Текст книги "Прозрение"

Автор книги: Михаил Бурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Кстати, одного из них я знал во время войны. Он был летчиком, воевал против нас под Сталинградом. Едва ли не каждый день гитлеровцы теряли в небе над Бекетовкой до 20 самолетов. Среди тех, кого не обошла эта участь, оказался лейтенант Генрих фон Эйнзидель. В самолето он не сгорел, дотянуть до своих ему не удалось, и его принудил сесть на нашем аэродроме советский летчик старший лейтенант Черников. На допросе фон Эйнзидель заявил, что он граф, правнук Бисмарка. Имя "железного канцлера" Германии всем известно со школьной скамьи, поэтому неудивительно, что работники седьмого отдела сочли нужным побеседовать с необычным пленным. Была и еще одна причина, побудившая пропагандистов к подробной беседе с фон Эйнзиделем: при пленении он предъявил две наши листовки. Не знаю уж, как и где они попали к нему, но то, что он их сохранил, не выбросил, позволяло пропагандистам надеяться, что разговаривать им предстоит отнюдь не с глухим.

И действительно, когда фон Эйнзиделю было предложено обратиться к своим соотечественникам и рассказать о том, что он жив, и о том, как с ним обошлись в русском плену, граф согласился. В письме, адресованном к своим сослуживцам, он писал, что не ожидал от русских ничего другого, кроме "всех тех бед", о которых так назойливо предупреждало немецких солдат и офицеров командование. Однако он "должен засвидетельствовать", что ничего подобного с ним не произошло: "Русские обращаются со мной и со всеми другими немцами, попавшими в плен, справедливо и гуманно, как того требуют международные правила". И он "радостно поражен" тем, что никто его не истязает, не мучает, не угрожает смертью, не расстреливает, наконец, чего он ожидал и к чему уже было Приготовился. Далее лейтенант сообщал, что их, пленных, находящихся во фронтовом лагере, готовят к отправке в тыловой лагерь в глубь России и, таким образом, он "благополучно закончил эту пагубную для Германии и немцев войну". К тому же Эйнзидель призывал и тех, кому в руки попадет его письмо-листовка.

Первая "графская" листовка наделала немало шума. О ней сообщала чуть ли не вся мировая пресса. Понятно, что антифашистские выступления летчика отпрыска древнего аристократического рода не прошли незамеченными в Германии и вермахте. Фон Эйнзидель и в самом деле написал яркое обращение, призывал своих соотечественников кончать бессмысленную и опасную для Германии войну. Выступления на эту тему скоро выдвинули его в число активных антифашистов. И когда был создан Национальный комитет "Свободная Германия", Эйнзиделя избрали одним из вице-президентов. Своей личной подписью под манифестом и другими документами НКСГ потомок "железного канцлера" неоднократно подтверждал гуманное обращение с немецкими военнопленными, нормальные условия содержания их в советском плену.

Однако после войны, вернувшись в Западную Германию, он повернул на 180 градусов – стал в ряды противников НКСГ и Советского Союза. Измена правому делу вернула ему графский титул и родовые поместья, за тяжелой чугунной оградой которых воскрес бывший владелец, отягощенный грузом прежних кастовых и классовых предрассудков. Что можно было ожидать от писаний переметнувшегося оборотня? Впрочем, стоит ли удивляться этой его метаморфозе? Случайный попутчик, Эйнзидель покинул поле антифашистской борьбы для того, чтобы оболгать и оклеветать тех, кто когда-то дружески пожимал ему руку, кто дал ему и стол и кров, отрывая кусок хлеба от собственного рта, кто дал ему возможность, пусть на короткое время, испытать счастье борьбы за правое дело. Быть может, и не стоило бы уделять фашиствующему графу столько внимания. Дело, однако, в том, что, пользуясь доверчивостью, неосведомленностью и политической неискушенностью многих людей в ФРГ, да и не только в ФРГ, писаки, подобные Эйнзиделю, поднимают шум о мнимых "убийствах", "жестоком обращении", "холоде и голоде" в лагерях военнопленных, фальсифицируют факты минувшей войны, чтобы вызвать у читателей недоброжелательное, враждебное отношение к "Советской стране, к миру социализма. В этой связи я и считал своим долгом напомнить о свидетельствах генералов и офицеров вермахта, находившихся в советском плену.

