Текст книги "Ёрш и Пыж"
Автор книги: Михаил Волконский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)
XXXVIII
В то время, как в домике в Нагорном происходил арест барона и Минны, в городе к дому Тропинина подходил Пыж, с подвязанной щекой.
По-видимому, отлично зная дорогу, он смело повернул в фигурные ворота, миновал палисадник, отделявший дом от улицы, и направился вокруг дома к заднему крыльцу, к кухне. Здесь он попросил, чтобы ему вызвали камердинера Власа Михайловича.
Когда старик пришёл, Пыж сказал ему, чтобы он передал панне Юзефе, что он прислан к ней от Галактиона Корецкого и что ему нужно непременно видеть её немедленно.
Панна Юзефа была дома; она не поехала сегодня на кладбище, потому что ждала каких-нибудь известий от Корецкого.
Из того, что вчера к её извозчику подошёл и сказал, что предприятие нужно отложить до завтра, не сам Корецкий, а другой, незнакомый ей человек, она поняла, что он действовал не один. Было весьма вероятно, что вчера ему помешал кто-нибудь, вероятно, этот актёр.
Но Корецкий обещал через своего посланного, что он даст знать ей сегодня, и панна Юзефа ждала.
Увидав Пыжа, она, конечно, сейчас же узнала в нём того человека с подвязанной щекой, который вчера подходил к её извозчику и который сказал ей: «Что отложено, то не потеряно».
– Ну, что? – встретила она его. – Вы от Корецкого? Есть какие-нибудь новости?
– Есть… Большие… – ответил Пыж. – Сегодня можно кончить дело.
– Слава Богу! – сказала панна Юзефа.
– Только нужно, – пояснил Пыж, – чтобы вы сейчас отправились за мной.
– Куда?
– Куда я вас поведу. К Корецкому. Сам он прийти не может.
– Ну да, понимаю, – решила вслух панна Юзефа, – он не может оставить девочку и боялся привести её сюда. Это хорошо с его стороны.
– Так вы пойдёте?
Панна Юзефа подумала и спросила:
– Это за городом или тут где-нибудь, в городе?
– Тут, в городе, близко, – успокоил её Пыж, – пешком легко пройти.
Было утро, местность была самая людная во всём городе. Поэтому панне Юзефе нечего было бояться. Да и, кроме того, она всегда могла остановиться и не пойти, если б место, куда её звали, оказалось слишком подозрительным.
Она надела мантилью и шляпу, опустила вуаль и отправилась вслед за Пыжом.
Они сделали несколько поворотов по улицам (он шёл впереди, она сзади, как будто не было между ними ничего общего) и подошли к трёхэтажному дому.
Панна Юзефа сейчас же узнала этот дом. Он принадлежал Валерьяну Дмитриевичу Тропинину и здесь, между прочим, была небольшая литография, поставлявшая ярлыки на фабрику Тропинина. Остальное население дома составлял торговый и мастеровой люд. Со стороны улицы два этажа были заняты магазинами.
Пыж повернул в ворота этого дома.
– Разве здесь? – спросила панна Юзефа, нагоняя его воротах.
– Здесь, – ответил Пыж.
Им повстречался дворник и, узнав панну Юзефу, поклонился ей.
Это окончательно убедило её, что она в полной безопасности и может следовать за Пыжом.
Они перешли большой первый двор, миновали вторые ворота, затем, через второй двор и маленький узкий закоулок, очутились у двери в тот самый подвал, где проживал у Пыжа Корецкий и куда они проникали с другой стороны – через огород и забор.
Хотя панна Юзефа и чувствовала себя в безопасности, потому что этот дом принадлежал Валерьяну Дмитриевичу Тропинину, но всё-таки её сердце сжалось, когда она входила в подвал.
Войдя, она увидела лежавшего на топчане Корецкого, покрытого новым байковым одеялом.
У его изголовья стояла табуретка со стеклянками разных медикаментов.
Корецкий был очень бледен. Голова его неподвижно лежала на подушке. Подушка была удобная, с чистой хорошей наволочкой.
Эта чистота постели и медикаменты несколько успокоили панну Юзефу.
Она не успела ещё решить, как было бы лучше: чтобы ушёл провожатый, приведший её сюда, или, напротив, остался. Но Пыж сам решил этот вопрос: он ушёл.
Панна Юзефа оглянулась и увидела, что она одна с Корецким в подвале.
