Текст книги "Ёрш и Пыж"
Автор книги: Михаил Волконский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
XIV
– Вчера, – рассказывал Корецкий, чаще и чаще прикладываясь к водке, – шёл я по Дворянской улице, вот тут, – он неопределённо показал рукою и помотал ею в воздухе, – шёл я по Дворянской улице… и что же вдруг вижу? Едет карета…
– Ну, это не диво, – вставил Козодавлев-Рощинин, – тут город большой, карет много ездит…
– Карета шикарная, – продолжал Корецкий, – на резиновых шинах – эдак катится легко… Лошади – серые в яблоках, кучер – вот какой, борода и всё как следует… столичный кучер. «Берегись!» – кричит… Я люблю кареты. Я и лошадей люблю. Я на тотализаторе играю. Раз выиграл сто рублей. Какое сто! Чтоб не соврать – двести семьдесят восемь выиграл! Вот как!..
– Да вы не врите, сердечный синьор, – остановил его Козодавлев-Рощинин, – всё равно не поверю; вы про карету рассказывали…
– Да, про карету, – вспомнил Корецкий. – Так вот едет карета и останавливается. Она останавливается у дома. У дома зеркальные стёкла… Я всё думаю иногда зеркальное стекло как-нибудь разбить – много на своём веку стёкол бил, а зеркального никогда. Идёшь мимо магазина, так это руки чешутся… ведь чванство это – зеркальные стёкла, чванство, а? А чего они форсят и чванятся, как будто я не могу зеркальное окно разбить… скажите, могу?
– Можете, Роланд мой неистовый, можете! – подтвердил Козодавлев-Рощинин.
«Пусть он врёт себе, что хочет, – думал он, между тем, – допьёт водку, уведу я его тогда и не отпущу уже от себя, дам проспаться, а там поговорим…»
– Что я говорю? – переспросил Корецкий.
– Насчёт зеркального стекла у вас, джентльмен, фантазия и о карете вы начали…
– Да, карета, – снова вернулся к ней Корецкий. – Дверца кареты отворяется и из неё выходит дама. Платье, это, шёлковое, шляпка и всякие там рюши… Ну, и эта дама – не кто иная, как самая мамаша Маньки…
– Манички? – удивился Рощинин. – Да вы не врёте?
– Галактион Корецкий никогда не врёт. Она, она самая. Она, подлая, удрала тогда в одну ночь, так что и след её простыл, и не мог я концы найти, исчезла… И вдруг теперь встречаю – карета, лошади и всё такое… Сколько времени прошло! А тогда удрала и Маньку мне подкинула…
Козодавлев-Рощинин внимательно приглядывался к Корецкому, желая решить, насколько было правды в его словах. Всего вероятнее казалось, по первому впечатлению, что это была просто игра воображения пьяного человека.
– А как вчера, вы были выпивши? – спросил Козодавлев-Рощинин.
– Вчера? Кажется, был.
– Так, может, вам померещилось, фрукт мой тропический!..
– Что-о! Померещилось? – обиделся Корецкий. – Мне померещилось? Никогда ещё мне не мерещилось, никогда. Она была, она!
– Странно, голубчик!..
– Ничего нет странного. Вы думаете, Галактион Корецкий всегда в таком виде ходил? Было время, носил я и брюки клетчатые, пиджак бархатный… семь рублей аршин, чистый лионский бархат носил. И будет время, опять надену и брюки клетчатые, и пиджак бархатный…
– А вы помните дом, к которому подъехала карета-то? – проговорил Козодавлев-Рощинин, желая навести разговор опять на мать Манички.
– Помню, – сказал Корецкий.
– И можете показать его?
– Могу. Он – третий отсюда по левой стороне, с садом и зеркальными окнами, барский дом, как следует. Я её найду там… я её найду… Беда только – мне ехать нужно… Мне деньги на отъезд обещаны… Я должен уехать…
Корецкого вдруг начало разбирать от водки и он, как это всегда бывает с пьяницами, вдруг быстро начал хмелеть и заговариваться. Он отвалился на спинку стула, на котором сидел, вытянул ноги под столом и в такой непринуждённой позе размахнул рукою.
– Мне всё равно теперь, наплевать!..
– Что, то есть, наплевать, милейший?
– На всё. Я говорю, богатым буду. И смеяться нечего, я не позволю смеяться! – крикнул Корецкий, снова пригибаясь к столу, и, грузно уронив на него руки, уставился на Козодавлева-Рощинина тупыми, бессмысленными, дикими глазами.
– У-у, золотце! – опять повторил комик, не изменяя своей улыбки, с которою всё время разговаривал с Корецким.