Фридрих Паулюс не был единственным, кто публично изобличал геббельсовскую ложь об "ужасах русского плена". Еще раньше, 25 сентября того же, 1944, года, большая группа пленных немецких генералов сделала специальное заявление для советской и иностранной печати: "Все сведения, которые распространяются в Германии о мнимых мучениях и страданиях военнопленных, – ложь... На протяжении почти двух лет мы имели возможность знакомиться с различными лагерями военнопленных и смогли убедиться, что лагеря расположены в здоровой местности и производят хорошее, опрятное впечатление как по внешнему виду, так и по внутреннему устройству". Далее в заявлении подробно характеризовались условия жизни пленных в лагерях СССР: распределение на работы в соответствии с трудоспособностью и по возможности с учетом специальности; отсутствие пленных на вредных производствах; хорошее состояние здоровья пленных, достаточное питание, частые дополнительные пайки, заботливое санитарное и медицинское обслуживание со стороны русских и немецких врачей; культурный отдых и развлечения в нерабочее время: русские фильмы, вечера самодеятельности, театральные постановки, кружки – драматические, литературные, по изучению языков, духовые и струнные оркестры, доклады о положении на фронтах и на другие актуальные темы, а в некоторых лагерях и курсы для повышения производственной квалификации. "Мы констатируем и заявляем, – писали в заключение генералы и высшие офицеры, – что с военнопленными обращаются в соответствии с международными соглашениями и обычаями. Военнопленные солдаты и офицеры – уверены, что они после войны здоровыми и работоспособными вернутся на родину".

Заявление подписали генерал-лейтенант Э. фон Даниельс, генерал-лейтенант В. Мюллер, генерал-майор д-р О. Корфес, генерал-майор А. фон Ленски и другие, достаточно хорошо известные в вермахте генералы и высшие офицеры. Как и обращение Паулюса, их заявление дало новый импульс для перехода немцев в советский плен. Лживая нацистская "пропаганда устрашения" пленом, тормозившая прозрение немецкого солдата, была теперь в значительной мере поколеблена. Полагаю, что оба эти документа – обращение Паулюса и заявление немецких генералов – весомее многих томов современных клеветников-неонацистов.

Известно, что сотни тысяч немецких военнопленных покидали Советский Союз не как враги, а как друзья. Они прозрели, освободились от лжи и обмана, которыми их опутывала долгие годы фашистская пропаганда. Покидая Советский Союз, немцы благодарили страну и людей за хлеб и кров, за подлинно человеческое отношение.

Вернемся, однако, к осенним событиям 1944 года. Просматривая трофейные газеты, мы обратили внимание на то, как резко вдруг увеличилось число материалов, прославляющих Гитлера. Для фашистской прессы эта тема в общем-то не новая, но теперь, когда вермахт терпел поражение за поражением, восхваление фюрера казалось особенно истеричным, нарочито взвинченным, каким-то уж очень неумеренным, искусственным. Анализ этих материалов позволял квалифицировать их как реакцию фашистской пропаганды на покушение 20 июля. Геббельс предпринимал отчаянные попытки закрепить в немцах верность фюреру, не дать ей расшататься и погибнуть.

Мы, разумеется, усилили разоблачение Гитлера. Новый удар по его культу наносила листовка "Обанкротившийся пророк", которая с 30 октября начала распространяться политорганами всех фронтов. Листовка открывалась подлинными словами Гитлера – "Я столько раз в своей жизни был пророком", вынесенными в эпиграф. Далее шел текст:

"Немецкие солдаты!

Вам хорошо известны эти слова Гитлера. Что ж, возьмите и проверьте: оправдалось ли хоть одно его "пророчество"?

О ВОЙНЕ НА ВОСТОКЕ Гитлер пророчествовал:

– в речи 3 октября 1941 г.: "Мы не ошиблись в правильности наших планов. Я выступаю сегодня только потому, что сегодня я могу сказать, что противник сломлен и никогда уже не поднимется".

Красная Армия ответила " пророку" зимней битвой под Москвой, которая "привела, по признанию самого Гитлера, немецкую армию на край пропасти", Потребуйте от фюрера отчета: сколько немцев погубил он под Москвой?..

– в речи 3 сентября 1942 г.: "Волга перерезана, мы ворвались в Сталинград и возьмем его. И вы можете быть уверены, что никто не сдвинет нас с этого места".

Красная Армия ответила " пророку" окружением и уничтожением 6-й немецкой армии под Сталинградом. Потребуйте от фюрера отчета: сколько погубил он немцев под Сталинградом?..

– в приказе 4 июля 1943 г.: "Грандиозный удар, который поразит сегодня утром советские армии, потрясет их до основания".

Красная Армия ответила " пророку" мощным летним наступлением в районе Курска и Орла, потрясшим немецкую армию до основания. Потребуйте от фюрера ответа: сколько погубил он немцев в этих боях?

О СВОИХ СОЮЗНИКАХ Гитлер пророчествовал:

– в речи 30 сентября 1942 г.: "Мы занимались дальнейшим укреплением наших союзников, совместной работой с нашими союзниками во главе с нашим самым старым союзником – Италией. Все надежды наших врагов, рассчитывающих разрушить наш союз, являются безумием".

" Союзники" Гитлера ответили " пророку" тем, что один за другим порвали с ним, чтобы спасти себя от катастрофы. В итоге – гитлеровская "ось" развалилась. "Безумные" надежды союзников действительно осуществились. Общипанный фюрер остался один.

Так выглядят гитлеровские " пророчества" и действительные факты.

У Гитлера что ни слово – то ложь.

Таков фюрер.

Солдаты!

Миллионы немцев, которые верили этому банкроту, погибли понапрасну. Так погибнете и вы, если будете верить ему..."

