Текст книги "Ёрш и Пыж"

Автор книги: Михаил Волконский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

XXIX

Корецкий, на своё счастье, попал в гостиницу в вечерний час, когда коридоры пустуют, и поэтому свободно мог стоять у двери и переговариваться с Маничкой.

Впрочем, на всякий случай у него был готов ответ, что он прислан из театра за артисткой Микулиной. Он так швейцару и сказал на лестнице, и тот поэтому пропустил его, несмотря на его вид оборванца. Из театра всякие могли прийти…

Расчёт Корецкого относительно Манички оказался безошибочным. Как только она отворила ему дверь, и он успел только сказать ей, что её мать ждёт её тут, на перекрёстке, она надела шляпу, схватила накидку и, не раздумывая и не рассуждая, сказала:

– Идём!

Козодавлев-Рощинин был в это время в театре. Он участвовал в двухактной комедии, шедшей для начала представления, и, как только кончилась эта пьеса, поскорее поспешил переодеться, чтобы, не теряя времени, отправиться домой в гостиницу, где именно сегодня, после прогулки на кладбище, можно было ожидать какого-нибудь неприятного посещения.

Да и предчувствие торопило его.

Но, к несчастью, его задержали в театре. Когда он, переодетый, вышёл из уборной, чтобы пройти через сцену к выходной двери, его в полутьме и тесноте кулис остановила одна из статисток, одетая в пейзанский костюм для следующей пьесы.

При взгляде на неё Козодавлев-Рощинин сразу увидел по её резко несимметричному лицу, слегка раскошенным глазам и подёргиванию рта, скривлённому на одну сторону, что это была одна из тех бедных, жалких, загнанных женщин, больных истерией, страдающих безволием и развращённых, которые часто попадались в той среде, где ему приходилось вращаться. Она была некрасива и худа, но её некрасивость и худоба были именно такие, какие нравятся современным мужчинам.

– Вы – как будто тот, который хотел хлопотать за господина Ромуальд-Костровского? – заговорила она, обращаясь к Рощинину и поводя в сторону глазами, подёрнутыми поволокой и бессмысленно бледными.

– Да, я тот, который… моя милашка! – ответил Рощинин и хотел пройти, но она удержала его.

– Погодите! Я знаю, за что была убита дочь фабриканта…

Рощинин остановился.

– Я знаю, – продолжала статистка, – куда она ездила на велосипеде.

– Куда же?

– К Минне Францовне. Она была ведьма и её за это убили. Она, как ведьма, ездила на шабаш.

– Какая ведьма?.. Какая Минна Францовна?.. Ты что-то врёшь, розанчик мой!

– Я не вру! Я всё видела.

И в не совсем связном рассказе, переполненном вычурными и не подходящими к делу оборотами, статистка сообщила Рощинину весьма важную для тропининского дела подробность.

Из этого рассказа он мог понять и уяснить себе следующее.

Статистка жила в горничных у Минны Францовны, в тех особенных горничных, какие бывают у этого сорта женщин.

Минна Францовна занимала хорошенький домик на берегу реки, по шоссе, в довольно пустынной дачной местности, известной в городе под названием Нагорного. В этом домике у неё по вечерам происходили оргии, куда съезжались женщины, и куда на своём велосипеде приезжала убитая девушка. Минна Францовна познакомилась с ней в купальне и завлекла её к себе.

Для Рощинина вовсе не была удивительна такая податливость к порочности этой девушки, потому что он знал, от каких родителей она происходила на самом деле, и ему казалось вполне правдоподобным, что её наследственность толкала её на дурное. На оргии из мужчин участвовал только один, которого статистка называла бароном. Он был, по-видимому, богатый человек, доставлявший средства Минне Францовне.

Он тоже приезжал по вечерам на велосипеде, но днём иногда подкатывал на городском извозчике. Деньги, однако, у него были не всегда и, когда их не было, между ним и Минной Францовной происходили ссоры, но затем он почти всегда являлся с туго набитым бумажником.

