не стану называть сумму… одно скажу. Она для вас непосильная.

Я чувствовал, как кровь приливает к вискам. Рука сама сжала трубку так, что пальцы побелели.

– Ты совсем охренел, Игнатенко? – мой голос стал низким и опасным. – Ты думаешь, суд отдаст детей женщине, которая их бросила? Которая валяется в дорогой палате, которую оплатил её любовник?

– Не надо хамить, Андрей Игнатьевич, – парировал он, и в его тоне сквозила непоколебимая уверенность. – Мария проходит курс реабилитации. А вот твое поведение… Опасно для детской психики. Ты только сегодня устроил в своем офисе цирк с конями. Дети напуганы, разбита дорогая ваза… Свидетелей много. А еще ты, будучи в состоянии стресса, привел их в больницу и устроил скандал их матери перед важной операцией. Мы подготовили очень трогательное заключение психолога. Думаю, суд примет во внимание, что детям нужна стабильность и спокойная мать, а не нервный отец, чей бизнес, кстати, тоже на грани краха после потери ключевого клиента.

– Ты долго ебал мозги, чтобы всё это придумать? – мой голос начал повышаться, прорываясь сквозь сжатые зубы. Я больше не мог сдерживаться.

– Я предлагаю цивилизованное решение, – его голос оставался мерзко спокойным. – Вы отказываетесь от детей в пользу Марии. Мы снимаем все финансовые претензии. И ваш контракт с больницей… возрождается. Все остаются в выигрыше.

Это было последней каплей. Вся ярость, вся боль и беспомощность последних дней вырвались наружу.

– Цивилизованное? – я закричал в трубку, не в силах больше себя сдерживать. – Ты предлагаешь мне, отцу, ОТКУПИТЬСЯ ОТ СОБСТВЕННЫХ ДЕТЕЙ? Ты вообще слышишь себя, придурок?

– Андрей, успокойтесь…

– КАКОЙ Я ТЕБЕ АНДРЕЙ, СУКА! – я взревел так, что, наверное, было слышно даже в переговорке. – Слушай сюда, Игнатенко, и запомни раз и навсегда! Ты и твоя подопечная алкоголичка можете подать хоть тысячу исков! Можете пытаться давить на меня через бизнес! Но вы НИКОГДА не получите моих детей! Понял? НИ-КОГ-ДА!

Я почти не дышал, грудь ходила ходуном. Голос сорвался на хриплый, яростный шёпот, который был страшнее любого крика. – И передай Машке. Она их бросила. Она предала их, когда ушла к тебе, к женатому альфонсу. Она забыла о них, когда они голодали в деревне! Она – НИКТО. И её права кончились в тот день, когда она повернулась к ним спиной! А ты… Ты просто мусор, который лезет не в своё дело. И если ты, твой шурин или кто угодно ещё посмеет подойти к моим детям, я вас ВСЕХ разнесу в клочья! Клянусь всем, что у меня есть!

В трубке повисла тяжёлая пауза. Дыхание Игнатенко слышалось теперь отчётливо – оно сбилось.

– Вы… вы не в себе, Проскуров, – попытался он сохранить лицо, но в его голосе уже не было прежней уверенности. – Вы угрожаете…

– Это не угроза! – перебил я его. – Это ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! Первое и последнее! Больше ты мне не звонишь. Никогда. Понял? Судиться будем. Воевать будем. Но если ты ещё раз посмеешь потревожить меня или моих детей своим звонком, я найду тебя и лично объясню, что бывает с теми, кто лезет в мою семью. Тебе ясно?

Он не ответил. Слышно было лишь его тяжёлое дыхание.

– ТЕБЕ ЯСНО? – рявкнул я в трубку в последний раз.

Послышались короткие гудки. Он положил трубку.

Я бросил свою так, что она с грохотом полетела на базу. Всё тело трясло от выброса адреналина и ярости. Я проиграл этот раунд. Он застал меня врасплох. Но я дал ему понять: война только начинается. И я не отступлю. Ни на шаг.

Дверь в кабинет тихо открылась. На пороге стояла Аннушка, белая как полотно. Она все слышала.

– Андрей Игнатьевич… – начала она, но я резко взмахнул рукой, заставляя ее замолчать.

– Выйди. И закрой дверь.

Она молча кивнула.

– А нет, стой! Собери, пожалуйста, все документы по контракту с клинической больницей. И найдите мне номера всех независимых медицинских экспертов и клиник, которые специализируются на лечении… пограничных психических расстройств. А еще мне нужна информация, какую операцию будут делать Проскуровой Марии Анатольевне.

– А что, если мне не скажут? Это же медицинская тайна, наверное.

– Если не скажут, пойдем другим путем. Но попробовать стоит.

Она кивнула, глаза ее расширились от понимания. После этого она вышла за дверь.

Я подошел к переговорке и открыл дверь. Степа и Тёма сидели там, где я их оставил.

– Пап, а что там? – тревожно спросил Степа.

Я посмотрел на них – на двух мальчиков, чью жизнь только что решил защитить ценой собственного спокойствия.

– Ничего серьезного, сынок, – сказал я, и впервые за сегодня моя улыбка была искренней. – А теперь пошли в приемную. Нам с тобой еще полы мыть.

24.

