Текст книги "Ёрш и Пыж"
Автор книги: Михаил Волконский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Михаил Николаевич Волконский
Ёрш и Пыж
Иллюстрации Сергея Сачкова
Составитель и редактор серии Георгий Пилиев
Автор иллюстраций к обложке и форзацу Сергей Сачков
© Сачков С. Н., иллюстрации, 2016
© Пилиев Г. К., статья об авторе, 2016
© ООО «Миллиорк», художественное оформление серии, 2016
Настоящее издание посвящено памяти замечательного русского художника Сергея Николаевича Сачкова (1955–2016), для которого работа над иллюстрациями к этой книге оказалась последней…
Повесть, основанная на истинном происшествии.
Таковы пути всякого, кто алчет чужого добра: оно отнимает жизнь завладевшего им.
Притча Соломона, гл. 1, стр. 19.
I
Труппа играла уже вторую неделю в довольно большом губернском городе, но сборы были не особенно хорошие.
Актёры ходили невесёлые, и только комик Андрей Иванович Козодавлев-Рощинин казался бодр, по обыкновению, не унывал и старался другим придать оживление.
Антрепренёр открыл спектакль весёлой комедией и фарсом, надеясь, что публика охотно пойдёт смотреть их, но ошибся в расчёте. Думали, что причиною этого была жара.
Лето было в разгаре. Стоял июль месяц. Актёры кляли жару и желали дождливого времени. Выдался, наконец, и дождливый день, но публики собралось ещё меньше. Попробовали заменить весёлую комедию и фарс мелодрамой, но и мелодрама не выручила. Тогда решили перейти на серьёзный репертуар и стали репетировать «Отелло» Шекспира.
Самого Отелло играл трагический актёр труппы Ромуальд-Костровский, взятый на роли мелодраматических героев и жаждавший показать себя в настоящей трагедии. По его настоянию, главным образом, и ставился «Отелло».
В успех, однако, никто не верил, и репетировали неохотно. Да и роли не расходились по труппе. На большинство ролей не нашлось актёров, так что предателя Яго пришлось играть добродушному комику Козодавлеву-Рощинину, что вовсе не подходило к его средствам.
Дездемону изображала юная, семнадцатилетняя, взятая на вторые роли актриса Микулина. Премьерша труппы, Надежда Ивановна Донская, наотрез отказалась от этой роли, заявив, что она будет играть Дездемону разве лишь в том случае, когда из «Отелло» сделают оперетку.
Эта мысль, впрочем, понравилась антрепренёру, и он обещал со временем поставить шекспировского «Отелло» в виде оперетки…
Спектакль должен был идти с одной репетиции. Больше возиться с этим делом было некогда. Репетировали без ролей, по суфлёру, у которого имелся единственный экземпляр пьесы, находившийся в театре.
Самый главный исполнитель, трагик Ромуальд-Костровский, знал стихи текста лучше других, но всё-таки отчаянно перевирал, хотя не хотел сознаться в этом, ссорился с остальными, упрекал их в незнании ролей и стремился заранее свалить на них неудачу.
Одна Микулина каким-то чудом успела выучить роль Дездемоны, но она докладывала её таким почти детским, беспомощным лепетом, что её не было слышно даже в первом ряду…
– Громче, громче! – кричал на неё Ромуальд-Костровский.
Микулина старалась говорить громче, но из этого ничего не выходило, кроме чуть внятного щебетания…
Ромуальд-Костровский, по мере хода репетиции, приходил всё в большее и большее отчаяние, выражавшееся у него в том, что он всё чаще и чаще направлялся к буфетной стойке и требовал там себе рюмку водки сначала с бутербродами, потом просто с куском селёдки, а затем и вовсе без закуски…
Театр находился в городском саду, состоявшем из двух аллей и площадки пред верандой, примыкавшей к театру. Тут, на веранде, помещался и буфет, то есть стояли столики и буфетная стойка, за которой сидел вечно сонный буфетчик. Он имел удивительную способность засыпать моментально, и Ромуальд-Костровскому приходилось будить его для каждой рюмки водки.
Мало-помалу буфетчик, казалось, до того привык к этому, что при звуке голоса приближавшегося трагика вскакивал сонный, хватался за графин с водкой, наливал и отмечал в тетрадке против фамилии Ромуальд-Костровского лишнюю палочку для счёта, сколько ему отпущено рюмок.
Премьерша Донская, не принимавшая участия в репетиции, завтракала, заняв отдельный столик вместе с антрепренёром, державшим себя очень мрачно и необщительно.