В это время Корецкий открыл глаза, взглянул на панну Юзефу и узнал её. Мертвенная бледность его лица делала это лицо более симпатичным и похожим на то, каким его знала Юзефа. Губы его судорожно шевельнулись, и он не сразу, с усилием выговорил:
– Умру…
– Что с вами? – спросила его панна Юзефа. – Что всё это значит? Почему вы лежите? Почему эти лекарства?..
– Это значит, что я умру…
– Но ведь вчера ещё я видела вас… вы были здоровы…
– А сегодня… вот… – и он не договорил.
– Что же случилось?..
– Один удар ножа – и всё…
– Вы ранены?
– И, говорят, насмерть!.. Да и сам я это чувствую… Я поэтому и призвал вас… Спасибо, что пришли…
– Я не знала, что с вами случилось несчастье! Я думала, что вы меня зовёте для дочери!
– Да… я вас и призвал для дочери… именно для неё… Мы с вами были плохие родители, панна Юзефа… я был дурной отец… вы были мать ещё хуже… Впрочем, может быть, и я был хуже… но бедная девочка, чем же она виновата?.. Хорошо ещё, что нашёлся добрый человек, который приютил её, взрастил… полюбил… и пожалел… А ведь без него пропала бы она… панна Юзефа!.. И как вы мне тогда подкинули её?..
– Ну, оставим прошлое! – остановила его панна Юзефа.
– Да… оставим… – продолжал Корецкий. – Надо спешить… о настоящем… и о будущем… в будущем вы уже не оставляйте её… заботьтесь о ней… заслужите пред нею свою и мою вину… потому что я уже не смогу это сделать… Со мной уже кончено… Пусть она не очень… того… клянёт своего отца… а главное… пусть никогда она не узнает… что её отец… был виноват… Да и не был я виновен… я ведь помогал только… Правда, я кинулся к её велосипеду… и свалил её… но он задушил её… Он её убил… а потом… мы вместе отнесли её к реке.
Панна Юзефа нагнулась к Корецкому. Она ничего не понимала, не могла уловить связь в его словах и думала, что у него начинается болезненный бред.
– Да, да, хорошо! – проговорила она. – Только какой велосипед? Про кого это вы?..
– Да… вы этого ещё не знаете, но я уже признался во всём и всё рассказал: Ромуальд-Костровский не виноват… я про вашу воспитанницу говорю… про дочь фабриканта Тропинина…
Панна Юзефа глубоко забрала в себя воздух, вытянулась и почти безумными глазами уставилась на Корецкого. Бледная, как смерть, она задвигала посиневшими губами, задёргала головой и замахала рукой, как будто хотела отстранить от себя что-то надвигавшееся на неё.
– Нет! – отступая, судорожно захрипела она. – Нет!.. Ты убил свою дочь!.. Свою дочь!.. Ведь это была не Тропинина, а твоя и моя дочь… Я подменила ребёнка… и ты… ты… отец… убил её!..
Она зашаталась, упала на землю и стала биться в страшных истерических рыданиях, перемешанных с диким, отчаянным хохотом.
Дверь в боковой стене подвала отворилась и из неё вышли Пыж, Козодавлев-Рощинин, камердинер Влас Михайлович и Валерьян Дмитриевич Тропинин. Он, стоя рядом, за дверью, слышал всё!
Козодавлев-Рощинин достиг своего вполне.
Он представил Тропинину полное и неоспоримое доказательство, что его дочерью была не убитая и похороненная Лиза, а живая и благополучно здравствовавшая Маничка.
XXXIX
Да, это сделал Козодавлев-Рощинин и не кто другой, как он нашёл тайну запутанного дела.
Если кто-нибудь раньше уже сделал то, что было невдомёк Корецкому, то есть узнал в оборванце Ерше комика Козодавлева-Рощинина, тот не ошибся.
Оборванец Ёрш был не кто иной, как переодетый Козодавлев-Рощинин, а его товарищ Пыж – актёр-простак Волпянский, с которым Рощинин подружился и сблизился после того, как они вместе ходили покупать пять пудов синей краски.
Роли у них были распределены таким образом, что, пока Козодавлев-Рощинин, под видом Ерша, ходил и распутывал запутанные нити сложного дела, Волпянский, в качестве Пыжа, должен был наблюдать за Корецким и в случае чего оберегать от него Маничку.
Он это и сделал с удивительною находчивостью, когда одурачил не только Корецкого, но и панну Юзефу.