– Ты издеваешься надо мной, – продолжал тот, – а если б я захотел – ты сейчас бы вот стал подличать предо мной, потому я сейчас могу доказать, что буду богат – тысячи, брат, у меня впереди… А что? Половой, водки ещё! – обернулся он к половому, приблизившемуся к столику, где они сидели, на случай могущего произойти буйства со стороны опьяневшего посетителя.
Половой прищурился и смерил Корецкого глазами.
– Говорят тебе, водки! – повторил Корецкий.
Половой подошёл, протянул руку и проговорил односложно и тихо:
– Деньги!
– Деньги тебе? – рассмеялся Корецкий. – Деньги? Думаешь, не заплачу… Деньги я сейчас…
И он стал шарить по карманам.
Половой терпеливо ждал.
Корецкий, обшарив себя, взглянул на полового и удивился:
– Тебе чего? Да, деньги… Вот тебе деньги, дай водки, говорят, а деньги вот…
Он с трудом расстегнул единственную пуговицу на рубашке и раскрыл грудь.
На груди на верёвочке висела завёрнутая бумажка. Он распутал её, развернул и разостлал на столе, говоря:
– Вот они, деньги – вернее смерти!
Козодавлев-Рощинин заглянул на бумагу. Это был вексель, написанный крупным почерком.
Сумма была показана в пятьдесят тысяч рублей.
– С нами крестная сила! – прошептал комик, прочтя подпись на векселе.
Корецкий вдруг вздрогнул, словно опомнившись, скомкал вексель, сунул его за пазуху и, упав головою на стол, остался неподвижен, будто заснул.
– Эй, милый! Безобразно… не ладно! – стал тормошить его половой и кликнул подручного; они приподняли Корецкого и стали выводить его вон.
XV
Козодавлев-Рощинин, выйдя из трактира, почувствовал, что голова кружится от спёртой атмосферы чёрной половины «Лондона» и от винного угара, стоявшего там. Он с удовольствием вдохнул в себя пыльный воздух нагретой июльским солнцем улицы и пошёл, раздумывая о том, что только что узнал от Корецкого.
– Берегись! – раздался зычный бас где-то очень близко, и две лошадиные морды очутились у самого его лица.
Он едва успел отпрыгнуть назад – карета, запряжённая серыми в яблоках рысаками, направляясь в ворота, переехала тротуар, чуть не задев его.
В карете сидела барыня лет за тридцать.
Рощинин успел отлично разглядеть её.
В это время сзади он почувствовал, что его хлопнули по плечу. Он обернулся.
За ним стоял, силясь удержать равновесие, Корецкий.
– Она! – показал он на карету.
Козодавлев-Рощинин инстинктивно отстранился от нежданного соседа.
– Я говорю, что это – она! – повторил Корецкий и, пошатнувшись, зашагал через улицу прочь от комика.
Козодавлев-Рощинин оглядел дом, к которому подъехала карета.
Это был барский двухэтажный богатый особняк с зеркальными окнами, стоявший в некотором отдалении от улицы за палисадником с узорной чугунной решёткой и воротами… На воротах была надпись:
ДОМ КОММЕРЦИИ СОВЕТНИКА ВАЛЕРИАНА ДМИТРИЕВИЧА ТРОПИНИНА.
Козодавлев-Рощинин долго стоял пред этою надписью, словно желал как можно лучше запомнить её. Потом он нахлобучил шапку, глубоко засунул руки в карманы и зашагал по направлению к городскому саду, где был театр.
В театре шла репетиция и там все были веселы и довольны. Вчерашний сбор сломил, так сказать, равнодушие публики и благодетельно отозвался на сегодняшнем.
Сегодня опять поставили весёлую пьесу, и билеты продавались в кассе уже достаточно бойко.
Актёры, несмотря на жару, оживились и репетировали с удовольствием; только трагик, не занятый и сегодня, продолжал мрачно пить.
Опоздавший на репетицию Козодавлев-Рощинин не разделял, по-видимому, общего настроения. Это удивило всех, тем более, что комик никогда не унывал, какие бы обстоятельства ни были, а тут, когда дело приняло хороший оборот, он вдруг в первый раз не то что заскучал, а был задумчив и сосредоточен.
Он предупредил, что опоздает сегодня на репетицию. Пьеса ему была хорошо известна, он играл её много раз.
Придя в театр, Козодавлев-Рощинин не пошёл на сцену, а сел на веранде у самого отдалённого столика, нахмуренный, мельком поздоровавшись с товарищами и даже не пошутив ни с кем. Антрепренёр, угощавший завтраком помощника пристава, предложил было ему подсесть к ним, но он на ходу пробурчал лишь:
– Благодарю!..
