Текст книги "Ёрш и Пыж"
Автор книги: Михаил Волконский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
IX
На другой день рано утром – Козодавлев-Рощинин ещё спал – в дверь его постучали… Он вскочил, накинул на себя халат и отпер дверь.
– Там вас спрашивают, – довольно бесцеремонно заявил ему заспанный номерной, не стесняясь с таким постояльцем, как актёр, и почёсываясь.
– Кто спрашивает? – засуетился Козодавлев-Рощинин. – Из театра?
– Может, и из театра, я почём знаю! – проворчал номерной, повернулся в коридор, сказав туда: – Идите, здесь, – и, оставив дверь отворённою, удалился, найдя, вероятно, что исполнил свои обязанности.
В сумерках тёмного коридора обрисовалась фигура, которую Козодавлев-Рощинин сейчас же узнал. Это был Галактион Корецкий.
– Ах, это вы! – произнёс Козодавлев-Рощинин и, во избежание неприятностей, которые могли произойти в гостинице, в случае если бы Корецкий и здесь набуянил, поспешил добавить: – Войдите.
Корецкий вошёл. Однако по его виду сразу можно было успокоиться, что сегодня он никакого буйства не произведёт. Он, видимо, выспался. Его лицо было помято, глаза он держал опущенными. Сегодня он был в смирном настроении.
– Вы меня извините, что я без галстука, – начал Козодавлев-Рощинин, запахивая халат, шаркая туфлями, надетыми на босую ногу, и принимая тот шутливо-насмешливый тон, с которым он обращался ко всем, за исключением только Манички, и то, впрочем, когда разговаривал с нею по душе. – Впрочем, я могу и приодеться, – вдруг решил он, отправляясь за ширмы, где стояла его кровать. – Садитесь, – сказал он из-за ширм Корецкому.
Он суетился и не знал, как ему быть со своим незваным гостем.
– Я уже сел, – спокойно ответил Корецкий.
Козодавлев-Рощинин выглянул и увидел, что Корецкий действительно сел, не ожидая к тому приглашения.
«Нет, оставлять его там одного нельзя», – решил комик.
Хотя все его драгоценности, то есть часы, запонки и серебряный портсигар (подношения от публики), были тут, за ширмами, на ночном столике, а там, в комнате, лежали на столе только тетрадки ролей, всё-таки Козодавлеву-Рощинину показалось опасным оставлять Корецкого одного и он вышел к нему снова, как был, в халате и в туфлях на босую ногу.
– Знаете ли, что вы сделали вчера, господин хороший? – спросил комик, опустившись на стул против Корецкого.
Тот помотал головой и ответил:
– Не знаю, а что?
– Вы наскандалили вчера в храме искусства…
– В каком храме?
– Искусства, душенька, театром называемом…
– Я не был в театре вчера, – возразил Корецкий.
– Значит, так были упимшись, что не помните?
– Не помню! – подтвердил Корецкий.
– Хорошо. Тогда я вам объясню положение, коего вы причиной: вы наскандалили вчера в преддверии театральном, затеяв там шум. Этот шум был услышан нашим милостивым антрепренёром, Антоном Антоновичем, человеком очень солидным и почтенным, как вы изволите знать…
– Не зна-аю! – выговорил, икнув, Корецкий.
– Вы вчера познакомились с ним, однако… Достойный гражданин и столп театрального дела в России. Ну, так вот он, как достойный гражданин и столп, поступил с мудростию Соломона и изгнал нас, то есть меня и дочь вашу, из своей труппы… Теперь мы находимся между небом и землею. Без дела, а значит, и без денег… Если вы, мой бутон невинности, пришли ко мне за презренным металлом, то извините, его у меня нет и взять его неоткуда. А причиной тому вы сами…
– А мне нужны деньги, – проговорил Корецкий.
– Они всякому дураку нужны, – деловито согласился Козодавлев-Рощинин и добавил: – Вы только, милостивец, конечно, не принимайте на свой счёт этого моего замечания, ибо тут под «всяким дураком» я самого себя подразумеваю… Мне тоже деньги нужны…
– Мне бы рублей двадцать пять, – смиренно, даже робко проговорил Корецкий.
Когда он не был пьян, как сегодня, что, впрочем, очень редко случалось с ним, он обыкновенно держал себя тихо и именно смиренно и робко.
Однако такой суммы он никогда не запрашивал.
