Текст книги "Ёрш и Пыж"
Автор книги: Михаил Волконский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
XXV
Корецкому нужно было, чтоб только Маничка впустила его к себе – дальнейший план действий готов был у него, а этот план в случае удачи мог, действительно, спасти его, то есть дать возможность немедленно уехать из города так далеко, как он хотел, и уехать не с пустыми руками, а с деньгами.
Когда, после встречи с Ершом, Корецкий вошёл с ним в подвал, их встретил там маленького роста рыжий человечек с подвязанной щекой.
– Ну, вот тебе гусь, по прозванию Стрюцкий, – отрекомендовал Ёрш Корецкого, – а его Пыжом у нас зовут, – показал он ему на рыжего человечка и добавил: – А до прочих прозваний его тебе дела нет.
Пыж пытливо оглядел Корецкого, ничего не сказал, отошёл в угол и молча сел на лавку.
Самый подвал и оказанный ему тут приём понравились Корецкому по первому взгляду. Ничего не внушало недоверия, напротив, по всему было видно, что он имел дело с людьми бывалыми, солидными, такими, что сами были не трусы, значит, и их трусить было нечего.
– Слышь, Пыж, – обратился к Пыжу Ёрш, – мы насчёт опрокиндоса прошлись, а теперь глотку заткнуть подобает… Алименты найдутся?
Пыж опять ничего не ответил, даже глазом не повёл, но встал и полез под печку.
Подвал был не особенно велик, но поместительный, в два окна, проделанные в самом своде, достаточно высоко. Выходили же они на задний двор внизу стены в ямки в земле, как это видел Корецкий.
Часть помещения занимала большая печь. У стены с окнами стоял стол, почерневший от времени и, вероятно, от накопившейся на нём грязи. У стола были две лавки и табуретка, дальше, к печке, – топчан с грудою тряпья, заменявшего, очевидно, матрас и подушки… Возле двери стоял покосившийся, но прочный и крепкий шкаф. В нём был вделан замок, запиравшийся на ключ. Пол был каменный.
Входная дверь находилась против окон, рядом с печкою. По другой стене была другая дверь, вероятно, в соседнее помещение.
Жил ли ещё кто-нибудь в этом соседнем помещении или вообще в остальных отделениях подвала, если они существовали, – Корецкий разглядеть не успел, да и не мог, потому что в проходе от наружной двери со двора было совсем темно, в особенности после яркого дневного света, с которого он попал туда. Он заметил лишь одно: там были навалены какие-то доски да кадушки. Корецкий наткнулся на них.
Пыж достал из-под печки кулёк и начал вынимать из него такие вещи, увидеть которые никак уж не ожидал Корецкий в подвале.
Прежде всего появилась цельная колбаса, такая аппетитная на вид, что только за окном лучшего гастрономического магазина висеть ей; затем – ветчина, сочная, жирная, нарезанная тонкими кусками, потом – большой кусок сыра, коробка сардинок, рыба копчёная, даже икра, ростбиф кусками. В кульке оказались даже белые французские булки.
У Корецкого слюнки потекли.
– Эх, кабы водочки при этом! – вырвалось у него.
В ответ на его восклицание Пыж опять нагнулся к печке и достал бутылку, но не водки, а дорогого коньяка с французской этикеткой.
– Не видали мы твоей водки! – презрительно проговорил Ёрш и сплюнул в сторону. – Мы, брат, едим не как-нибудь, а тоже понимаем…
– Да откуда же это всё? – воскликнул умилённый и поражённый Корецкий.
– Из лавки, должно быть. Ты думаешь, что там одни только графы покупают? Нет, и на наш паёк хватит…
Ершу, видимо, доставило большое удовольствие удивление Корецкого.
Пыж остался вполне равнодушен и безмолвно стал откупоривать бутылку ножом, который достал из-за голенища. Этот нож был почтенный. Лезвие его было остро, как бритва, но сточено в очень узкую полоску и глубоко вставлено в самодельный, обвёрнутый в грязную тряпку черенок…
Откупорив бутылку, Пыж достал стаканчик из ящика стола, налил коньяка, выпил, поставил стакан и бутылку на стол и принялся открывать своим ножом сардинки.
То, как он держал себя, невольно внушало Корецкому уважение, несмотря на маленький рост Пыжа и невзрачную наружность с подвязанной щекой…
За бутылку взялся Ёрш, тоже наполнил стакан и передал его Корецкому, сказав:
– Пей, Стрюцкий, авось веселее станешь!.. Вот как у нас…
Корецкий припал к стакану и с наслаждением потянул крепкую, жгучую влагу. Он никогда не пил такого коньяка…
XXVI
Они стали есть.