Жил он, кажется, в гостинице и был приезжий; больше о нём ничего не знала статистка.

Ушла она от Минны Францовны потому, что та её сильно избила.

Дочь Тропинина в тот вечер, когда была убита, была у Минны, и статистка выпустила её в одиннадцатом часу, видела, как она села на велосипед и уехала.

Оргии продолжались, обыкновенно, гораздо дольше, но «дочь фабриканта», как её звала статистка, уезжала всегда раньше. Ей не позволяли засиживаться, очевидно, из боязни, что её хватятся дома.

В этот последний вечер она особенно не хотела уезжать, и Минна Францовна почти насильно вытолкала её.

– А не знаете ли вы, как скоро уехал после неё этот барон? – спросил Рощинин. – Вы не помните этого?

– Нет, помню! – подхватила статистка. – Он, по-моему, был дьявол, ему и служили все у Минны Францовны, как дьяволу; он принёс себе в жертву дочь фабриканта; он за ней уехал следом, а затем она оказалась убитою. Это он убил её, а Ромуальд-Костровский не виноват!

– Вы сами провожали барона вслед за дочерью фабриканта?

– Нет! Он отправился через сад потихоньку, но только я видела.

Всё это было очень важно для Рощинина.

Выходило, как будто объявился ещё новый, третий убийца, и дело, на первый взгляд, запутывалось ещё больше. Но это было только на первый взгляд; для Рощинина же, напротив, рассказ статистки выяснял многое, и он имел возможность воспользоваться им.

Он подробно расспросил, где находился дом Минны Францовны. Статистка объяснила ему, и, нахлобучив шапку, он отправился домой.

XXX

Маничка, в сопровождении Корецкого, вышла из гостиницы. Он следовал за ней, затем перегнал её, чтобы показать дорогу.

Она забыла о том, что прохожим может показаться странным, что сравнительно нарядная и хорошо одетая девушка идёт вместе с оборванцем, но Корецкий, видимо, подумал об этом и опередил Маню так, будто шёл сам по себе.

На перекрёстке он остановился и в недоумении огляделся: извозчика, в котором должна была ждать его панна Юзефа, не было.

Прежде чем войти в гостиницу, Корецкий ждал на этом перекрёстке, когда подъедет панна Юзефа; так они условились. И он видел, как она подъехала, остановила своего извозчика и из-под поднятого верха колясочки сделала ему знак.

А теперь ни панны Юзефы, ни извозчика не было, и Корецкий напрасно искал их. Было ясно, что панна Юзефа уехала, не дождавшись; но почему – Корецкий не мог сообразить.

Ничего не понимая, он стоял, растерянно оглядываясь.

Маничка остановилась неподалеку и удивлённо следила за ним, а он не знал, что ему делать.

– Ты что тут стоишь? – окликнул его знакомый голос и, оглянувшись, он увидел Пыжа с его подвязанной щекой.

Корецкий съёжился и присел, словно пойманный на месте преступления не своим приятелем, а кем-нибудь, на чьей обязанности лежит ловить людей именно на месте преступления.

– Дурья голова, – быстро заговорил Пыж, – иль ты в ловушку захотел попасться? Ведь тебя вокруг пальца обвели! Чего буркалы выпучил? Стрекай за мной, не то поздно будет!

И он схватил Корецкого за руку и повлёк за собою.

Тот, захваченный врасплох и испуганный неожиданностью, послушно последовал за Пыжом.

Маничка видела, как вдруг Корецкого потащил за собою такой же оборванец, как и он, неизвестно откуда взявшийся. Они быстро замешались среди прохожих, сновавших по тротуару, и исчезли с её глаз.

Маничка немного постояла, подождала и вернулась к себе в гостиницу. Больше ей ничего не оставалось делать.

Пыж, между тем, всё не выпуская руки Корецкого, юркнул с улицы в ворота большого каменного дома.

– Куда ты меня ведёшь? – осведомился, наконец, Корецкий, упираясь в темноте ворот.

– Тсс… молчи! Это – проходной двор, – шепнул ему Пыж на ходу.

