Текст книги "Ёрш и Пыж"

Автор книги: Михаил Волконский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

XXXIV

Результатом разговора переодетого барона с Ершом и Пыжом было то, что барон был приглашён в «блестящее жилище», которое занимал такой джентльмен, как Пыж, то есть в его подвал.

Они провели его через огород на задний двор.

Окно подвала светилось.

– Огонь-то не потушен. Должно, тут, – заметил Ёрш, показывая на окно.

Они застали Корецкого сидящим за столом на том же месте, где они оставили его; только он опустил голову на стол и крепко спал. Пред ним стояли зажжённый фонарь и почти опорожнённые бутылки.

– Вот так пейзаж! – усмехнулся Ёрш. – Ну, вот тебе твой товарищ, – сказал он барону, – только неизвестно, годен ли он к общественной или даже частной жизни.

Барон подошёл к столу и посмотрел на бутылки.

– Ого! – удивился он. – Коньяк финшампань и бенедиктин – настоящий, заграничный!

– Что, брат, и тебе знакомы подобные сосуды? – проговорил ему Ёрш и добавил: – Ну, вот что, благоприятель новоявленный, ты тут оставайся, если хочешь, приводи, как знаешь, в чувствие своего птенца, а нам с товарищем надо на дело ещё идти, у нас время занято…

– Спите-то, небось, днём? – подмигнул барон.

– Уж там, когда б ни спали, а только недосуг нам теперь…

– Да вы что ж, идите, я останусь…

– Ну, и оставайся. В случае чего, фонарь потуши…

– Знаю. Учёного учить…

– Академик! – протянул одобрительно Ёрш, уходя вслед за Пыжом.

Барон остался один с глазу на глаз с сонным Корецким в уединённом подвале и мог с ним разговаривать так, что их никто не подслушивал. Да большего он и желать не думал.

Это было именно то, что ему казалось нужным в данную минуту.

Он, идя сюда, сомневался насчёт своей встречи с Корецким при посторонних. Тот мог назвать его по имени Стёпкой, да и не просто Стёпкой, а Тропининым! Это было бы ему во всяком случае неприятно, и даже очень…

Кроме того, барону необходимо было переговорить с Корецким наедине, без свидетелей, и он ломал себе голову, как избавиться от этих двух своих провожатых?

Впрочем, он по всем признакам видел, что это – люди дельные [8]8
  То есть деловые, воры (жарг.).


[Закрыть] и поэтому, вероятно, они не станут сидеть ночью дома.

Он надеялся на это, и надежда его оправдалась. Словом, всё вышло даже сверх ожидания хорошо. Они ушли.

Барон-Тропинин прислушался к их удаляющимся шагам и до него донёсся звук захлопнувшейся входной двери. Но он не удовлетворился этим. Он последовал за ушедшими, дошёл до этой входной двери, приотворил её, высунулся и в темноте ночи видел, как две тени перелезали через забор на огород.

Убедившись, что они ушли действительно, он вернулся в подвал.

Тут коньяк соблазнил его, и он с большим удовольствием выпил полстакана. Затем он подошёл к Корецкому, взял его за плечо и начал трясти.

Сначала его усилия не привели ни к чему. Голова Корецкого моталась из стороны в сторону, но он не подавал признаков жизни, даже глаз не открывал.

– Тьфу ты, пьяная мерзость какая! – рассердился барон и снова, ещё сильнее, стал трясти Корецкого.

Тот, наконец, во сне дёрнул плечом, вырвал его из рук барона и повалился на стол в прежнее положение.

– Да проснись ты, Галактион! – воззвал барон, но безуспешно.

Он увидел, что одной тряской ему не привести в чувство Корецкого, а потому оглядел помещение подвала – не найдёт ли где-нибудь воды; но её нигде не было. Местные жители, по-видимому, вовсе не употребляли её и обходились без неё.