Пришедший ему в голову рассказ про «глаз», то есть про сыщика, и комедия, разыгранная якобы на проходном дворе, были положительно гениальны. Он ведь и город-то знал мало, и завёл Корецкого на первый попавшийся двор, который вовсе и не был проходным. Он мастерски разыграл свою роль и всё предусмотрел до мелочей, даже подвязанную щёку, повязка на которой ему была нужна для того, чтобы (всего можно было ждать) в случайной драке не свалилась искусственная бородка, как это случилось в последний момент у Ерша.
Впрочем, Ершу не представлялось необходимости брать такие предосторожности, потому что он не был в таком постоянном общении с оборванцем Корецким, как Пыж.
Козодавлев-Рощинин появлялся, переодетый Ершом, лишь тогда, когда это было необходимо, но действовал также и под своим собственным видом комика-актёра.
В ночлежном приюте стащил у Корецкого вексель тоже он, Козодавлев-Рощинин, а вовсе не сыщик, как говорили они Корецкому, чтобы подействовать на его трусость и держать его этим в своих руках.
После своего разговора со следователем, Рощинин решил действовать самостоятельно и обратиться к властям только тогда, когда всё уже будет достаточно выяснено. Он позвал к себе в пособники своего брата-актёра Волпянского и тот согласился помогать ему, разумеется, совершенно бескорыстно, главным образом, из любви к искусству, чтобы проверить себя, достаточно ли хорошо он играет на сцене, проверить, разыграв довольно сложную роль в жизненной драме.
Превращались они в Ерша и Пыжа на сцене при помощи парикмахера, работавшего в театре и посвящённого в тайну.
Был ещё человек, посвящённый в эту тайну, – камердинер Тропинина Влас Михайлович. Ему Козодавлев-Рощинин открылся после своего посещения Тропинина, когда его поразило сходство Манички с портретом.
Оказалось, что Влас Михайлович и раньше, не имея никаких ещё данных, только по одному чутью, зная, какова была убитая Лиза, смутно подозревал, что не могла уродиться такая дочь у Валерьяна Дмитриевича, человека безукоризненного во всех отношениях, и его кроткой жены.
Когда Козодавлев-Рощинин сообщил ему свои соображения и те данные, ещё не ясные, которые он имел в пользу их, Влас Михайлович изъявил готовность содействовать выяснению истины, условившись с Козодавлевым-Рощининым открыть её Тропинину только тогда, когда никаких сомнений уже не будет.
С тех пор он в доме следил за панной Юзефой и не зря приходил сам, чтобы сообщить ей о приходе Корецкого. Он постоянно сносился с Рощининым и давал ему знать, что происходило в доме, а тот, в свою очередь, говорил ему о том, что приходилось узнать ему.
Благодаря же Власу Михайловичу, было устроено и помещение в подвале, который служил якобы жилищем мнимому Пыжу. Этот подвал находился на задах одного из домов, принадлежащих Валерьяну Дмитриевичу, и управляющий домом, поставленный, кстати, на своё место Власом Михайловичем и приходившийся племянником ему, конечно, беспрекословно исполнил всё, что приказал ему дядя: отвёл подвал и строго-настрого запретил дворникам не только беспокоить чем бы то ни было поселившихся там жильцов, но и показываться к ним.
Дом был старинный, или, вернее, старинной постройки, ещё XVIII века; в нём был надворный флигель, где помещался подвал. Когда-то он принадлежал, должно быть, какому-нибудь масону или члену какого-нибудь другого тайного общества. Это было очевидно по потайной лестнице, сохранившейся из верхнего этажа флигеля в подвал.
Эта лестница пригодилась теперь и сослужила свою службу. По ней спустились Ёрш и Пыж, чтобы, притаясь за дверью, услыхать разговор Корецкого с бароном.
Они слышали весь этот разговор, конец которого был так неожиданно поспешен, что они не могли прийти вполне вовремя на помощь Корецкому.
К властям обратились они только тогда, когда рана, нанесённая «бароном» Корецкому, делала невозможною дальнейшую тайну. Впрочем, тайна уже была тогда не необходима, потому что дело представлялось вполне выясненным.
Козодавлев-Рощинин отправился за доктором, привёз его и сейчас же поехал к полицмейстеру и судебному следователю.
Он застал их в клубе и рассказал им всё.
Немедленно же был снят допрос с Корецкого, которому доктор вернул сознание, и было отдано распоряжение об аресте барона и Минны.