Микулина, завидев Андрея Ивановича, подошла к нему и спросила:
– Дядя Андрей, что с тобой?
– А что? – переспросил Козодавлев-Рощинин и сейчас же добавил: – Ничего, Манюша, мне надо обдумать многое и разобраться…
– Да ведь ты говоришь, что, слава Богу, всё хорошо…
– Теперь как будто не совсем хорошо выходит, но это, впрочем, нас с тобой не касается. Дело идёт о твоём отце…
– Что же он?
– Вот в том-то и вопрос: что он – пропойца, несчастный, слабый человек?..
– Или? – проговорила Микулина.
– Или хуже этого ещё, – сказал Козодавлев-Рощинин. – Я сейчас виделся с ним…
– Что-нибудь очень серьёзное, дядя Андрей?
– Для него – да, очень серьёзное, может быть… Я говорю тебе об этом, чтобы ты теперь постаралась всегда со мною быть, хотя это трудно сделать; мне нужно будет, вероятно, пойти разузнать кое-что… Ну, да мы примем меры… Только ты будь осторожнее, чем когда-либо… Ты завтракала? Хочешь поесть что-нибудь?..
В это время – так что Микулина не успела ещё ответить – дверь со сцены на веранду отворилась, показался трагик Ромуальд-Костровский и, беспомощно прислонившись к притолоке и опустив руки, громко, тем голосом, которым гремел со сцены, произнёс:
– Я убил её, вяжите меня!..
Раздался общий взрыв хохота. Все приняли это за пьяную выходку не в меру нагрузившегося трагика, но завтракавший с антрепренёром помощник пристава насторожился и спросил:
– Что это говорит он?
– Это известная фраза из Островского, – пояснил Антон Антонович, – он пьян вдребезги и, видно, воображает себя на сцене…
– Та-а-ак! – протянул помощник пристава. «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», – сообразил он. – А скажите, на всякий случай, вы не знаете, где провёл этот человек ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля?
– Что вы хотите этим сказать? – удивился антрепренёр.
– Ничего особенного, так себе, – нето шутливо, нето серьёзно произнёс помощник пристава.
– Право, не знаю. Мои актёры у меня не живут, я не знаю, где они ночи проводят, – стал словно оправдываться, вдруг оробев, антрепренёр.
– Ну, а вечером пятнадцатого июля он был здесь, в театре?
– Позвольте, – постарался припомнить антрепренёр, – что у нас шло? Да, фарс «Нож моей жены». Нет, Ромуальда-Костровского в театре в этот вечер не было.
– Вы наверное это помните?
– Наверное. А что?..
– Нет, ничего, – сказал помощник пристава. – Только знаете, сегодня на реке всплыл труп дочери фабриканта Тропинина. Он найден в обезображенном виде… и до сих пор нет ещё никаких следов этого преступления, хотя из Москвы специально вызван опытный сыщик…
– Так это правда?
– Что?
– Насчёт сыщика?
– А вы слышали об этом?
– Да. Ромуальд-Костровский вчера весь вечер пил и приставал ко всем: правда ли, что из Москвы выписан сыщик?..
«Это важно!» – решил помощник пристава и, быстро собравшись, встал, простился и ушёл очень озабоченный.
XVI
Труп дочери Тропинина, всплывший и найденный на реке, был отвезён в госпиталь, где произвели вскрытие. Затем его уложили в свинцовый гроб и перенесли в собор, где поставили на высокий катафалк и окружили свечами.
На следующий день были назначены похороны, на которые съехался весь город.
Похоронная процессия была торжественна. Духовенство шло из всех церквей в белых ризах с кадилами и со свечами зелёного воска. Были два хора певчих. Гроб везли под белым глазетовым покровом на колеснице с белым же глазетовым балдахином.
За гробом шло много народа, а сзади тянулись длинною вереницей богатые экипажи.
Впереди всех, сейчас же за гробом, шёл Валериан Дмитриевич с неподвижным, окаменелым лицом, как бы застывшим, и с неподвижно остановившимся взглядом.
С самого вечера, когда пропала его дочь, и до сих пор он не проронил ни одной слезинки. Он и теперь не плакал.
– Это хуже, – говорили кругом. – Ему бы легче стало от слёз… Бедный отец!..
Почти рядом с ним вели под руки убитую горем Юзефу, кормилицу и воспитательницу молодой девушки. Выражение её горя было неистово, почти буйно. Она рыдала навзрыд, с истеричным стоном, закидывая голову назад и трясясь всем телом.