Но барон вспомнил, что сегодня был дождь, даже ливень и, вероятно, на дворе где-нибудь стоит кадка у водосточной трубы, наполненная водою.

Он стал искать тогда ковшика или хоть какой-нибудь посудины, но в подвале не только не оказалось воды, но даже и вместилища для неё.

Барон вышел на двор, отыскал кадку, зачерпнул воды в картуз, принёс и облил Корецкого.

Этот лёгкий душ подействовал: Корецкий открыл глаза…

– Галактион! – снова окликнул его барон.

Корецкий с усилием поднял голову и глянул, но бессмысленно – не человеческими, животными глазами…

Барон поднёс фонарь к его лицу. Корецкий отстранился, а потом шевельнул зрачками и, случайно остановившись на лице барона, уставился на него…

– Чур, чур меня! – забормотал он, отмахиваясь рукою.

Ему казалось, что он ещё спит и видит во сне неприятную ему рожу.

XXXV

Не скоро ещё пришёл в себя Корецкий настолько, чтобы понять и сознать, кто был пред ним.

– А где же Пыж? Тут Пыж был? – спрашивал он.

– Он ушёл, – старался втолковать ему барон.

– А где же мы теперь?

– У него, у Пыжа, в подвале…

– А ты кто?

– Да ты посмотри! Иль не узнаёшь?

– Так как же ты сюда попал?

– Как? Через дверь я пришёл сюда.

– А где же монеты?

– Какие монеты?

– Которые я считал сейчас… Много было монет… золотые…

– Это ты во сне видел, а я наяву.

– Наяву?

– Ну да! Проснись ты, наконец!

И барон, по крайней мере, в двадцатый раз принялся встряхивать его.

– Да ведь ты… ты… Стёпка! – вдруг вскрикнул Корецкий, как будто очнувшись, наконец.

– Тс… не смей называть меня так!..

– Стёпка Тропинин!..

– Не смей, говорят тебе! Я приказывал тебе звать меня Поддубный… я для тебя Поддубный и есмь…

– Да, да, Поддубный… Но как же ты здесь?

– По щучьему веленью, по моему прошенью…

– Ты, значит, знаком с Ершом?..

– Знаком.

– И с Пыжом?

– Тоже…

– Хорошо. Теперь понимаю…

– Понимаешь ли?

– Всё отлично. Всё могу понять, всё, – повторил несколько раз Корецкий, а сам всё-таки на всякий случай потрогал стол, пощупал свои коленки и оперся на лавку, на которой сидел, чтобы окончательно удостовериться, что не спит.

– Ну, если можешь понимать, так слушай, что я тебе скажу! – сказал ему барон.

– Слушаю.

– Ты мне опять нужен…

– Опять? Что значит – опять?

– А то, что если раз начато, так нужно кончать…

– Да ведь уж кончено… Совсем кончено… Всё…

– Кончено, да не совсем…

– Нет, совсем! Слышишь?

– Что?

– Вода плещет…

– Какая вода?

– Плещет, плещет… в темноте плещет…

– Ничего не плещет.

– Ты слушай, что я тебе говорю…

– Слушаю.

– Пойми ты, что дело наполовину только сделано…

– А вместе с тем, всё кончено…

– Как, то есть, кончено?..

– Так. Там ведь всё теперь известно. И за мной «глаз» есть…

– За тобой «глаз» есть?..

– Да…

– Ты проболтал что-нибудь, пёсья печёнка?

– Ничего я не болтал… Постой, что я хотел тебе сказать? Да… выпить бы…

Корецкий потянулся к бутылке.

– Нет, – остановил его барон, – пить я тебе больше не дам… Ты объясни, отчего «глаз» за тобой? Это ведь значит, что следят за тобою.

– Следят.

– А вексель у тебя?

– Вот в том-то и штука, что нет… Да так я и хотел тебе сказать! Ты мне напиши новый… на всякий случай, чтоб надёжнее было…

– А старый где?..

Корецкий свистнул.

– Говори, подлец, старый где?