Корецкий дал вполне чистосердечное показание.
XL
Арестованный «барон», то есть Степан Тропинин, оказался по антропометрическим данным судившимся уже, сосланным в Сибирь и бежавшим оттуда, так что, кроме последнего убийства девушки, у него уже были давнишние счёты с правосудием.
Рижская мещанка Минна Францовна Кукольгам судилась как его пособница.
Галактиону Корецкому не пришлось фигурировать на суде: он умер от полученной им раны прежде, чем кончилось даже следствие по делу. Таким образом, приняв Божью кару, он избёг людского возмездия за свою вину…
Избежала также земного правосудия и его бывшая сожительница панна Юзефа, но Провидение наказало её: после страшного припадка, поразившего Юзефу у одра умирающего Корецкого, она уже не приходила в себя и мало-помалу впала в помешательство. Она сидела целый день и нянчила завёрнутое в тряпку полено, обращаясь к нему со всякими ласкательными наименованиями, и говорила, что это – её дочь.
«Безнадёжный» трагик Ромуальд-Костровский в тюремном лазарете вылечился от припадка белой горячки, во время которого он сделал своё несуразное признание в убийстве. Его освободили, как совершенно невиновного и не причастного к делу.
Антрепренёр Антон Антонович намеревался было вычесть у него из жалованья за всё время невольного пребывания его в заключении, но публика так повалила в театр, чтобы посмотреть на невинно пострадавшего артиста, что он потребовал и добился от антрепренёра прибавки.
Но такой шумной овации, какая была устроена публикой Козодавлеву-Рощинину и простаку Волпянскому, когда они появились на сцене в первый раз после тропининского дела, не было, кажется, никогда. Зал стонал, хлопал, стучал, ревел от восторга; на них сыпались цветы, вызывали их бесчисленное множество раз…
Сезон, хотя и летний, вышел для антрепренёра по сборам блестящим. Он уехал из города со значительной суммой чистого барыша.
Валерьян Дмитриевич Тропинин заболел после перенесённых им потрясений. Его болезнь была «на нервной почве», как говорили лечившие его доктора. Он поправлялся медленно и своим выздоровлением был обязан не столько врачебным средствам, хотя, разумеется, недостатка в них не было, сколько уходу не разлучавшейся с ним дочери. С ним была его дочь, его единственная, любимая.
* * *
Прошло пять лет.
На заграничном дорогом курорте, куда съезжаются люди, собственно, не для того, чтобы лечиться, а для того, чтобы весело и приятно провести время, всё общество не могло не обратить внимания на удивительно милую русскую семью, занимавшую лучшее помещение в лучшем и самом дорогом отеле.
Семья состояла из почтенного дедушки, пившего воды больше для порядка, но, в сущности, вполне бодрого и весёлого, добродушного дяди, вечно возившегося с ребятами – даже чужими и накупавшего им лакомства и всяких безделушек, молоденькой женщины, её мужа и двух их деток – мальчика и девочки…
Эта семья жила так дружно, их жизнь была так полна, что они не знакомились и не сходились ни с кем.
Любопытные, справлявшиеся в курортном листке, где помещался список всех приезжавших, читали там: «Валерьян Тропинин из России, коммерсант; Козодавлев-Рощинин, артист…», затем стояла одна из старинных русских дворянских фамилий с приставкою «фон» и прибавкою «с женою и семейством».
Женою этою была Маничка, дочь Валерьяна Дмитриевича, а её муж был не кто иной, как бывший простак Волпянский, взявший это имя псевдонимом для сцены, а на самом деле принадлежавший к старинному роду. Он покинул театр, бросил привычку говорить иностранные слова, которую, впрочем, привил себе больше ради дурачества, чем по незнанию, и был серьёзным помощником Тропинина в его делах.
Маничка по-прежнему звала Козодавлева-Рощинина «дядя Андрей», и он не разлучался с ними. Но сцены он не бросил; Тропинин арендовал для него театр, он стал держать антрепризу и в первый же год выплатил Валерьяну Дмитриевичу всю до копейки театральную аренду. Дела у него шли блестяще. В денежных вопросах он был щепетилен до того, что даже теперь за границей путешествовал на свой счёт. Одно, что он дозволил себе – переехать на житьё в дом Тропинина, чтобы не разлучаться с Маничкой.
Само собой разумеется, что она с мужем и детьми жила в доме своего родного отца Валерьяна Дмитриевича.