Актёры то и дело бегали в кассу, чтоб узнать, как идёт продажа билетов, и возвращались с вытянутыми лицами. Продажа никак не шла, ни одного билета ещё не было продано.
II
По-видимому, «Отелло» обещал сбор ещё худший, чем давали предыдущие представления.
Донская злорадствовала, трагик пил, антрепренёр как будто махнул на всё рукою и заявил, что если ещё один такой день без сбора, как сегодня, то он «не выдержит». Это значило, что он перестанет платить деньги актёрам, и они рискуют сесть на мель.
Комик Козодавлев-Рощинин подошёл к столику, где сидела Донская с антрепренёром, и заявил:
– Антон Антонович, составляйте афишу на завтрашний день…
Антрепренёр Антон Антонович мутно поглядел на него, как бы желая узнать, шутит он или говорит серьёзно.
– Пишите! – подмигнул ему Козодавлев.
Антрепренёр отвернулся.
– Вы вечно со своими шуточками, – раздражённо произнёс он, – а мне теперь не до смеха.
– Я вам говорю, пишите афишу на завтрашний день, – повторил комик. – Я вам ручаюсь за полный сбор…
В тоне его вовсе не было слышно шутки. По-видимому, он говорил совершенно серьёзно.
– Что же вы думаете поставить? – спросил Антон Антонович.
– А что хотите; поставьте хотя фарс какой-нибудь.
– Да ведь уже ставили…
– А вы опять…
– И в этом вся штука? – безнадёжно протянул антрепренёр, готовый было уже оживиться.
– Нет, – возразил Козодавлев-Рощинин. – Вся штука в водевиле, который пустим под конец…
– Какой же это водевиль?..
– «Тёмно-синий муж, или Наказанная неверность».
– Я не знаю такого водевиля.
– Всё равно, пишите.
– И вы ручаетесь за сбор?
– Ручаюсь.
– Но на каком основании?
– Увидите.
– Но вы объясните…
Несколько актёров подошли уже к столику, чтобы послушать, в чём дело. Они верили в изобретательность старого комика, выручавшую их не раз и прежде.
– Да пишите, составляйте афишу, – послышались голоса. – Андрей Иванович зря говорить не станет, если дело серьёзное. Ведь всё равно, что ставить… А уж если он говорит…
Антрепренёр вынул из кармана лист бумаги и стал писать афишу.
– Прикажите только, чтоб в типографии набрали «Тёмно-синий муж» самым жирным и крупным шрифтом, какой только найдётся, – сказал Козодавлев-Рощинин.
В то время, как антрепренёр Антон Антонович выводил чернильным карандашом огромными буквами: «Сенсационная новинка, небывалый до сих пор водевиль „Темно-синий муж“», по дорожке сада, ведшей к веранде, от входа приближался высокий, почтенного вида господин в отличном пальто и серой мягкой шляпе. Лицо его было бледно, походка неровна, шляпа надета кое-как набок, пальто расстёгнуто… Всё это в соединении с торопливостью, совсем не соответствовавшей летам и почтенному виду господина, обличало его крайнее волнение.
Он подошёл в упор к перилам веранды, остановился, тяжело дыша, и, прежде чем заговорить, быстро оглядел группу стоявших у столика актёров.
– Что вам угодно? – обратился к нему антрепренёр.
– Простите, – заговорил господин, – но дело в том, что у меня со вчерашнего вечера…
– Что со вчерашнего вечера?
– Пропала дочь…
В первую минуту все подумали, что они имеют дело с сумасшедшим.
– Вы не сочтите меня за рехнувшегося, – продолжал господин, – хотя, в самом деле, есть, отчего и с ума сойти… Вчера вечером моя дочь…
– Но позвольте, – перебил Антон Антонович, – если ваша дочь, как вы говорите, действительно… исчезла, – выговорил он, не найдя другого слова, – то прежде всего это дело полиции…
– Ах, конечно! – воскликнул господин. – Это дело полиции, и она ищет…
– Тогда что же вас привело к нам?
Господин развёл руками и, как бы отрезвлённый этим вопросом, словно опомнился.
– Не знаю, – произнёс он, смутившись, – не знаю, простите. Я потерял голову… Но я всюду ищу… Я думал, может быть…
– Что – может быть?
– Она у вас?..
– Почему же вы это думали?
– Не знаю…
– Что же вы полагали, – возмутился Антон Антонович, – что мы – бродячие цыгане, что ли, которые воруют детей?
Лицо почтенного господина болезненно сжалось.