– Что так мало? – улыбнулся Козодавлев-Рощинин. – Вы бы сразу уж двадцать пять тысяч рублей запросили! Ведь всё равно – взять мне их неоткуда… И зачем вам такой капитал понадобился?
Корецкий поморгал глазами, побарабанил пальцами по столу и ответил:
– Хочу начать новую жизнь.
– Дело хорошее, – согласился Козодавлев-Рощинин. – Зачем же вам для начала новой жизни именно двадцать пять рублей нужны?
– Во-первых, чтоб приличное платье купить себе…
– Вы его всё равно пропьёте, – значит, ваше «во-первых» не выдерживает критики, а «во-вторых»?
– Во-вторых, чтоб уехать отсюда…
– Уехать? Вот это на дело больше похоже. Куда же вы хотите уехать?
– Далеко.
– Прекрасно, золотой мой. И как скоро?
– Чем скорее, тем лучше…
– Вот как? И это вы говорите серьёзно?
– Совсем серьёзно.
– Ой ли?
– Я подписку готов дать.
– Какую подписку?
– Что больше вы обо мне никогда не услышите, и больше я угнетать вас не буду…
– Предложение заманчивое. И как это вы, прелесть моя, верно выразились: «угнетать», – именно угнетать…
Корецкий хотел было ещё что-то сказать, но икнул только и затем раздумал.
Козодавлев-Рощинин опустил голову и долго молчал, соображая.
– Вот что, – заявил он, наконец, – если вы мне такую подписку, действительно, дадите – то, может быть, я достану деньги… Но только ставлю и некоторые свои условия…
– Ка-акие? – полюбопытствовал Корецкий.
– Что денег на руки вам не отдам. Платье мы купим вместе, а затем я отвезу вас на железную дорогу и возьму сам билет прямого сообщения до станции вашего назначения, выражаясь официальным языком. Согласны?
– Не согласен, – сказал Корецкий.
– А, вот видите! Отчего же вы не согласны?
– Никто не должен знать, куда я еду…
– Вот оно что? Почему же вдруг такая романическая тайна?
– Так надо.
– Да ведь я никому не скажу… А уж сам вас разыскивать не буду, в этом вы можете быть уверены… На других же условиях я вам денег не дам…
Корецкий подумал с минуту, видимо, колеблясь.
– Я согласен, – вдруг произнёс он. – Когда ж я могу уехать?..
– Завтра. Завтра в двенадцать часов дня я назначаю вам свидание. Только не здесь, не у меня. Здесь, знаете, неудобно… Приходите в трактир «Лондон» на Дворянской улице. Я там буду вас ждать и дам вам ответ.
– «Лондон» знаю, – сказал Корецкий.
– Ну, вот и превосходно. Вы уж были там?
– А меня на чистую половину пустят?
– Зачем на чистую? Мы с вами и на чёрной переговорим… Так до завтра?
– Мне бы сегодня выпить, – сказал опять Корецкий, – опохмелиться только…
Козодавлев-Рощинин развёл руками и произнёс:
– Ну, уж этого не очистится. Сегодня ничем не могу служить, сокровище моё. Завтра – другое дело. И помните только, завтра можете рассчитывать на меня, если сегодня о вас слышно не будет. Пожалуете опять в театр со скандалом – сами всё дело вконец испортите… А теперь честь имею кланяться. До свидания, милейший мой!..
И комик встал и расшаркался.
Корецкий тоже поднялся. Он поднялся и остановился, не желая сразу уйти, как будто ещё хотел сказать что-то, но забыл.
– Вот что, – вспомнил он, – дайте мне хоть папиросу…
– Это я могу, – подхватил Козодавлев-Рощинин, – это я могу…
Он отправился за ширмы, взял портсигар и высыпал в руку Корецкого все папиросы, какие там были.
Их было не много – всего четыре штуки… «Бабочка», шесть копеек десяток, что значило, что комик «находился под конём», как говорил он обыкновенно. Когда же он находился «на коне», он курил не дешевле, как в двадцать пять копеек двадцать пять штук!..
Получив папиросы, Корецкий удалился, а Козодавлев-Рощинин остался в раздумье.
Всё зависело теперь от того, пришлёт за ним антрепренёр или нет…
«А если не пришлёт, – подумал комик, взвешивая в руке портсигар, – вот эта вещь выручит. За него в закладе дают тридцать рублей!»