Валериан Дмитриевич исполнил всё, что от него требовалось на похоронах: прошёл через весь город вплоть до кладбища с гробом, отстоял отпевание, проводил дочь до могилы; но, вернувшись домой, не мог уже выйти к собравшимся там, по старому провинциальному купеческому обычаю, на поминки…
В большом зале его дома был накрыт длинный стол. Явились служащие на фабрике, духовенство, участвовавшее в похоронах, кое-кто из купцов и из чиновников города.
Валериан Дмитриевич ушёл к себе в кабинет, чтобы не слышать того, что происходило в зале. Он хотел остаться один.
Впрочем, он был в таком состоянии, что ничего не хотел, а действовал, ходил и двигался совершенно инстинктивно, и инстинктивно ушёл к себе в кабинет, скрываясь от людей.
Однако к нему пробрался полицмейстер, бывший бравый кавалерист с огромными усами.
– А я к вам, Валериан Дмитриевич, – развязно-ободряюще заговорил он, словно хотел обнадёжить, что ему ничего не стоит навести сейчас такой же порядок в душевном состоянии Тропинина, какой он привык наводить на базарной площади вверенного ему города, – я к вам пришёл, чтоб сообщить, что убийца найден…
Валериан Дмитриевич болезненно-страдающе посмотрел, видимо, не понимая, что хотят от него и что этому человеку нужно.
– Убийца найден, – повторил полицмейстер. – Вы знаете?
Лицо Тропинина дёрнулось судорогой и скривилось. Эту судорогу полицмейстер принял за поощрительную улыбку.
– Простой случай открыл, – продолжал он. – Вчера помощник пристава завтракал в городском саду и обратил внимание на странное поведение одного из актёров, человека сильного и, как оказалось, по природе развратного. Сейчас же мы стали следить за ним. И что же оказалось? Вчера вечером он, крайне мрачный, отправился один ходить по берегу реки на то место, где, по всем вероятиям, было совершено преступление. Первый признак: преступника всегда тянет на место преступления. По дальнейшему расследованию оказалось, что он не ночевал дома в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое; мало того, никто не знал, где он был в роковой вечер! Когда его арестовали, он и сам не мог объяснить, где провёл этот вечер, крайне смешался и начал путать… Таким образом, преступник найден. И теперь ясны мотивы преступления, которые мы не могли найти. Об ограблении не могло быть речи, потому что все вещи найдены и они налицо. Значит, мотив ограбления отпадает. Тут мог действовать только эксцесс натуры, что и подходит к такому человеку, как актёр. Ну, повышенность нервной чувствительности, развинченность воли, отсутствие нравственных начал, влияние алкоголизма – всё это сделало из него субъекта во вкусе последнего времени. Такие субъекты находят иногда сладострастие в самом убийстве, в особенности молодых девушек… Для меня теперь картина преступления ясна. Нужно только восстановить её во всех подробностях, что мы и сделаем… Будьте покойны, я ручаюсь вам за это. Ведь вы знаете, как мы производим дознание? Ведь во всех подробностях, сдаём дело следственной власти совсем готовеньким, так что ей и трудиться не надо…
Тропинин слушал рассказ полицмейстера и его рассуждения совсем безучастно, как будто речь шла не о его дочери, а о ком-нибудь постороннем.
Горе его было так велико, что ничто уже не могло изменить его, то есть – ни усилить, ни уменьшить…
Слова полицмейстера действовали на него также, как шум колёс, долетавший с улицы через растворённое окно, так же, как жужжание мухи, кружившейся над ним. Он смотрел на светлые пуговицы полицмейстера, на его усы и думал: «А ведь в последний раз она сидела на этом месте и говорила со мной… А теперь её уже нет… И никогда не придёт она, и как давно-давно нет её!.. Да разве было время, что она была?..»
Валериану Дмитриевичу иногда то казалось, что он вот только что видел дочь живою и здоровою и что всё это – вздор, что её нет больше, и что вот она войдёт сейчас; то, наоборот, время, когда она была с ним, представлялось отдалённым, давнишним, сказочным и неясным, как во сне…
«Что это говорит он? – силился Валериан Дмитриевич уловить смысл слов полицмейстера. – Да… что её убил актёр, и его арестовали…»
Он вдруг поднял голову и, играя попавшимся под руку костяным ножом для книг, спросил:
– Зачем вы мне говорите всё это?..
Полицмейстер смутился.
– Помилуйте, Валериан Дмитриевич, я думал, что это вас может интересовать. Всё-таки преступник найден…
– Но это не вернёт ведь мне моей дочери… – тихо сказал Тропинин, поник головою и умолк.