– Пропал… в руки правосудия!..

– Какого правосудия? Что ты врёшь! Не очухался ты ещё?..

Степан Тропинин выдал Корецкому вексель на огромную сумму, чтобы побудить его стать себе помощником, и подписал этот вексель именем Степана Тропинина, не страшась этого потому, что под этим именем никто не знал его. Он жил под видом барона и вращался в таком обществе, куда Корецкому нельзя было попасть.

Корецкому же он, конечно, не открывал, что живёт под видом барона, а встретился с ним, как и теперь, переодетый. Он переодевался часто для того, чтобы находить себе помощников для своих дел. Помощники знали его, главным образом, как Стёпку Поддубного, и никак не подозревали, что этот Стёпка может быть щеголеватым бароном.

Дела же были у него разные.

Жил он широко, не отказывал себе ни в чём – одна Минна чего ему стоила!.. Для этого нужны были деньги; он доставал их игрою в карты, игрою на бирже, афёрами; а когда на этих поприщах терпел неудачу, то прибегал к другим способам, не разбирая средств.

Чаще всего он прекрасно одетым барином садился в купе на железной дороге, с заранее выслеженной жертвой, а потом печаталось в газетах, что на такой-то дороге опять похищены у усыпленного наркотическими средствами пассажира первого класса такие-то и такие-то ценности и что преступник разыскивается.

Таким образом, вексель, сам по себе, не мог быть опасен барону в руках Корецкого.

Если бы он каким-нибудь образом и попал «в руки правосудия», то пусть ищут по белу свету Степана Тропинина! Если же пришло бы время Степану Тропинину объявиться и стать наследником миллионного состояния дяди, как он рассчитывал, тогда вексель был бы опасен ещё менее, потому что из миллионного состояния легко можно было уплатить его и уничтожить.

Для барона опасен был сам Корецкий, в том случае, если бы узнали, где следует, или, вернее, где не следует, о существовании векселя.

Корецкого могли допросить по этому поводу, и он мог разболтать и выдать, при каких обстоятельствах был написан вексель.

А неудобно было для барона выяснение именно этих обстоятельств и только они грозили ему; сам же по себе вексель не представлял ничего угрожающего.

XXXVI

– Нет, я вполне очухался и всё понимаю, – настойчиво твердил Корецкий, к вящему неудовольствию барона, для которого лучше было бы, если б его слова оказались лепетом пьяного человека.

– Покажи мне вексель сейчас! – приказал барон.

– Я же тебе говорю, – улыбаясь, словно это было очень радостно, протянул Корецкий, – что он попал в руки правосудия.

– Каким образом?

– В ночлежном у меня вытащили его, а вытащил переодетый «глаз»!

– Откуда же ты это знаешь?

– Мне Ёрш сообщил; у него есть свой «глаз» в полиции.

– Да откуда же узнали про этот вексель, что он есть у тебя?

– А я показывал его тут спьяна актёру одному, товарищу этого самого арестованного.

– Дурак!

– Ну, конечно, он дурак! – согласился Корецкий.

– Да ты дурак!.. Где же ты сошёлся с этим актёром?

– В трактире.

Барону вдруг только теперь представился весь ужас его положения.

Ужас заключался в том, что теперь, откройся даже тропининское наследство, он не мог бы немедленно заявить на него свои права, потому что выданный им Корецкому вексель, очевидно, безденежный и на огромную сумму, должен был вызвать неминуемое подозрение.

– Нет, этого не может быть! – невольно воскликнул он.

– Чего? – удивился Корецкий.

– А тебя этот актёр давно знает? – спросил барон, не отвечая на вопрос.

– Давно.

– Как Стрюцкого или как Галактиона Корецкого?

– Как Галактиона Корецкого. Моя дочь у него.