Серебряный портсигар – подношение публики – не раз уже «пускался в оборот» и теперь более, чем когда-нибудь, стоило, в случае чего, прибегнуть к этому обороту, потому что он мог принести важный результат – полное освобождение от господина Корецкого…
Козодавлев-Рощинин положил портсигар, прищёлкнул пальцами, подошёл к запертой и заставленной комодом двери в соседний номер и постучал в неё:
– Маничка, ты проснулась?
– Проснулась, встала, – ответил голос Манички.
– Ну, так поздравляю, всё хорошо, милушка… Всё хорошо будет…
– А что, разве из театра присылали? – спросила она.
– Нет, но, в случае чего, портсигар у нас есть!..
Маничка ничего не ответила.
Она знала, что портсигар – последнее их средство…
X
Козодавлев-Рощинин заходил по своему номеру.
Вчера он очень определённо, чтоб успокоить Микулину, уверял её и приводил доказательства, легко находя их, что антрепренёр наверное обратится к нему, но сегодня он в душе немножко беспокоился, будет ли это так. Он знал, что Антон Антонович упрям, пожалуй, чего доброго, захочет поставить на своём и рискнёт распустить труппу, если дальнейших сборов не будет, но не придёт с повинной.
Если даже он и надумает прийти, но опоздает, то сегодняшний фортель может не удастся…
Козодавлев-Рощинин посмотрел на часы.
Было десять часов утра – теперь ещё можно было что-нибудь сделать, а через два часа время будет уже упущено…
«Ну, тогда портсигар, тогда портсигар!» – волновался Козодавлев-Рощинин, принимаясь быстро умываться и одеваться на всякий случай.
Но ему не пришлось закладывать портсигар.
Он, уже совсем готовый, завязывал у зеркала галстук, когда в дверь просунулась голова маленького актёра Волпянского на роли простаков – того самого, который любил употреблять иностранные словечки.
– К вам можно, Андрей Иванович? – спросил он.
Козодавлев-Рощинин, понадеявшийся, не сам ли это антрепренёр, поспешно повернулся, но, увидев Волпянского, поджал губы и равнодушно произнёс:
– Милости просим, сокровище моё.
– Как же сегодняшний сбор, Андрей Иванович? – заговорил Волпянский, войдя.
Козодавлев-Рощинин пожал плечами:
– А мне что! Я со вчерашнего дня не служу, отставку получил.
– Абшид, то есть, – сказал Волпянский. – Ну, вот я по этому поводу и объявился к вам. Вчера, как вы ушли, мы все на Антона Антоновича насели: как же так, говорим, без Андрея Ивановича? Ну, он туда-сюда, говорит, что он не серьёзно…
– Да я-то серьёзно, мамочка моя, – остановил его не без некоторой смелости Козодавлев-Рощинин, почувствовав уже почву под своими ногами.
– Ну, что там, – перебил его Волпянский, – ну, стоит ли, Андрей Иванович? Мне поручено вчерашнюю интермедию кончить, исчерпать то есть…
Он хотел сказать «инцидент», но вместо этого махнул «интермедию».
– Я к вам метеором послан, – продолжал он, опять некстати употребив словцо «метеор», которое совсем не шло сюда, – Антон Антонович говорит, что если уладится, и сегодня вы дадите хороший сбор, он вам флакон вина поставит…
– Когда же он это говорил?
– Вчера вечером при всех, он и на разговор меня с вами вчера при всех уполномочил, чтоб я сегодня утром сходил к вам.
– Значит, он желает, чтоб я служил?
– Желает, Андрей Иванович! Такого комика, как вы, не найти ему, – польстил Волпянский.
– Только я ведь один не пойду без Микулиной, – сказал Рощинин.
– И об этом прелиминарий нет. Антон Антонович говорит, что желает пред Микулиной извиниться. Вчера ему трагик Ромуальдов-Костровский сказал, что за Микулину ему морду разобьёт. Он деликатность понимает. Да и мы сочувствовали, только госпожа премьерша Донская фыркнула…
– Ну и пусть её, – весело заключил Козодавлев-Рощинин. – Так Антошка извиниться желает и просит, чтоб всё было по-прежнему?
– Вот, именно, по-прежнему, Андрей Иванович, мы все – свидетели тому…
– Ну, хорошо ж, я не я буду, если сегодня сбора ему не будет! – воскликнул Козодавлев-Рощинин.
– Ах, если бы был! – вздохнул Волпянский.
– Будет, будет, милашка моя, теперь идём!..
– Куда?
– Сбор делать, ненаглядный мой, сбор…
– Сейчас?