XVII
Внезапный и, разумеется, совершенно неожиданный арест трагика Ромуальд-Костровского и обвинение его в ужасном убийстве произвели в театре удручающее впечатление.
Большинство, ввиду, так сказать, совершившегося факта самого ареста, поверило в его виновность и удивлялось только, как это так – тот самый человек, который недавно ещё был с ними, играл, разговаривал и вдруг оказался преступником!..
Премьерша Донская ходила, как-то особенно шурша юбками, всплёскивала руками и повторяла:
– А я ему ещё вчера подавала руку!..
Антрепренёр боялся, не отзовётся ли арест одного из главных актёров на сборах, но опасения его не оправдались.
Напротив, весть об аресте ещё не успела попасть в местный газетный листок, но уже распространилась по всему городу; о ней говорили, а вместе, и о театре. Благодаря этому, билеты раскупались. Публика хотела узнать, правда ли, и шла в театр, чтобы удовлетворить своему любопытству…
Маничка Микулина ходила сама не своя. Она долго крепилась; наконец, подошла к Козодавлеву-Рощинину и спросила:
– Дядя Андрей, как, по-твоему, неужели Ромуальд-Костровский, действительно, мог убить?
Козодавлев-Рощинин ответил не сразу:
– Не знаю, милая, мог он убить или нет, но только я почти уверен, что в убийстве дочери Тропинина он не виноват.
Все актёры старались наперерыв друг пред другом вспомнить и придумать хоть что-нибудь, что могло бы служить в пользу обвинённого их товарища. Они добросовестно старались найти, не видал ли кто Ромуальда-Костровского в злополучный вечер. Но все старания были напрасны. Костровский вечером пятнадцатого июля пропадал, неизвестно где.
Особенно знаменательным казалось многим, что Тропинин, разыскивая дочь, пришёл к ним в театр.
«Инстинкт отца!» – говорили шёпотом и вспоминали, что Ромуальд-Костровский подошёл к Тропинину, протянул ему руку и сказал: «Сочувствую!»
Мнения относительно этого факта расходились. Одни говорили, что, будь виноват Ромуальд-Костровский, он не имел бы дерзости подойти к отцу убитой им девушки; другие, наоборот, видели в этом признак его виновности и приводили примеры из мелодрамы и уголовных романов, находя, что именно это и соответствует вполне психологии преступника. Ведь никто же другой, кроме Ромуальд-Костровского, не подошёл!
Микулина была в числе тех немногих, которые не верили в преступность их товарища, и потому обрадовалась, когда Козодавлев-Рощинин сказал ей, что тоже не верит.
– Доказательств у меня нет, – ответил он ей. – То есть, может быть, и есть, но они ещё не вполне выяснены.
– Так надо выяснить, во что бы то ни стало! – воскликнула опять Микулина.
– Постараюсь, милая, сделаю, что могу! – сказал ей Козодавлев-Рощинин и сейчас же отправился, чтобы действовать.
Он отправился в дом Тропинина.
Там только что разъезжались после справленных поминок.
Ему нужно было видеть самого Валериана Дмитриевича, чтобы переговорить с ним; но он сообразил, что если он пойдёт с главного входа, то его не пустят, потому что Тропинину теперь, вероятно, не до посторонних посещений.
Через парикмахера, работавшего у них в театре, давнишнего городского жителя, он узнал, что у Тропинина есть камердинер Влас Михайлович; к нему-то он и отправился.
Влас Михайлович сначала принял его неприветливо, но затем, после разговора с ним, пошёл доложить о нём барину.
Ответ, несмотря на ходатайство Власа Михайловича, получился неудовлетворительный. Тропинин не хотел никого видеть и сказал, что судебное дело его вовсе не касается и что пусть по этому делу обращаются не к нему, а к властям, которые производят следствие.
Делать было нечего – Козодавлев-Рощинин отправился к судебному следователю.
Полицмейстер, рассказывая Валериану Дмитриевичу, что всё дело было раскрыто полицией, прихвастнул, потому что раскрытие преступления велось под надзором судебного следователя.
Этот судебный следователь, человек уже не молодой, но и не слишком старый, сидел уже многие годы на должности следователя, не получая повышения; у него не было протекции и ему не везло по службе.
Дело об убийстве дочери Тропинина представляло для него удобный случай, чтобы выделиться, и потому он принялся за него с необыкновенной, страстной энергией.
Он принял Козодавлева-Рощинина у себя в камере сейчас же, как тот явился к нему, усадил и стал расспрашивать.