Час от часа барону становилось не легче. Будь Корецкий неизвестен никому, его было бы можно выдать за богатого коммерсанта и сказать, что вексель выдан этому богатому коммерсанту, а что оборванец Стрюцкий украл у него этот вексель и выдаёт только себя за Корецкого. Но все ухищрения падали сами собой, когда действительно Корецкого, как оборванца, давно знал актёр, у которого была его дочь.

Оставалась одна надежда, что Корецкий врёт спьяна, чтобы либо напугать, либо выманить ещё что-нибудь.

– Нет! Этого не может быть! Ты врёшь! – повторил опять барон. – Покажи сейчас вексель!

Корецкий развёл руками.

– Н-н-н-е м-м-могу!

– Я говорю тебе, чтобы ты достал сейчас вексель, или я с тебя шкуру спущу!..

Барон встал и приблизился к Корецкому.

Тот рефлективным движением стал шарить у себя на груди.

– Да нет же! Вот он тут был, на верёвочке, а теперь его нет! Видишь?

– Я ничего не хочу видеть и знать не хочу! Вексель!.. – крикнул барон и ударил по столу кулаком, так что стоявшие на нём бутылки задребезжали.

Корецкий откинулся назад и вытянул руки.

– Ты чего же кричишь на меня! Услышат.

– Тут никто не услышит! Мы одни с тобой!.. Вексель, говорят тебе!..

Бешенство гнева уже охватило барона. Расчёты о тропининском наследстве и вообще о будущем отодвинулись на второй план и затуманились этим бешенством. Он видел только настоящее, а в настоящем пред ним был человек, который мог выдать его с головой; глупый, пьяный человек, оказавшийся совсем не таким, каким счёл его барон, когда взял себе в помощники.

В первый раз в жизни он ошибся в человеке; надо было во что бы то ни стало поправить эту ошибку и уничтожить этого человека.

Глаза барона налились кровью, он наступал на Корецкого.

Тот оробел пред ним и, оробев, стал слезливо и подло искать спасения в унижении и мольбе.

– Вот тебе клятву даю, – завопил он, – что, будь только у меня этот вексель, я отдал бы тебе его, пропади он совсем!.. Но его нет у меня, нет… что хочешь, делай…

Сомнения не оставалось: у Корецкого векселя не было.

Барон кинулся на него, но не рассчитал своего движения; они скатились на пол, перевернули скамейку.

У барона сверкнул нож в руках, выхваченный им из-за пазухи, и подвал огласился отчаянным криком Корецкого.

Барон был сильнее его, гораздо сильнее и знал наверное, что справится с ним. Он и не с такими справлялся! Помощи же Корецкому ждать было неоткуда!

Но тут случилось нечто совершенно неожиданное ни бароном, ни Корецким. Неизвестно откуда выскочили, словно из-под земли выросли, двое людей, бросились на барона и высвободили из-под него Корецкого.

Барон вскочил на ноги, рванулся и бросился к двери.

Эти двое были Ёрш и Пыж, явившиеся на выручку Корецкого, хотя и не совсем вовремя.

Корецкий лежал на земле, рубашка у него была окровавлена, барон успел нанести ему рану ножом.

Ёрш и Пыж не преследовали бежавшего барона, у них было дело гораздо более серьёзное – возле раненого Корецкого.

В только что происшедшей свалке бородка у Ерша оказалась сорванной с левой щеки. Явно было, что она у него не своя, а поддельная, но Корецкий не мог это заметить: он недвижным пластом лежал на земле с закрытыми глазами.

Ёрш, не обращая уже внимания на свою отставшую бороду, наклонился над Корецким и осмотрел его.

Рана была в живот, большая, и из неё лила кровь. От потери крови Корецкий впал в беспамятство.

– Эк он хватил! – сказал Ёрш.

– Надо доктора! – сказал Пыж. – Ты иди, я останусь, сделаю перевязку. У меня тут в шкафу есть чистая рубашка, её изорву для бинта…

– Не выживет, пожалуй.

– Авось!