– Нет, ничего я не полагал, – снова заговорил он, – я вовсе не хочу обижать вас… Я просто потерял голову и не знаю, куда кинуться…
– Да позвольте, милостивый государь, – вспомнил, наконец, Антон Антонович и то, с чего ему следовало начать, – с кем мы имеем честь?..
Господин приподнял шляпу.
– Я Тропинин, – отрекомендовался он, – здешний фабрикант…
Услышав имя Тропинина, антрепренёр встал, обнажил голову и даже склонился слегка.
Когда он, приехав в город, наводил, по обычаю всех антрепренёров, справки о том, кто тут самые богатые люди, ему назвали Тропинина, как человека, обладающего состоянием не менее миллиона. Миллион – даже в чужих руках – не только звучал приятно для Антона Антоновича, но и внушал ему уважение.
– Поверьте… – начал было он, расшаркиваясь, но не договорил, потому что совсем пьяный Ромуальд-Костровский, шатаясь, подошёл к Тропинину и протянул руку.
– Сочувствую! – произнёс он заплетающимся языком.
– Что? – переспросил Тропинин.
– Сочувствую! – повторил Ромуальд-Костровский. – Это значит, что я более сочувствую…
Тропинин удивлённо поглядел на него, потом на его протянутую руку, повернулся и, не сказав больше ни слова, направился к выходу. Делать тут ему было больше нечего.
Надежда Ивановна Донская фыркнула. Но никто не разделил её весёлости.
Козодавлев подошёл к Костровскому и дёрнул его за рукав.
– Поди, проспись, ведь играть сегодня нужно…
– А ты меня не учи, – огрызнулся на него трагик, – ты лучше свою роль учи…
– Вот подумаешь, – рассудительно покачал головою антрепренёр, – у этого человека ни больше ни меньше, как миллион!
И он показал вслед Тропинину.
– Вот такую рыбку да на удочку бы поймать! – подмигнул один из актёров Донской.
Та сейчас же нахмурилась и отвернулась.
– А какой он несчастный… сам не в себе совсем, – сказал ещё кто-то.
– Ещё бы, дочь пропала!
– Да как же она могла пропасть?..
– Как! Нынче то и дело в газетах подобные случаи…
– Ох, всяко бывает! – вздохнул Козодавлев-Рощинин. – Чего на свете не бывает!..
– Однако чего ж он к нам именно пришёл? – продолжал недоумевать Антон Антонович.
– Голову потерял, слышали?.. А какой важный и видный, на купца совсем не похож…
– Сейчас видно, человек просвещённый и комильфо, что значит: «как следует», – решил маленького роста актёр на роли простаков и лакеев, любивший в обиходе употреблять французские и, вообще, иностранные словечки, хотя применял их и не всегда кстати…
III
Валериан Дмитриевич Тропинин, обладатель одной на обширнейших мануфактур, поставивший её на широкую ногу и развивший до таких пределов, что состояние его, действительно, можно было оценить около миллиона, был человек именно комильфо и совсем не походил на тех прежних купцов, которые держались старинного правила «не надуешь, не продашь».
Отец его, известный всему торговому миру Дмитрий Тропинин, основатель фирмы, ходил ещё в длиннополом сюртуке и в сапогах бутылками и считал по пальцам, но своего сына он отдал в гимназию. А затем, кончив курс в гимназии, Валериан Дмитриевич по собственному желанию поступил в университет и блестяще сдал экзамен на кандидата по естественному факультету.
При жизни отца он часто ездил за границу, где изучал своё дело, так что, когда ему пришлось, похоронив родителя, стать во главе своего обширного предприятия, он явился не только вполне подготовленным, но и знатоком, поведшим мануфактуру так, что доходы его сразу стали расти, увеличиваться, и из тысячника он быстро сделался миллионером.
Смерть отца, которого он уважал и любил, была сопряжена для Валериана Дмитриевича с другим неожиданным и ещё более тяжёлым, именно вследствие своей неожиданности, горем.
Валериан Дмитриевич женился по любви на молодой красивой девушке. Она была из хорошей семьи, образованная, милая… Она осталась сиротой без всяких средств и поступила на службу в контору Тропининых. Здесь увидел её Валериан Дмитриевич. Они познакомились, узнали друг друга и полюбили.
Ему было тогда тридцать лет, ей шёл двадцать первый. Красивый, статный, образованный, владевший тремя иностранными языками Валериан Дмитриевич понравился ей и, чем больше узнавала она его, тем больше любила. Старик Тропинин охотно благословил этот брак, и счастливые молодые уехали за границу в свадебное путешествие.