– Ну да, сейчас! Теперь самое время…
– И я должен идти с вами?
– Пойдём, вдвоём сподручнее…
Волпянский выказал нерешительность.
– А это не опасно? – спросил он.
– Что, радость моя?
– А вот то, что вы затеяли для сбора-то? Ведь, может, это – такой кабриолет, что неприятности выдут…
– Ничего «не выдут», – передразнил Козодавлев-Рощинин, – идём!
Волпянский повиновался.
XI
Они вышли из гостиницы и тут же завернули в бывший в том же доме магазин колониальных товаров.
– Что прикажете? – услужливо встретил их приказчик.
– Вот видите ли, – стал очень деловито и серьёзно объяснять ему Козодавлев-Рощинин, – нам нужно пять пудов синей краски…
Приказчик разинул рот.
– Синей краски? – переспросил он.
– Да.
– Пять пудов?
– Да.
– Зачем же это вам?
– Нужно. Сегодня у нас в театре идёт пьеса «Наказанная неверность, или Тёмно-синий муж», так для неё нужно пять пудов синей краски…
– Занятная, значит, пьеса?..
– Кажется.
– Мы краской не торгуем, – с сожалением извинился приказчик, входя в положение актёров, – вы в москательную лавку обратитесь…
– Благодарим вас, мы непременно обратимся в москательную лавку, – не теряя строгой серьёзности, сказал Козодавлев-Рощинин и раскланялся.
Но, прежде чем направиться в москательную, они зашли рядом в табачную лавку.
Здесь комик повёл речь на ту же тему, только в несколько ином тоне.
– Мы, извините, актёры, – начал он, – люди приезжие; у нас сегодня в театре идёт замечательная пьеса «Тёмно-синий муж», так нам нужно пять пудов синей краски, будьте добры, укажите, где достать нам её?..
Продавец в табачной лавке тоже заинтересовался и стал расспрашивать, зачем же именно пять пудов, но Козодавлев-Рощинин стал уверять, что меньше никак нельзя.
Волпянский, понявший уже, в чём дело, стал поддерживать его.
В следующую лавку – свечную – они влетели второпях и, запыхавшись, наперебой стали спрашивать пять пудов синей краски для сегодняшней пьесы в театре.
В галантерейном магазине, в котором они тоже озабоченно справлялись, где можно купить пять пудов синей краски, в расспросах приняли участие и покупательницы, случившиеся в это время…
Словом, Козодавлев-Рощинин с Волпянским обошли почти все лавки в городе, но даже в москательных не нашлось сразу пяти пудов синей краски…
Так они и не купили её. Однако продавцы стали рассказывать покупателям, что вот-де какая пьеса идёт сегодня в театре, и быстро весь город узнал интересную новость.
По всему городу к тому же были расклеены афиши на синей бумаге, извещавшие о пьесе.
Словом, когда во втором часу дня Козодавлев-Рощинин и Волпянский, усталые и измученные, явились в театр, – «фортель» их оказал уже своё действие. Продажа билетов в кассе шла довольно бойко.
– Андрей Иванович, батюшка, что же вы это делаете? – Встретил антрепренёр комика. – Не идёте – мы репетиции без вас не начинаем, продажа билетов пошла, а мы не можем репетировать без вас… Я посылал за вами, сам был у вас, вас дома нет… Помилуйте, первый день сбор обещает быть хорошим, а мы из-за вас репетицию не начинаем… Если вы насчёт вчерашнего инцидента, то ведь я извиниться рад… Вам Волпянский передавал?
– Передавал, передавал, – успокоил Козодавлев-Рощинин Антона Антоновича, – оттого мы с ним с десяти часов утра и бегаем по городу да о сборе хлопочем… Репетиция не уйдёт, не в ней, моя милашка, штука!
– Всё-таки пора начинать…
– Успеем, дайте перекусить чего-нибудь, красавец мой… говорю вам, с десяти часов бегаем…
Козодавлев-Рощинин велел у буфета наскоро сделать себе и подать яичницу-глазунью.
– Так это вы, действительно, о сборе-то похлопотали? – стал спрашивать Антон Антонович, желал узнать, в чём заключался секрет того, что с утра уже публика повалила в кассу.
Козодавлев-Рощинин ничего не ответил, он в это время с аппетитом жевал бутерброд с ветчиной, а Волпянский, облупливая яйцо вкрутую, поднял брови и только значительно произнёс:
– Гениальный человек Андрей Иванович! Ему бы на столичной сцене место!..