– А ведь если умрёт, всё пропало…

– Ну, не всё. Теперь и без него довольно известно… Иди за доктором.

И Ёрш пошёл, но не в ту дверь, которая служила сообщением для обыкновенного выхода из подвала и в которую бежал барон, а в ту, которая была в боковой стене и казалась наглухо запертою.

XXXVII

На другой день утром барон сидел с Минной на балконе загородного домика, где она жила.

Они пили кофе.

Стол был накрыт новою цветною скатертью, на серебряном подносе шипел серебряный кофейник, чашки были фарфоровые с голубыми цветочками и к ним весь прибор такой же.

Кофе был подан на английский манер – с холодным мясом, ветчиной, яйцами всмятку, сливочным маслом. Это был целый завтрак. Даже вишни стояли в хрустальной, игравшей на солнце вазочке.

Утро было великолепное. От вчерашней грозы и помина не осталось. Только земля ещё не совсем просохла и была влажна, но эта влага убила пыль и давала свежесть, способствовавшую прелести утра.

Барон в белом фланелевом, с полосками, костюме, в мягкой цветной рубашке и жёлтых туфлях сидел, положив ногу на ногу, и медленно тянул дым папиросы, вставленной в янтарный мундштук с серебряным вензелем и короной. Он был немного бледен, но по виду очень спокоен и невозмутим.

Минна злилась и кусала себе губы.

– Я тебе говорю, что ты сделал глупость! – авторитетно заявила она, взяв ножичком масла и намазывая его на хлеб.

Барон покачивал ногою и смотрел через перила балкона на видневшуюся сквозь деревья сада реку внизу, под спуском.

– Может быть, – ответил он, выпуская струю дыма, – но что сделано, то сделано.

– Не надо было давать этот проклятый вексель, я говорила!..

– А что же было делать?

– Придумать что-нибудь другое…

– Что ж ты не придумала?

– Ты меня не спрашивал. Вот и вышло глупо, очень глупо!

– Но во всяком случае глупость наполовину поправлена. Если он не умер на месте, то всяком случае не выживет. Удар должен быть смертелен. Мой боном [9]9
  От фр. bonhomme — приятель.


[Закрыть] изъят из обращения…

– Но вексель не изъят…

– Немая бумага!

– Однако её достаточно, чтоб проститься с расчётом на наследство.

– Нисколько. Придётся отложить это наследство на несколько месяцев, самое большое, на год, и только…

– Ты разве уже имеешь план действий?

– Имею. Представь себе, что я иду на какую-нибудь фабрику и нанимаюсь рабочим по паспорту Степана Тропинина. Это имя нигде не скомпрометировано. Там, где я бывал Степаном Тропининым, я безукоризнен. Все неприятности происходили для меня под другими именами. Хорошо. На фабрику нанимается Степан Тропинин, честный рабочий, и служит и работает безукоризненно. Он не пьёт, послушен, словом, образец добродетели. Так проходит год. Он зарекомендовал себя. В это время умирает богатый фабрикант Валериан Тропинин…

– Умирает?

– Это подробность. Тут ты можешь подействовать или там, смотри по обстоятельствам… Это не важно. Он умирает. Ищут наследников. Является двоюродный брат, честный рабочий с такой-то фабрики. Общее сочувствие на стороне рабочего. «Как, дескать, богатый Валерьян Тропинин оставлял в нищете своего родича!.. Вот он был каков, а мы и не знали…» Документы все в порядке. Идёт процедура утверждения в наследстве. Она не долга. Всплывает вексель. «Это ваш?» – спрашивают честного работника. «Нет». – «Подпись ваша?» – «Нет». – «Корецкого знали?» – «Нет». – «Откуда же этот вексель?» – «Не знаю, вероятно, на моего покойного двоюродного брата был замысел…» Словом, тут варьировать можно на разные темы. Но факт, что в руках честного рабочего миллион, честно пришедший к нему в руки, а с этими деньгами можно обелиться… Если будут у честного рабочего с миллионом враги, то друзей ещё больше найдётся…

– Так ты изменил руку, когда подписывал вексель?