Не думала и не гадала молодая Тропинина, что вместо нищеты, горя и забот о хлебе насущном, которых покорно ждала она от судьбы, на её долю выпадут богатство и счастье с любящим и любимым мужем.
Но это счастье было для неё непродолжительным.
В конце первого года их супружества, отец Валериана Дмитриевича отправился по делам в Лодзь, [1]1
Крупный город в Польше. До 1917 года часть современной Польши входила в состав Российской империи под названием Царства Польского.
[Закрыть] и оттуда вдруг пришло известие о внезапной смертельной его болезни. Валериан Дмитриевич, разумеется, собрался сейчас же ехать; молодая жена его, несмотря на то, что была в девятом месяце беременна, решила последовать за ним. Никакие уговоры и убеждения не подействовали на неё, и она отправилась сопровождать мужа. Но в дороге она почувствовала первые приступы родов. Пришлось остановиться в маленьком польском городке.
Положение Валериана Дмитриевича было безвыходное. Ему нужно было выбирать между умирающим отцом и женою, которую тоже нельзя было оставить в её положении одну в чужом городе.
Здесь она выказала замечательную силу воли и присутствие духа. Она со страстностью стала убеждать мужа, что кругом виновата пред ним в этой поездке, что ввиду этого должна остаться одна, что роды – вполне естественное дело, что она нисколько не боится и что она должен ехать к отцу, который умирает.
Она, несмотря на приступы начавшихся болей, говорила так убедительно, что Валериан Дмитриевич, наконец, согласился. В самом деле, нельзя было оставлять умирающего отца в совершенно чужом городе одного.
Валериан Дмитриевич рискнул оставить жену, согласно её просьбам, и скоро должен был раскаяться в этом. Отца он уже не застал в живых и, поспешив к жене, нашёл её без сознания, при последнем издыхании. Она скончалась, не придя в себя, у него на руках через несколько часов после его приезда.
Родила она девочку, но Валериан Дмитриевич не захотел даже посмотреть на ребёнка, послужившего причиною смерти его любимой жены.
Эти двойные, одновременные похороны отца и жены он перенёс как бы в тумане, не сознавая хорошенько, что происходило вокруг.
За него всё делали другие. Боялись, что он не очнётся от своего оцепенения, походившего на столбняк.
В себя он пришёл нескоро, мало-помалу.
Наконец, к жизни его вернуло именно то, что послужило к его, как он думал, несчастью, то есть ребёнок. Он вспомнил о нём и пошёл посмотреть на дочь, бывшую до сих пор на попечении польки-кормилицы, взятой впопыхах в городе, где скончалась жена Валериана Дмитриевича.
IV
Девочка была здоровая, крепкая. Она лежала в обшитом кружевами тюфячке, очень нарядном.
Всё приданое для ребёнка было заготовлено стараниями покойной жены Валериана Дмитриевича, и кормилица нашла это приданое в отдельном комоде.
Кто-то поместил ребёнка с его кормилицей в бывшую спальню. Кто-то распорядился принести туда дорогую атласную люльку. Откуда-то появились там грелки, спиртовки, ванная, пеленальный столик, – словом, всё, что было нужно…
Валериан Дмитриевич, войдя, не узнал прежде хорошо знакомой ему комнаты. Он всё время проводил безвыходно в своём кабинете, спал там и ел.
Нагнувшись над люлькой, где лежала закутанная в тюфячок девочка, Валериан Дмитриевич сначала не ощутил к ней никакого чувства – ни отталкивающего, ни нежного. Он понял, что боялся до сих пор глядеть на ребёнка именно потому, что думал, что возненавидит его окончательно, как только увидит.
Девочка повела большими чёрными глазами на него, её личико сморщилось, и она чихнула…
Во всём этом было что-то жалкое и беспомощное.
«Чем она, правда, виновата?» – подумал Валериан Дмитриевич и, вместо ненависти, почувствовал жалость.
Затем ему стало стыдно, что он так долго оставлял дочь – свою дочь, единственно теперь близкое ему существо на свете, без всяких забот со своей стороны… Он даже не спросил ни у кого, всё ли у неё есть, что нужно!
Он оглядел ещё раз комнату и должен был вторично убедиться, что, по-видимому, всё было сделано…
– Кто ж это сделал всё? – спросил он у кормилицы.
– Что, проше пана? – переспросила она.
– Да вот устроил тут детскую?
Кормилица как будто смутилась.
– Так приказал пан доктор, проше пана, – словно оправдываясь, проговорила она.
– Значит, здесь есть всё, что нужно?