В особенности Корецкий, дорвавшись до «сладкого», как называл Ёрш разложенные на столе закуски, пожирал их с жадностью. Он уже не спрашивал и не допытывал, откуда явились все эти вкусные вещи, а считался, так сказать, с совершившимся фактом и набивал полный рот.
Поев, Ёрш ушёл, сказав на прощанье Пыжу:
– Ты побереги гуся-то, за ним след есть, так ему хорониться надо…
Корецкий остался у Пыжа.
Отношения у них сразу установились, по-видимому, самые удобные для того и другого. Пыж ничем не стеснял Корецкого, предоставляя ему полную свободу. В подвал к ним никто не заглядывал. Не было речи, разумеется, и о прописке или о каких-нибудь формальностях.
На ночь Пыж ушёл, пропадал неизвестно где. Наутро он вернулся опять с кульком, где был новый запас провизии.
Корецкий попробовал уйти – Пыж не только не удержал его, но даже не спросил, куда он направляется.
Когда Корецкий, побродив по берегу реки, вернулся, Пыж и к этому остался совершенно равнодушен.
Наведывался Ёрш.
Он, между прочим, напомнил Корецкому, чтоб тот был осторожнее, потому что у него, Ерша, в полиции «глаз» есть и этот «глаз» сообщил-де ему, что Галактиона Корецкого ищут…
Так прошло несколько дней.
Корецкий чувствовал себя до некоторой степени в безопасности в подвале, под кровом у Пыжа. Никто его не беспокоил до сих пор, и не было признаков, что побеспокоят в будущем. Сообщение подвала с внешним миром происходило через пустырь и огород.
Ел Корецкий не только сытно, но и сладко. Выпить тоже всегда было что.
Но, несмотря на всё это, Корецкий всё время находился в странном, необъяснимом смятении.
С тех пор, как другие, совсем посторонние люди, то есть Ёрш и Пыж, узнали о его, Корецкого, деле, то есть о приобретённой им «руке», как они называли это, он словно сбился и не знал, как удержаться. Прежде ему было трудно совладать с собою, но всё-таки он чувствовал если не твёрдую почву под собой, то, по крайней мере, хоть какую-нибудь опору. Эта опора была ненадёжная, всё равно, что тоненькая жердь через пропасть, но он нравственно балансировал на этой жерди; теперь же он точно потерял равновесие и готов был свалиться в пропасть.
И не то, чтобы он боялся Пыжа с Ершом. Напротив, они внушали ему полное доверие, хотя он ничего и не знал про них, или, во всяком случае, очень мало. Они же знали про него.
Кроме того, Корецкого искали, ему приходилось скрываться.
Однако ему казалось, что именно это обстоятельство не причиняло ему никакой досады. Оно даже было как будто весело. Он испытывал совершенно такое же щекочущее чувство в груди, как в детстве, когда играл в прятки. Это было скорее приятно.
Но его мучила неизвестность.
Если б ему нужно было действовать, ухищряться, напрягать мозги для собственного спасения, избегать непосредственной опасности – ему было бы легче. А то так жить изо дня в день на всём готовом и сравнительно в покое и вместе с тем не знать, что завтра будет и что потребуют от него эти люди, с которыми связала его судьба, – это он не мог вынести.
Минутами он чувствовал непреодолимое желание пойти в участок и повиниться там, рассказать всё, но исключительно ради того, чтоб посмотреть, что из этого выйдет.
Он с некоторым злорадством представлял себе, какие там все скорчат лица, когда он придёт и скажет, что Ромуальд-Костровский не виноват ни в чём, а что всё сделал он, Галактион Корецкий.
И всё тогда будет кончено разом!
По внешности – хотя он не замечал этого – он тоже изменился. Прежняя его пошлость, в особенности после выпивки, сбежала с него. Он стал трусить, вздрагивал при малейшем случайном стуке, по ночам спал плохо, вскакивал и вглядывался в темноту. Ему чудилось, что в этой темноте река плещет…
К водке и даже коньяку его перестало тянуть. Он и хотел бы напиться, как прежде, до бесчувствия, до самозабвения, но страшился, сам не зная почему. Ему казалось страшно. И страх был настолько велик, что вино претило.