Корецкий тут только понял, что ему грозит какая-то ещё неведомая опасность и что Пыж хочет увести его от неё через проходной двор. И, не спрашивая уже дальнейших объяснений, он кинулся было бежать в глубь двора, но Пыж опять ухватил его.

– Куда? Не туда, сюда! – показал он и, повернув в сторону, подбежал к помойной яме и присел за неё.

Корецкий последовал его примеру, хотя и не понял, почему это нужно было.

– Сиди молча! – шепнул ему Пыж, приложив палец к губам.

Корецкий затаил дыхание.

Прошло некоторое время.

– Ну, вот теперь вставай, идём! – сказал Пыж. – Теперь поле чисто вокруг нас… А чуть было ты не попался на прицепку…

И он направился, на этот раз уже не торопясь, не крадучись, а вполне развязно и открыто, но не в сторону, где в проходном дворе можно было ожидать другого выхода, а опять в те же ворота, куда они вошли.

– Куда ж ты? – спросил его Корецкий. – Ведь ты говорил, что двор проходной, чего ж мы не идём скрозь?

– «Скрозь»! – передразнил его Пыж. – Ты пойми, за тобою «глаз» был…

– Сыщик?

– Ну да! Ты, видно, не знаешь их?

– Не знаю.

– Ну, вот и было б тебе быть на верёвочке… «Глаз» за тобой следил, а теперь мы его надули. Понял?

– Ничего не понял.

– Мы в эти ворота вошли?

– Вошли.

– Как ты думаешь, если «глаз» следил за нами, видел он это или нет?

– Должно, видел.

– А как ты думаешь, знает ли он, что это – двор проходной?

– «Глаз»-то?

– Да.

– Не ведаю…

– Знает, брат, не хуже нас все проходные дворы знает… Ну, так он вошёл за нами да и сиганул «скрозь», чтоб догнать нас по ту сторону, а мы в прятках сидели в это время… Утямил теперь? Он нас по ту сторону догоняет, а мы с прохладкой по прежней дороге пойдём… Теперь он прозевал нас…

Корецкий не мог не удивиться изумительной находчивости и сообразительности Пыжа.

– Да откуда ты взялся? – спросил он.

– Откуда бы ни взялся, да вовремя поспел! – ответил Пыж.

– Вовремя!

– Ещё бы! Свою шкуру спас.

– Как – свою?

– Ну ещё бы! Ты мекаешь, я о тебе хлопотал? У тебя своя голова, ты её и береги сам. А только пока что голова-то у тебя дурья. Ты к нам «глаз»-то привёл бы в вертеп, а там бы и меня накрыли…

– Я бы никуда не привёл «глаза»! – мечтательно вздохнув, произнёс Корецкий. – Я не хотел к тебе возвращаться…

– Так. В академию захотел, значит, наметиться!..

– В какую академию?

– Когда ты понимать научишься? В острог!

– Я совсем уехал бы вон из города…

– Так бы тебя и выпустили! Ведь, ехать-то, небось, по рельсам собрался?

– По железной дороге.

– Через вокзал?

– Ну!

– Ну, а на вокзале жандармы! Они тебя приласкали бы… Разговаривая таким образом, они, не спеша, дошли к себе. Очутившись снова в гостеприимном подвале – надо было отдать справедливость Корецкому, – он вздохнул облегчённо, почувствовав себя в безопасности. Как ни несносно, как ни томительно было в этом подвале, всё-таки на улице, где, как знал теперь Корецкий, шныряют «глаза», чтоб следить за ним, казалось хуже.

XXXI

На этот раз у Пыжа в запасе были приготовлены целый окорочок копчёной вестфальской ветчины, кусок сливочного масла и консервы фаршированного перца. Он любил поесть не только хорошо, но и разнообразно.

Кроме коньяка, он достал ещё бутылку дорогого бенедиктина.

Ужин вышел на славу, и Корецкий не мог отказать себе в удовольствии сделать ему должную честь.