– Ну, разумеется. Ведь, я специалист по графологии. Ни один эксперт не узнает…

– Ты знаешь, тебе бы тенором быть! – покачала головою Минна.

– Что так?

– Поёшь хорошо!.. Только где-то сядешь?..

– Авось на хорошее место…

Барон хотел ещё что-то сказать, но умолк, уловив своим необычайно чутким слухом движение в гостиной, из которой была дверь на балкон, где они сидели.

Из гостиной в самом деле сейчас же показалась горничная, молоденькая, одетая в сатинетовое платье с батистовым передником и в гофрированном чепчике, такая, какие обыкновенно бывают только на сцене.

Она подала Минне на подносе визитную карточку.

Та взяла и прочла:

– «Иван Иванович Козодой, исправник». Что ему нужно? – удивилась она.

– Проси, так и узнаешь, – спокойно посоветовал барон. – С такими людьми нужно быть вежливой. Пригодятся!..

– Проси! – сказала Минна.

Через некоторое время на балкон не вошёл, а ввалился тучный человек в полицейской форме – местный исправник.

– Честь имею рекомендоваться, очень приятно, – заговорил он. – Я к вам заглянул проездом, наведаться, всё ли у вас благополучно… Не терпят ли обыватели каких неудобств!..

– Позвольте… – начала Минна.

– Вы курите? – спросил, перебивая её, барон у исправника и протянул ему портсигар.

– Благодарю вас, у меня свои есть… Нет, шутки в сторону, сударыня, – обратился он к Минне, смотря на неё масляными глазами, – дело в том, что вы живёте одни, почти в поле, а кругом в последнее время неладно… Вот дочь Тропинина убили, нынче в ночь обворовали дачу по соседству. Вы ничего не замечали подозрительного? У вас всё спокойно?..

– Благодарю вас… всё, – ответила Минна. – Хотите кофе?

Она держала себя с исправником так непринуждённо, что даже сам барон мысленно одобрил её.

Исправник поклонился.

– Очень благодарен. Не пью. Мне для здоровья кофе вреден… сердцебиение. Так у вас всё спокойно? Ну, и отлично. А то нынче народ развёлся… Беда, если уезд примыкает к губернии. С городской полицией не оберёшься одной переписки…

– Да, вообще – бумажное делопроизводство! – заметил барон.

– Вот именно, бумажное, – подхватил исправник, и разговор завязался очень беглый и даже интересный.

В разгаре этого интересного разговора барон опять уловил шаги в гостиной, но на этот раз это были шаги не горничной, а чьи-то мужские, что было несколько странно, потому что кучер, дворник и садовник в комнаты не допускались, а в доме, кроме него, барона, других мужчин не было.

Однако ждать не пришлось барону долго.

В дворик явились два коренастых стражника; один из них держал в руках окровавленную одежду, которая вчера была на бароне и которая была спрятана наверху, в комнате Минны.

Для барона сразу всё стало ясно. Пока они сидели и разговаривали с исправником, наверху происходил обыск. Искали эту одежду и нашли её.

Барон вскочил.

Первым движением его было стать поближе к перилам, но и из-за перил в эту минуту показались ещё три стражника.

Барон и Минна были окружены со всех сторон.

Тучный исправник грузно поднялся со своего места и проговорил, обращаясь к барону и Минне:

– Ну, что ж тут делать? Я должен, сами видите, взять вас под стражу.

Минна грохнулась на пол в настоящем или, может быть, притворном обмороке, но барон и тут, когда всё, как казалось, было для него потеряно, владел собой.

– Позвольте!.. За что же?.. – спросил он, пожимая плечами.

– За убийство дочери фабриканта Тропинина и за нанесение тяжкой раны своему сообщнику Галактиону Корецкому! – ответил исправник.

И на это барон не мог ничего возразить ему.