Все его помыслы и все его желания всё более и более сосредоточивались на одном: поскорее так или иначе выяснить что-нибудь определённое, кончить…
И вместе с тем его влекло в те места, где для него грозила опасность, но где он мог узнать те или другие новости относительно хода тропининского дела.
Может быть, Ромуальд-Костровского уже выпустили, убедившись как-нибудь в его невиновности, хотя он и сознался?.. Ведь документ, вексель, в руках полиции… Может быть, их будут обвинять вместе с Ромуальд-Костровским!
Но когда Корецкий мысленно натыкался на это определённое «будут обвинять», он содрогался всем телом и торопливо хотел найти выход.
Выход для него был и мерещился ему, как мелькавший огонёк вдали: его могла спасти панна Юзефа. Она могла дать ему денег.
Корецкий не пытался ещё обратиться к ней, потому что раньше, по весьма понятным причинам, избегал дома Тропинина. Но теперь его именно влекло к этому дому.
Теперь, когда, благодаря перехваченному у него векселю, подозрение пало на него, идти в тропининский дом и искать там панну Юзефу для него было равносильно тому, что добровольно выдать себя… Но, может быть, панна Юзефа, вспомнив старое, поможет ему? Он напомнит ей о дочери, которая тут теперь, в одном с ними городе!..
В день, когда разразилась гроза (над городом она была сильнее ещё, чем над кладбищем), нервное состояние Корецкого дошло до последних пределов…
Он не выдержал и вечером – будь, что будет! – отправился в дом Тропинина, к панне Юзефе.
XXVII
Панна Юзефа, вернувшись с кладбища, прошла к себе в комнату и заперлась в ней, зажёгши восковые свечи пред иконами, которыми у неё был полон целый киот.
Она была не просто религиозна, но и суеверна.
В своём поступке, совершённом ею семнадцать лет тому назад, она никогда не только не раскаивалась, но не считала его вовсе грехом. Впрочем, на всякий случай, она была потом на исповеди у ксёндза, и тот дал ей отпущение и советовал делать добрые дела благотворения.
Панна Юзефа делала эти дела, то есть благотворила, подавая бедным гроши из тех денег, которые получала от Тропинина.
В доме Валериана Дмитриевича она из кормилицы сделалась нянюшкой, из нянюшки – наперсницей и, наконец, благодаря своеволию не знавшей себе запрета Лизы, которой она потворствовала во всём, стала на положение управительницы.
Панна Юзефа тратила деньги бесконтрольно, посылая свои счета в тропининскую контору, каталась в экипажах, садилась за общий стол обедать, причём разливала суп, заказывала себе, какие хотела, платья, выгоняла не нравившуюся ей прислугу, – словом, держала себя почти наравне с хозяином.
Однако пред Тропининым она умела быть подобострастной, старалась угождать ему, изучила его привычки, и он видел в ней испытанного друга и верил в её не раз доказанную преданность.
Панна Юзефа не считала своего поступка грехом потому, что видела в нём не нарушение общей, так сказать, справедливости, а лишь замену одного существа другим.
Положим, она обрекла истинную дочь Тропинина на нищету и бедствие, обрекла безвинно, отняв у неё жизнь довольства и богатства, для которой она была рождена. Но ведь и её малютка, её собственная дочь была тоже ничем не виновата, а, между тем, нищета и бедствие предназначались ей. За что? Чем она была хуже тропининской дочери?
Пред ней, Юзефой, были тогда два ребёнка. Одному из них предстояло богатство, другому – бедность. Один был её собственный, другой – чужой. И от неё зависело сделать так, чтоб дать богатство тому, которому она захочет. Сделать же богатыми обоих она не могла. Ей приходилось выбирать. Она выбрала, разумеется, своего.
О «праве» она не думала. Ей казалось, что если дочь Тропинина, по законам, имела право на богатство, то её дочь, по её материнскому чувству, не должна была иметь право на бедность!..
Так рассуждала панна Юзефа, входя в сделку со своею совестью и убаюкивая её.
Её религиозность вполне утешалась этим, но суеверие всё-таки мучило её. Она верила, что мёртвые входят в сношения с живыми, и боялась мести со стороны умершей матери девочки, которую она подменила.
В чём может выразиться эта месть – она не знала, но ждала, что мёртвая будет приходить к ней видением, мучить её, упрекать, нашлёт на неё болезнь или и саму смерть… Она на всё это была согласна, лишь бы хорошо и вольготно жилось её Лизе!..