Пыж, вернувшись в подвал, стал снова молчалив и неразговорчив.

Корецкий жевал и ел задумчиво, тоже не произнося ни слова. Он думал о том, куда и почему вдруг исчезла панна Юзефа и как ему быть теперь – идти опять завтра к ней или нет?

Было, действительно, похоже на ловушку, из которой он спасся, может быть, только благодаря внезапному появлению и находчивости Пыжа. Значит, идти к ней было опасно.

– Куда же девалась она? – произнёс он вдруг вслух, занятый своими мыслями.

– Кто – она? – переспросил Пыж.

– Нет, ничего, я так… – ответил Корецкий и принялся жевать.

Входная дверь хлопнула.

Корецкий вздрогнул.

В проходе к подвалу послышались шаги.

– Идёт кто-то! – испугался Корецкий и протянул руки к стоявшему у них на столе фонарю, чтоб потушить его.

– Кому ж быть?.. – спокойно остановил его Пыж, отстраняя от него фонарь. – Ёрш, видно, пришёл…

В самом деле, пришёл Ёрш.

– Эге, да у вас тут сладкое! – сказал он, садясь к столу, и, не ожидая приглашения, принялся за еду.

– Я сейчас из театра, – обернулся он к Пыжу, не обращая внимания на Корецкого, как будто того тут и не было, – дело наклёвывается!

Пыж только глазами повёл в его сторону.

– Филёночка [6]6
  Девушка. – Примечание автора.


[Закрыть] одна рассказывала в кулисах про домик в Нагорном. Я за пратикоблем стоял, слышал.

– Может, вздор? – усомнился Пыж.

– Нет, дело. Надо на просвет пойти. Может и интерес выйти…

– Сухой интерес-то?

– Никогда не известно. Может, и мокрый; помочить придётся.

Пыж взял со стола свой нож, которым они только что резали ветчину, вытер его о свою рубашку и стал водить им по ребру стола, как бы играя.

– Идти сейчас нужно. Домик крайний… В одиночестве стоит… – пояснил Ёрш.

– Да, уж если идти, так сейчас, – согласился Пыж.

– И ты?

– И я.

– А воздух-то разве чист?

– Чи-ист!..

– Ну, стрекаем…

– Иди, я сейчас…

Ёрш вышел.

Пыж засунул за голенище свой нож, взял картуз, напялил его, налил из бутылки коньяка, выпил залпом, повернулся, подошёл к двери, толкнул её ногой и вышел, оставив её отворённой, нисколько не заботясь о Корецком.

Ёрш ждал его на огороде.

Они оба, оглядываясь, не следит ли за ними Корецкий, молча выбрались на берег реки и тут только, убедившись, что за ними нет никакого соглядатая, заговорили.

– Ты дверь запер? – спросил Ёрш.

Пыж помотал головой отрицательно и сказал:

– Нарочно распахнул настежь.

– Надёжнее припереть бы было!

– Он там с бутылками остался! Они его лучше замка удержат! Не уйдёт!

– А сегодня ушёл.

– Я его сам выпустил. А теперь напьётся и заснёт.

– А как он ушёл, ты за ним смотрел?

– Он сегодня с утра до самой грозы всё метался, потом притих и стал глядеть в одну точку. Я уж сразу понял, что он задумал что-то! Потом, как он вышел…

– Ты за ним?

– Нет. Я на площадь к гостинице.

– Дело!

– Ждал долго.

– Он у Юзефы был.

– А и ты знаешь, что у Юзефы?

– Знаю. «Глаз» мне голос подал, только я не ожидал, что он сейчас в гостиницу пойдёт.

– А он пошёл. Я стою, жду; вдруг вижу, он на перекрёстке стоит и осматривается. Подъехал извозчик и остановился; он туда знаки подал, а сам вошёл в гостиницу; извозчик остался стоять; в коляске кто-то был, но не вышел; я выждал, не покажется ли он из гостиницы, а потом подошёл к извозчику, там сидела панна Юзефа…

– Ну! Так она, правда, была там?

– Правда.