– О да, всё, что нужно, пусть пан будет спокоен, проше пана! – с гордостью объявила кормилица.
Она оказалась удивительной женщиной. Такую преданность, такую любовь трудно было найти в чужом человеке.
Валериану Дмитриевичу подтвердил это доктор, потом и сам он увидел это.
Девочку окрестили и назвали Елизаветой, крестины были справлены торжественно, хотя многолюдства гостей не было.
Жизнь Валериана Дмитриевича снова получила смысл. Он сознал, наконец, что должен жить и работать для своей дочери. И он стал жить, работать и увеличивать своё состояние для неё.
Годы младенчества дочери провёл он, переходя из кабинета в детскую и выезжая из дома только на фабрику или в контору.
Юзефа, кормилица, или панна Юзефа, как стали звать её в доме, осталась при маленькой Лизе, откормив её, в нянях и ходила за своей питомицей, буквально не доедая куска и не досыпая ночей.
Стоило Лизе заболеть, чтоб она просиживала ночи у её постельки.
Впрочем, болела девочка редко. Она оказалась таким здоровым краснощёким крепышом, что завидно было смотреть на неё. Правда, и уход за ней был образцовый. Кроме панны Юзефы, у неё было ещё две подняни и особая горничная.
Лиза росла, и с годами стал обозначаться её характер – неукротимый, властный, деспотический, капризный и своевольный.
Было ли причиной этого то, что с колыбели она не знала ни в чём себе отказа, или от природы уродилась она такая, – Валериан Дмитриевич распознать не мог.
Впрочем, если судить по её родителям, ей не в кого было уродиться такой. Сам Валериан Дмитриевич был человек кроткий, добрый и мягкий, а что касается покойной жены его, то она была образцом смирения.
Валериан Дмитриевич чувствовал, что дочь его выходит такая, благодаря баловству, но не имел силы противоречить ей ни в чём, тем более, что панна Юзефа была всегда на стороне Лизы и потворствовала её капризам.
Когда Валериан Дмитриевич пробовал протестовать, у Юзефы было готово возражение, что Лизаньке, дескать, не нужно будет в чужих людях жить, что, благодаря её состоянию, она может позволять себе, что ей угодно, и что пусть другие люди применяются к ней и стараются быть ей угодными, а самой ей нечего заискивать в ком бы то ни было…
Лиза выросла и стала деспотом всего дома. Она понукала отцом, понукала Юзефой, делала, что хотела, и не только никого не слушалась, но привыкла, чтобы её слушались и подчинялись её воле.
В гимназию её не отдавали. К ней приходили на дом лучшие учителя в городе. Больших хлопот стоили им занятия с такой непослушной ученицей, какова была Лиза.
Она занималась только тем, чем хотела.
С раннего детства она отличалась физической силой, из ряду вон выходящей для девочки. Она бегала не хуже – если не лучше – всех погодков из мальчиков, лазила по деревьям, любила играть в городки, делала гимнастику…
Затем с летами она пристрастилась к велосипеду. Она усвоила себе привычку уезжать на велосипеде одна из дома, никого не спрашивая и никому не отдавая отчёта, куда и как.
Когда ей говорили, что это может быть опасно, что она не должна делать это, хотя бы для спокойствия своего отца и домашних, которые каждый раз в волнении ждут её возвращения, она отвечала, что ничего не боится и что улетит на своём велосипеде от всякой опасности…
Казалось, ей именно и нравилась возможность этой опасности и, чем больше стращали её и уговаривали, тем охотнее уезжала она, как бы наслаждаясь тревогой ожидавших её и тем, что отец встречал её бледный, а панна Юзефа в слезах.
Мало-помалу к её самовольным поездкам привыкли.
Всё шло хорошо, пока, наконец, она, уехав, по обыкновению, одна на велосипеде, вовсе не вернулась назад… Послали во все стороны людей на розыски, дали знать полиции, но всё оказалось напрасным – Лиза как в воду канула, нигде не было и следа её.
У Валериана Дмитриевича оставалась слабая надежда, что, может быть, это – со стороны Лизы неуместная шутка, что она сама нарочно скрылась где-нибудь, и он на другой день после вечера, когда исчезла дочь, мыкался по городу, объездил всех знакомых, побывал даже в таких местах, как театр – мало ли что могло прийти в голову этой девчонке! – но нигде ничего не мог узнать про свою дочь…
Не было сомнения, что с ней случилось что-то страшное, ужасное и что её нет в живых, потому что живая она уж вернулась бы или дала бы знать о себе…