Мёртвая, однако, не приходила к ней, не мучила её, но вдруг совершенно неожиданно, когда всё, казалось, шло вполне прекрасно, Лиза была зверски убита…
Это был страшный удар, поразивший панну Юзефу, но у неё оставалось ещё утешение, что всё-таки дочь её хоть семнадцать лет провела в довольстве и что вместе с нею умерла и тайна её происхождения.
И вдруг сегодня на кладбище панна Юзефа увидела над могилой видение, которого боялась всю жизнь.
Она упала в обморок.
Очнувшись, она узнала, что то, что было на самом деле, оказалось страшнее видения. Она должна была иметь дело не с мёртвыми, а с живыми, и в данном случае живые были для неё опаснее мёртвых.
Жена Валериана Дмитриевича пришла-таки к ней, но пришла не видением, а в образе своей живой дочери, похожей на неё до полного обмана зрения…
У этой дочери был покровитель и защитник – какой-то актёр, но он как будто что-то знал уже. Это было видно по тому выражению, с которым он сказал, что его воспитанница – дочь Галактиона Корецкого и добавил: «Может быть, изволили слышать?» Он, конечно, не ограничится этим вопросом, он будет действовать, и тогда прежнее выступит наружу, и ко всему горю прибавится ещё ужас ответственности.
Панна Юзефа ответила этому актёру первое, что пришло ей тогда на язык, не думая, что говорить, ответила почти инстинктивно, из чувства самосохранения, что никакого Корецкого не знает, но теперь понимала, что ей нельзя сидеть сложа руки и надо тоже действовать со своей стороны. Но весь вопрос был в том, как действовать.
Что она могла сделать?
В то время, когда она раздумывала об этом, ей пришли сказать, что её спрашивает какой-то человек, который называет себя Галактионом Корецким.
XXVIII
Сказать о Корецком ей пришёл сам камердинер Валериана Дмитриевича, Влас Михайлович.
В первую минуту у панны Юзефы занялось дыхание, она не могла перевести его, ей недоставало воздуха. Но всё-таки у неё хватило сил встать и отойти к столу, чтобы отвернуться и не показать своего лица.
Приходилось сейчас дать ответ, но она не знала, что ответить.
– Какой Корецкий?.. – наконец проговорила она.
– Пришёл с чёрного хода! – пояснил Влас Михайлович. – Требует, чтобы непременно сказали о нём вам!
– А вид у него?..
– Невзрачный.
– Плохо одет?
– Оборванцем.
«Оборванцем, – стала соображать панна Юзефа, – значит, деньгами, и даже небольшими, можно повлиять на него!»
Она была рада отдать теперь все свои сбережения, а сбережения эти составляли довольно крупную сумму.
К тому же вовсе не пустить Корецкого к себе было опасно: он мог начать скандал, мог кричать; его крик услыхали бы тропининские люди, среди которых у панны Юзефы было больше неприятелей, чем друзей, и одним из самых главных неприятелей был камердинер Влас Михайлович, не любивший её, несмотря на все её ухищрения, чтобы обойти его.
– Проведите его ко мне, это, вероятно, какой-нибудь бедный, – сказала она.
Влас Михайлович молча повернулся и ушёл.
Когда вошёл Корецкий, панна Юзефа, прежде чем оглядеть его, подошла к двери и как бы машинально заперла её на задвижку.
При взгляде на Корецкого первое, что испытала она, было чувство гадливости и отвращения. Она никак не ожидала, что увидит пред собой в таком отталкивающем виде человека, который когда-то был близок с нею.
Корецкий не лгал, рассказывая Рощинину, что носил когда-то клетчатые брюки и бархатный пиджак. В этих клетчатых брюках и бархатном пиджаке знала его панна Юзефа. Тогда он к ней снисходил, теперь же она была окружена недосягаемой для него роскошью, а он был, в полном смысле слова, оборванец, как его назвал Влас Михайлович. Теперь разница между ними была неизмеримо большая, чем тогда, и по первому же взгляду панна Юзефа убедилась, какая пропасть лежит между ними.
Черты лица Корецкого сильно изменились, он обрюзг, полысел и поседел, но всё-таки Юзефа узнала его.
Он боязливо оглянулся на замкнутую ею задвижку и, как затравленный зверь, стал озираться кругом, как будто только ожидая, с которой стороны посыплются на него удары.
Он не был пьян, твёрдо стоял на ногах, но от него пахло очень сильно и, главным образом, спиртом.