Гениальный человек отёр платком вспотевшую лысину, выпил залпом полбутылки содовой воды, сел к столику на веранде и позвал антрепренёра:
– Антон Антонович, пожалуйте-ка сюда, разурлюмоночек мой!..
XII
Антон Антонович подошёл.
– Вот что, голуба моя, – заговорил Козодавлев-Рощинин, – у меня дело к вам; присядьте, почтеннейший…
Антон Антонович сел.
– Я вам сбор сегодня сделал? – спросил Рощинин.
– Как будто сделали, – согласился антрепренёр, – хотя я и не знаю ещё как.
– Об этом, радуга моя золотистая, хотя радуги такой и не бывает, но всё равно, узнаете после; но я униженно прошу иметь в виду, что если я сбор вам сделал, то и разделю его… с лёгким сердцем, родной мой…
– Зачем же это? – испугался Антон Антонович.
– А видите ли, мне сейчас необходимы тридцать рублей!
– Тридцать рублей?
– Да, приятный мой кавалер, тридцать рублей! Извольте послать в кассу сейчас, возьмите оттуда тридцать рублей или сами сходите и выдайте их мне…
– Зачем же?
– В счёт жалованья…
– Авансом?
– Каким авансом, милостивец? Ведь заслуженные…
– Но я никому ещё не платил.
– От этого мне не легче. Я вам говорю, вы мне мои отдайте.
Глазки антрепренёра забегали в разные стороны.
– Как же это сейчас? – запротестовал он. – Уж если вы так хотите, то вечером и когда сбор определится…
– Нет, мамочка, – протянул Козодавлев-Рощинин, – знаю я вашего брата, антрепренёра! Вечером флакон вина вы мне поставите, как обещано через Волпянского, а сейчас пожалуйте тридцать карбованцев российскою монетою, не то, право, пьесу сорву и сбор уничтожу. Повторяю, ведь о заслуженных хлопочу…
Антрепренёр сдался не сразу. Он пробовал отговориться и так и эдак, но Козодавлев-Рощинин твёрдо стоял на своём.
Наконец, Антон Антонович вынул бумажник.
«Ишь ты, – сообразил Козодавлев-Рощинин, – уж успел прикарманить деньги из кассы, обрадовался!»
– Только для вас делаю это ради исключительного случая, – заявил антрепренёр, доставая деньги и передавая.
Однако он постарался достать их и передать так, чтобы никто из остальных актёров не видел, что он делает.
Но от зорких глаз маленького Волпянского не ускользнуло это, и он опять проговорил:
– Положительно, Андрей Иванович – гениальный человек!..
А Козодавлев-Рощинин спокойно взял деньги, спрятал их и принялся доедать яичницу-глазунью.
– A-а, вот и Маничка, – успокоительно протянул он, увидев входившую на веранду Микулину, за которой антрепренёр посылал особого гонца, – ну, теперь пойдёмте репетировать…
Микулина участвовала в водевиле «Тёмно-синий муж» и приехала на репетицию, узнав от гонца, что дядя Андрей в театре и что всё обстоит благополучно.
– Ну что, Манюша, – шепнул ей Рощинин за кулисами, – говорил я тебе, что всё хорошо будет! А ты ещё не знаешь, ещё лучшее у меня есть: мы с тобой полное спокойствие, может быть, найдём; у меня тут, – он показал на карман, – средства к тому уже имеются, но об этом я после расскажу тебе…
На репетиции пьесу прошли несколько раз.
Разумеется, для неё никакой синей краски не требовалось.
Относительно краски это был только придуманный Козодавлевым-Рощининым «фортель», чтобы завлечь публику.
Публика, действительно, поддалась на удочку и наполнила театр.
Сбор был блестящий. Водевиль «Тёмно-синий муж» оказался смешным, и все смеялись и аплодировали.
Все были довольны.
Только трагик Ромуальд-Костровский, посмотрев в дырочку в занавеси пред началом на полный зал, произнёс загробным голосом:
– Вот оно, чистое искусство-то! Чего не мог сделать «Отелло» самого Шекспира, то сделала синяя краска!.. За человечество обидно…
И, обидевшись за человечество, он отправился в буфет и пил там всё время с горя.
Ни в фарсе, ни в водевиле он занят не был, потому что не признавал их. К концу представления он напился до того, что шатался и приставал ко всем, спрашивая заплетающимся языком, правда ли, что Тропининым был телеграммой выписан из Москвы опытный сыщик для разъяснения дела о его пропавшей дочери…
XIII
На другой день, в двенадцать часов, Козодавлев-Рощинин отправился на Дворянскую улицу, в трактир «Лондон», где было назначено им свидание Корецкому.