– Ну, и ты что же?

– Я догадался, в чём дело, подошёл к извозчику и говорю: «Галактион Корецкий просил передать, что сегодня птичка улетела, но, что отложено, то не потеряно! До завтра, пани Юзефа! Завтра удачнее будет».

– Ну, а она?

– Она, не знаю. Я крикнул извозчику: «Пошёл скорее, откуда приехал», он хлестнул лошадь, а Юзефа его не остановила и укатила. Потом вижу, выходит из гостиницы Корецкий, а за ним филёночка; подвёл он её к перекрёстку и руками развёл: извозчика-то и нет! Тут я к нему подскочил…

И Пыж подробно рассказал всё, что было дальше.

– А и жулик ты, Пыж! – сказал ему Ёрш, когда он кончил.

– А и ругатель ты, Ёрш, – ответил Пыж.

XXXII

Дорога в Нагорное, куда направились Ёрш и Пыж, шла по берегу реки и вовсе не была освещена фонарями. Луны не было на небе, но звёзды светили настолько ярко, что видно было достаточно.

Сначала тянулись огороды, потом они сменились садами находившихся тут дач. Иные из дач были освещены и у их ворот были зажжены фонари.

Ёрш давно уже объяснил Пыжу, в чём должно было состоять предположенное им дело, на которое они шли.

Теперь они держали путь, не разговаривая, а посвистывая и покуривая, причём во рту Пыжа была пахучая сигара, настолько тонкая по аромату, что ему позавидовал бы любой банкир.

Дачи стали попадаться реже; наконец, почти уже в поле, зачернела купа деревьев, и между ними заблестел огонёк.

– Этот дом и есть, – сказал Ёрш. – Ишь, как река плещет!

– Она недалеко отсюда, рукой подать!

– Да, недалеко; может, на этом месте они и расправились…

Они повернули в сторону и по полю, наперекоски, направились к светившемуся огоньку.

Купа деревьев оказалась довольно обширным садом, окружавшим дом. Ограда была невысокая.

Ёрш перелез через неё, а Пыж остался настороже.

– Так в случае чего – два свиста по-сычиному! – проговорил Ёрш, скрываясь по ту сторону ограды.

В саду дорожки были расчищены, и Ёрш, держась их направления, неслышно подкрался по траве между деревьями к самому дому.

С одной стороны отпиравшиеся внутрь, окна были отперты, но ставни на них затворены. Сквозь щели ставен проникал свет и слышались голоса.

Ёрш приблизился к окну, взлез на фундамент и заглянул в щель.

В комнате, освещённой довольно ярко, были двое: мужчина и женщина. Он сидел как раз против окна, на оттоманке, а она ходила из угла в угол. Она казалась разгорячённою и рассерженною.

– Я тебе говорю, Минна… – говорил он.

– Слышу я: «Минна» да «Минна», а никакого толка из этого не выходит!

– Я тебе говорю: нужно подождать!

– А я тебе говорю, что нечего ждать, если всё можно обставить очень естественно.

– Да ведь само собою придёт!

– Пока ещё придёт, а время будет упущено!..

– Он и не может и не должен пережить смерть своей дочери; это психологически верно!

– У тебя всегда фантазии! Раз ты заберёшь что в голову, так ничем нельзя выбить это!

– На то я и барон, чтобы были у меня фантазии, – проговорил мужчина, лениво потягиваясь на диване.

– Ах, эта пёсья порода мужчин! – воскликнула Минна. – Будь я на вашем месте…

– Ты и на своём месте хороша.

– И всё-таки господин Тропинин жив и состояньице у него, а не у тебя!

– Оно будет у меня, подожди!

– Опять «подожди»! Да когда, когда это будет? Ты говоришь «психологически», а я тебе говорю, что он как будто чем-то утешился. Я сведения о нём имею верные. Он по церквам ездит и с попами возится.

– Да, если по церквам и с попами, тогда дело дрянь! Я думал, что он тянуть не станет! Энергичный человек, он сразу должен был покончить с собой. Что ему оставалось делать?