Вид Корецкого показался благоприятен для панны Юзефы, и она смело подступила к нему, желая этой показной смелостью заглушить охватившую её внутреннюю дрожь.
– Ты давно здесь, в этом городе? – строго сдвигая брови, спросила она.
– Ннн-не знаю… – начал было он и сейчас же сказал, что недавно.
– Нарочно приехал, чтоб меня искать?
– Нет, Юзя, не нарочно! – взмолился Корецкий. – Я попал сюда… я попал сюда… – быстро заговорил он, видимо, приготовленные, затверженные слова, – случайно… для того, чтобы быть вместе с дочкой нашей!..
– Она тут? На сцене?.. В актрисах? – произнесла со странным наружным спокойствием панна Юзефа.
– А тебе… а вам известно уже это? – удивился Корецкий, решив по тому, как говорила с ним и как глядела на него панна Юзефа, что лучше обращаться к ней на «вы».
– У неё есть воспитатель что ли, какой-то актёр? – продолжала она.
– Козодавлев-Рощинин, панна Юзефа!
– Ну, а ты причём?
– Я при своём деле, панна!.. То есть, не то что при деле, потому что теперь я без дела…
– Да нет, я спрашиваю, причём ты относительно Маньки?
– Я вообще ннн… наблюдаю!
– Ну, вот видишь ли, – деловито и серьёзно заговорила панна Юзефа, – ты видишь, как я живу, ты знаешь, что в этом доме случилось несчастье: только что убита и похоронена дочь владетеля этого дома!
– Знаю! – вставил Корецкий, выпрямился и блеснул глазами.
Из этих слов панны Юзефы он увидел, что ей не известно о перехваченном у него векселе и о том, что подозрение может пасть на него.
– Ну, так вот, – продолжала Юзефа, – хозяин этого дома находится в страшном горе; единственно, кто его может утешить, это я; он ко мне привык, и обстоятельства могут повернуться так, что вы с дочерью можете помешать мне именно в настоящую минуту. Не надо, чтобы вы именно теперь показывались тут, а потом я сама могу выписать к себе дочь и устроить твою жизнь.
Она довольно прозрачно намекала на то, что может выйти замуж за Тропинина, но боялась сказать это прямо, потому что это была неправда, пришедшая ей сейчас в голову, для того, чтобы как-нибудь обосновать необходимость немедленного отъезда из города Корецкого и дочери.
Прежде всего ей необходимо было как можно скорее удалить их из города, где, вероятно, были люди, помнившие жену Тропинина и могущие обратить внимание на сходство с нею молодой актрисы.
– Понимаю, – сказал Корецкий, – ты хочешь, чтобы мы уехали.
– И как можно скорее.
Этого желал и сам Корецкий, он для того и пришёл к панне Юзефе.
– И я хочу того же самого! – обрадовался он. – Я хочу отнять дочь от этого актёра, но не имею на это средств.
– Средства я дам, – проговорила Юзефа. – Я дам средства, – повторила она, – с тем, чтобы вы уехали… ну, хоть в Одессу… и там ждали от меня письма! Как скоро вы можете собраться?
– Хоть сейчас!
– Сейчас? С вечерним поездом?
– О да!
Панна Юзефа говорила очень торопливо, а Корецкий – ещё торопливее её. Обоим им, по совершенно разным причинам, хотелось того же самого и потому они, сходясь в главном, не обращали внимания на логику, подробности и на строгую последовательность своих слов.
Они быстро уговорились и установили план немедленного действия.
Корецкий должен был отправиться в гостиницу и, если найдёт там Маничку одну, вызвать и вывести её к панне Юзефе, которая в закрытом наёмном экипаже должна была ждать их на перекрёстке с деньгами. Она обещала Корецкому выдать на первое время немедленно тысячу рублей.
Сама она показаться в гостинице боялась, но ей достаточно было, чтобы Корецкий вывел Маничку к ней, а там она была уверена, что сумеет разыграть подходящую сцену, одурманить девочку нежностью, слезами, всем, чего потребуют обстоятельства, рассказать ей какую-нибудь нелепую, выдуманную историю, отвезти её на поезд и отправить с мнимым отцом «хотя бы в Одессу», как сказала она Корецкому.
Корецкий, приводя в исполнение этот план, и явился у двери маничкиного номера, стучал и просил, чтоб она отворила. Он был уверен, что, как только скажет ей, что её мать ждет её тут, близко, на перекрёстке, Маня последует за ним.