Он нарочно пришёл раньше, чтобы явиться до прихода Корецкого, но тот предупредил его. Комик застал Корецкого сидящим за столиком. Пред ним стояли водка и солёный огурец.
Трактир «Лондон» не считался первоклассным и на чистой-то половине его публика бывает не Бог весть какая, а чёрная как раз была приноровлена к таким гостям, как Корецкий.
Это было сразу видно и по грязи, царившей в ней, и по стойке, огороженной крепким, солидным медным прутом, и по стоявшему за этою стойкой в розовой ситцевой рубахе буфетчику со сложением, по крайней мере, Соловья-разбойника, пред которым мог присмиреть всякий покушающийся на буйство посетитель.
Здесь отпускали водку и другое довольство, не спросив заранее денег, только тем, у кого шляпа или одежда были таковы, что могли пойти в уплату, в случае если бы не оказалось в наличности денег.
Козодавлев-Рощинин знал это и удивился, увидев пред Корецким водку и огурец. По его виду ему не могли отпустить без уплаты вперёд, значит, у него были деньги, чтоб спросить эту водку. Водка была, по крайней мере, до половины уже выпита.
– Вы уже, сердце моё, угощаетесь? – участливо спросил Козодавлев-Рощинин, подходя к Корецкому, занявшему укромный уголок в сторонке.
Тот не без труда поднял посоловевшие глаза и мрачно проговорил:
– Деньги принесли?
Вчерашнее смирение спало уже с него под влиянием хмеля, но он всё-таки был ещё не настолько пьян, чтоб забыть, зачем пришёл в трактир и зачем явился сюда к нему Козодавлев-Рощинин.
– Как же это вы, – невольно воскликнул последний, – вчера говорили, что хотите новую жизнь начать, а сегодня я вас застаю за водкой?
Корецкий почмокал губами.
– Водка новой жизни не мешает, – пояснил он, – я в новой жизни не только водку буду пить, шампанское тянуть стану – вот, какая новая жизнь предстоит мне!.. Ну, чего ж вы рот разинули? Садитесь, пейте!..
Козодавлев-Рощинин сел.
– Я не пью, – сказал он.
– Не пьёте водки, так велите шампанского подать. Выпьем шампанского, а?
– А у вас на шампанское есть деньги?
– Зачем у меня? Пока ещё у меня нет. У меня будут. А у вас ведь есть. Вы принесли?..
– У меня деньги готовы на билет вам и на платье. Но я их с собой не взял, – соврал Козодавлев-Рощинин, найдя, что Корецкий в положении неудобном для немедленного окончания сговоренной сделки.
– На билет? – медленно произнёс Корецкий, вытягивая губы.
– Ну да, радость моя, ведь вы предположили уехать отсюда…
Корецкий налил себе водки в рюмку, опрокинул её в рот, крякнул, помотал головою и упрямо сказал:
– Я не поеду теперь…
– Что так? – спокойно произнёс Рощинин.
Он видел, что Корецкий успел уже напиться, и понимал, что с ним пьяным нечего разговаривать о деле и что надо теперь не отпускать его от себя, пока он не отрезвеет, а затем заключить сделку.
– Не поеду! – повторил Корецкий и поднял кулак, чтоб ударить по столу.
– Да как хотите, – согласился Рощинин, – я только спрашиваю, почему так, божественный?
Корецкий, видимо, ожидавший противоречия, сразу осёкся и вместо того, чтобы стукнуть кулаком, расправил руку и стал размазывать по столу ладонью.
– Я не желаю ехать, потому что… потому что… имел вчера встречу…
– Какую, прелесть моя?
– Н-неожиданную!
Корецкий провёл рукою по голове, отчего волосы у него взъерошились и стали похожи на торчащий из куля клок сена.
– У-у, золотце! – насмешливо-любовно улыбнулся ему Козодавлев-Рощинин.
– Х-хочешь, расскажу? – предложил Корецкий.
– Хочу, прекрасный мой, – согласился комик, – только не упускайте из вида, что мы с вами брудершафта не пили и не находимся в такой интимности, чтоб говорить друг другу «ты». Так будем на «вы», как подобает истинным джентльменам.
– Хорошо, – милостиво снизошёл Корецкий и начал рассказывать.