– А вот не кончил же!

– Да, если сразу не кончил да по церквам, тогда ждать – действительно только время терять!

– Я и говорю, что время упустишь и уж тогда трудно будет симулировать самоубийство; никто не поверит, чтобы он ждал столько времени, а потом вдруг, ни с того ни с сего… А между тем, теперь это так легко! Спальня у него выходит в сад; она в нижнем этаже…

– Да уж как это сделать, ты меня не учи, я сам лучше тебя знаю; мне нужно только этого идиота Корецкого опять найти!

– Связался ты с ним, очень нужно было!

– Ну, это не твоё дело; у тебя моё платье близко?

– Ты переодеваться хочешь?

– Ведь не так же идти, в виде барона, в накрахмаленной рубашке! Тащи сюда платье!

– Ты сейчас хочешь идти?

– Отыскивать Корецкого пойду! Он, наверно, теперь в одном из трактиров заседает; бояться ему нечего, по делу другой арестован и сознался даже! Мне вчера в клубе прокурор говорил, что скоро и судить его будут. Хотят поспешностью доказать свою деятельность!

Барон встал, подошёл к окну и распахнул ставни так быстро, что Ёрш едва успел отскочить.

– Тут точно кто-то был! – сказал барон, выглядывая в окно. – Как будто тень мелькнула! – и он занёс ногу на подоконник, чтобы вылезти.

– Ну, уж тени у тебя замелькали! – насмешливо возразила Минна. – Кому тут быть?

Эта женщина была очень красива той дерзкой, величественной красотой, которая не только даётся женщинам от природы, но и поддерживается ими искусственно, когда они умеют делать это.

А Минна, видимо, умела, – умела держаться и показать свою красивую фигуру.

На ней был почти прозрачный капот, лежавший, как античное одеяние, складками, и барон, свесив ногу за окно и сев верхом на подоконник, невольно остановился и поглядел на неё, любуясь ею.

– Куда же ты лезешь? – спросила она.

– Надо же достать, – пояснил он, – немножко земли, чтобы натереть руки и рожу; с такими руками и физиономией в трактир не объявишься, в костюме мрачного санкюлота.

Минна одобрительно улыбнулась ему и махнула рукой.

– Ну, что ж, – воскликнул барон, сидя верхом на подоконнике и подняв руку, должно быть, чтобы изобразить чугунную статую, – не станет Тропинина Валерьяна, явится Тропинин Степан!

И он соскочил в сад, захватил из клумбы горсть земли и снова влез в комнату.

XXXIII

Не прошло и четверти часа, как из того же окна вылез человек, которого по купечеству определяют: «субъект подозрительной личности».

Скрывавшийся в кустах Ёрш легко узнал в нём барона, который обещал на подоконнике, что «не станет Валерьяна Тропинина, явится Тропинин Степан».

Переодетый барон направился в сторону реки, а Ёрш проскользнул к ограде, где ждал его товарищ, и перелез через неё.

– Будет дело! – заявил он Пыжу. – Теперь не зевать только. На самого Степана Тропинина наткнулись мы!

– Наконец-то! – одобрительно протянул Пыж.

– Он, переодетый, идёт сейчас в город Корецкого отыскивать! Дело можно ловко сладить! Надо его на дороге перехватить! Он к реке спустился и, видно, кругом обойдёт.

– Может, лучше одному к реке, другому на дорогу? – предложил Пыж.

– Ничего, вместе на дорогу пойдём! Он всё равно туда выйдет, – решительно сказал Ёрш, и они двинулись в путь.

Они пошли очень быстро, с тем расчётом, чтобы насколько возможно взять переда, а затем замедлить ход и дать нагнать себя.

И в самом деле, когда они вышли на дорогу, за ними послышались шаги.

Ёрш оглянулся и узнал в сумерках звёздной летней ночи фигуру переодетого самозваного барона.

– Он! – шепнул Ёрш Пыжу чуть слышно и громко спросил: – А что, брат, нет у тебя серничек? Страсть курить хочется!