Дорога домой прошла в тяжком молчании. Степа прижался лбом к холодному стеклу, Тёма дремал в своём кресле, посасывая палец. Я смотрел на них и чувствовал, как сжимается что-то внутри. Как объяснить им, что та, чьё имя Степа шептал по ночам, теперь хочет отнять их у меня через суд? Как защитить их от этой взрослой, подлой грязи?

Войдя в квартиру, я усадил детей на диван, включил первый попавшийся мультик и побрел на кухню. Руки сами потянулись к пачке макарон и сосискам – пределу моих кулинарных способностей.

И тут – лёгкий стук в дверь. Негромкий, почти несмелый.

Я быстрым шагом пересек кухню и открыл дверь. На пороге стояла Настя. В одной руке – два тяжеленных пакета с продуктами, в другой – большой контейнер.

– Я... я подумала, что вы, наверное, не успели в магазин, – сказала она, и на её щеках выступил лёгкий румянец. – И сварила куриный суп. Детям полезно.

Я молча пропустил её внутрь, счастливо улыбнувшись, поняв, что кажется, мы спасены.

Она прошла на кухню, и через мгновение оттуда послышался восхищённый визг Тёмы.

– Тётя Настя!

Я стоял в дверях и смотрел, как она, скинув куртку, сразу взяла ситуацию в свои руки – без лишних слов вынула у меня из рук ложку, попробовала мой безвкусный суп, досолила его, добавила лавровый лист. Дети вились вокруг неё, как мотыльки вокруг света.

Пока мы накрывали на стол, я не выдержал:

– Насть, что за операция у Маши? Ты что-то узнала?

Она вздохнула и отвела меня чуть в сторону.

– Андрей, это врачебная тайна. Но... поскольку дело может касаться её дееспособности... – она понизила голос до шёпота. – Ей предстоит трансплантация печени. Цирроз. Уже последняя стадия. Без операции... – она не договорила, но я всё понял. – Игнатенко оплатил всё. И операцию, и поиск донора. Донор уже найден.

В ушах зазвенело. Цирроз. Пересадка печени. Всё встало на свои места – её измождённое лицо, дорогая палата. Это была не симуляция. Она действительно умирала.

– Она ничего не говорила, – пробормотал я, глядя в пол. – Ни разу. За все это время словом не обмолвилась, что она болеет.

– Может, не хотела тебя пугать или гордость? А быть может, просто не хотела жаловаться? – Настя пожала плечами. – Не знаю. Но теперь понимаешь его уверенность? После успешной пересадки, с лучшими врачами, с чистой историей болезни... Она предстанет перед судом здоровой женщиной, спасённой ценой невероятных усилий и средств. А ты... – она не стала договаривать.

Это был сокрушительный удар.

Все её прошлые грехи вот-вот могли быть смыты дорогостоящим лечением и историей о чудесном спасении.

Ужин прошёл почти молча. Дети болтали, Настя улыбалась им, подкладывала добавку, но в её глазах я видел то же напряжение, что и у себя внутри. Она понимала всё.

После ужина я уложил Тёму спать. Степа уговорил нас посмотреть “ещё один мультик”. “Ну последний, пап. Ну, пожалуйста.”

Мы втроем устроились на диване.

Я сел в центре, Степа пристроился с одной стороны, Настя – с другой. Я включил какой-то яркий, шумный мультфильм про говорящих тачек.

Я смотрел на экран, но не видел его. Перед глазами стояло самодовольное лицо Игнатенко. Он покупал не просто здоровье для Маши. Он покупал себе козырную карту в суде. Шанс вырвать у меня детей. Одного я не понимал, зачем ему это нужно?

Вдруг я почувствовал, как вес на моём плече изменился. Степа, клевавший носом, окончательно сдался и сполз на подушку. А с другой стороны... ко мне медленно, почти невесомо, склонилась Настя. Сначала это был просто лёгкий наклон, потом её голова коснулась моего плеча. Я замер, боясь пошевелиться. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула.

Я сидел, застыв, чувствуя тепло её щеки через тонкую ткань моей рубашки, вдыхая лёгкий запах её шампуня – что-то цветочное, ненавязчивое. Одна её рука бессильно лежала на моей груди.

Вся ярость, всё напряжение постепенно отступали, сменяясь странным, щемящим спокойствием. В тишине квартиры, под завывания мультяшных моторов и мерное дыхание двух спящих людей, война с Игнатенко казалась какой-то далёкой, абсурдной игрой.

Я осторожно, чтобы не разбудить её, наклонился, взял с полки плед и накрыл им её и Степку. Настя что-то прошептала во сне, её пальцы непроизвольно сжали складку моей рубашки, но она не проснулась.

Я сидел и смотрел на неё. На эту хрупкую, но невероятно сильную женщину, которая снова пришла мне на помощь. Не с пустыми словами, а с супом, с заботой, с тихим, безмолвным участием.

Я буду бороться, – понял я. – Не только потому, что дети – мои. Но и потому, что я теперь борюсь и за это. За это тихое вечернее спокойствие. За право приходить домой, где тебя ждут. За это приятную тяжесть на плече.

Я приглушил свет телевизора и откинул голову на спинку дивана, решив подождать, пока она проснётся. Чтобы она, открыв глаза, поняла, что она здесь не одна. Что её сон кто-то охраняет.

И в этой тишине я вдруг осознал всю глубину ловушки. Игнатенко был не просто противником. Он был хирургом, собирающимся вырезать самое дорогое из моей жизни. И его скальпелем была... моя бывшая жена.