– И сернички, и цигарки есть! – в тон ему сейчас же ответил Пыж.

Они остановились и стали закуривать, причём осветились от зажжённой спички их лица.

Это, разумеется, было сделано с целью, чтобы внушить доверие мнимому барону.

Тот в это время поровнялся с ними.

– А могу я спросить? – смело обратился он к ним, отлично владея подходящей к его одежде интонацией. Он и в виде подозрительного субъекта держался так же хорошо и соответственно, как владел манерами барона.

– Чего? – переспросил у него Ёрш.

– Ничего того, а всяк игумен своих попов знает! – отрапортовал барон совершенно развязно. – Я спрашиваю, в город по этой дороге идти?

– А ты не здешний?

– Летал по кряжам, а в здешнем омуте не был!

Он, по-видимому, легко владел воровским жаргоном и пустил его, чтобы узнать, с кем имеет дело.

– Ну! И на каруселях катался? [7]7
  Ходил по этапу. – Примечание автора.


[Закрыть] – спросил Ёрш, принимая вызов словесного экзамена и отвечая на том же жаргоне.

Барон издал неопределённое мычание, которое могло означать и «да», и «нет».

– А вы здешние? – полюбопытствовал он, переходя на обыкновенный язык.

– Здешние.

– Небось, своих от чужих отличаете?

– Иногда и чужой своим становится! – философски заметил Пыж.

– Я много слышал про здешние места, – обратился барон к шедшему рядом с ним Ершу, видимо, пренебрегая Пыжом за его маленький рост и подвязанную щёку.

– Город хороший! – отозвался тот.

– Говорят, трактир «Лондон» тут есть?

– Есть и «Лондон».

Барон пристал к повстречавшимся ему двум оборванцам, разговорился и пошёл с ними, желая воспользоваться этой встречей, для того, чтобы разузнать, какие в городе существуют притоны, где, по его предположению, он мог найти Корецкого.

Он сразу узнал, что это были за птицы, и, будучи хорошо осведомлён относительно обычаев подобных людей, мог предположить, что весьма легко они и сами встречались уже с Корецким, потому что в их обществе встреча и знакомство возможны и часты более, чем в другом. В каждом городе, даже в столичном, существует для этих людей довольно ограниченное число притонов и там они сходятся, как речки в море.

– У меня тут должен быть товарищ, – пояснил барон. – Он вперёд меня пошёл, мы должны встретиться.

– Где?

– Да вот он что-то про «Лондон» говорил. Как будто, кажется, там.

– «Лондон» знаем, бываем там часто, много народа перевидали там – и своего, и пришлого. Как товарища звать?

– Стрюцкий.

– Стрюцкий по прозванию, а по фамилии Корецкий?

– А вы его знаете?

– Галактиона-то?

– Галактион Корецкий, он и есть!

– Знаем. Не только знаем, а и очень близко даже.

– Близко?

– Приткнулся у нас.

– У меня, то есть, – вставил вдруг Пыж, нарушая важное молчание, которое хранил до сих пор.

– У тебя? – переспросил барон.

– Н-да.

– Где же?

– В вертепе. Капернаум имею, он у меня там и находится.

– С чего же это?

– По благодушию моему! – усмехнулся Пыж.

– А уж будто ты благодушный?

– Ну вот, что твой хлеб!

– Чёрствый, небось?

– А ты испытай!

– А что если и впрямь испытаю?

– Ну!

– Вот и мне пристать некуда. Может, и мне в твоём вертепе место найдётся?

Барон, узнав, что Корецкий находится у одного из новых его знакомых, весьма понятно, стал налаживать разговор на то, чтоб и самому попасть туда же. Он мог таким образом, вместо того, чтобы искать Корецкого по городу, сейчас же свидеться с ним и переговорить. Судьба благоприятствовала ему, как он полагал, и он легко поверил этому, потому что до сих пор, в общем, ему везло в жизни счастье и, хотя и бывали неприятности, и очень сильные, но они всегда кончались благополучно.