Я привел эту листовку почти полностью, текст ее многократно передавался по "звуковкам", да и сама листовка переиздавалась не раз нередко и с фотографиями Гитлера, запечатленного в самые "патетические" моменты его выступлений, и этот контраст между игрой и жизнью бил не в бровь, а в глаз.

На трех фронтах

Заместитель начальника Главного политического управления генерал И. В. Шикин предложил мне вместе с группой сотрудников управления спецпропаганды выехать в войска трех фронтов, находившиеся на территории Польши.

– Там могут развернуться события... Надо, чтобы спецпропаганда не отставала. Проверьте готовность политорганов, окажите им помощь, скоординируйте их усилия, – напутствовал нас Иосиф Васильевич.

Ни я, ни мои товарищи по совместной командировке в тот день конечно же не догадывались, что через каких-нибудь полтора месяца на варшавско-берлинском направлении начнется мощное наступление, что здесь будет сконцентрирована самая крупная стратегическая группировка советских войск, когда-либо создававшаяся для проведения одной операции. Эта операция подучит название Висло-Одерской.

Мы выехали из Москвы на двух "виллисах". Вместе со мной были подполковники А. М. Шевченко, С. А. Лес-невский и младший лейтенант Я. Фогелер (сын известного немецкого художника-антифашиста и внук польского революционера Ю. Мархлевского, отлично владевший и немецким, и польским, и русским языками).

4 декабря, в полдень, мы прибыли в политуправление 1-го Белорусского фронта. Нас встретили, как всегда, спокойный и деловитый начальник политуправления генерал-майор С. Ф. Галаджев и под стать ему начальник седьмого отдела полковник И. П. Мельников. Они рассказали о фронтовом учебном семинаре спецпропагандистов, на котором детально были уточнены их задачи в предстоящей операции с учетом новой обстановки и особенностями противостоящих войск вермахта. Упор делался на максимальное развертывание средств устной агитации, сосредоточенных в политотделах армий и дивизий.

Политуправление заготовило впрок листовки с пропусками и удостоверениями для перехода вражеских солдат в плен. Наиболее опытные работники аппарата спецпропаганды выступали в качестве лекторов на курсах, готовящих заместителей военных комендантов по политчасти для освобожденных районов Германии. Все это было хорошо. Вместе с тем уже в первой беседе мы убедились: политуправление допустило явный спад в печатной пропаганде. Неужели потому, что на фронте теперь была сравнительно спокойная обстановка? Но ведь идеологическая борьба не знает передышек. Более того, в период, когда наступление наших войск приостановилось, противник делает все для того, чтобы упрочить моральный дух своих солдат. Значит, и мы не должны сидеть сложа руки. Спокойная обстановка как раз и располагала к тому, чтобы солдаты и офицеры противника обстоятельно поразмыслили над нашими листовками – такое раздумье перед новыми боями не проходит бесследно. Сколько раз на протяжении последних двух лет войны мы слышали от немцев, сдавшихся в плев в ходе боя, что они были подготовлены к этому шагу еще задолго до сражения!

В дальнейшем, знакомясь с постановкой спецпропаганды, мы встретили в войсках фронта и примеры, достойные подражания. Так, отделение спецпропаганды политотдела 69-й армии непрерывно воздействовало на 214-ю немецкую пехотную дивизию. Как показали пленные солдаты из этой дивизии, советские листовки и агитпередачи держали их "под непрерывно нарастающей нервозностью". Успешную агитоперацию провел политотдел армии и против венгерской дивизии, оказавшейся в составе войск вермахта на польской земле. Гонведы словно ожидали, когда их позовут советские комиссары.

Темной и морозной ночью выехала на берег Вислы армейская мощная громкоговорящая установка во главе со старшим инструктором политотдела капитаном П. Ф. Олимпиевым, Его голос беспрепятственно "форсировал" Вислу, дошел до гонведов, занимавших позиции на берегу. Четверо из них с автоматами и ручным пулеметом переправились на лодке и сдались в плен. Затем один из прибывших, ефрейтор Сато, вернулся в свою часть и следующей ночью доставил на лодке новую группу вооруженных гонведов. И они в свою очередь повторили лодочные рейсы. Так продолжалось несколько ночей. А однажды под утро с противоположного берега вернулся перебежчик, приведя с собой лишь одного гонведа. От него стало известно: дивизия снята с участка фронта как ненадежная и отведена в тыл, а ее командир арестован и предан суду. Выяснилось, что гонведы нашли себе путь через Вислу и на других участках фронта. Что ж, среди венгров тоже шел процесс прозрения...

Полезную инициативу проявили спецпропагандисты 47-й армии, возглавляемые майором В. Я. Гришиным. Они использовали тысячи трофейных немецких бланков, почтовых открыток и военно-отпускных удостоверений. Документы эти заполнялись весьма оригинальными текстами. В частности, бланки военно-отпускных удостоверений были заполнены текстами следующего содержания: "Ставка фюрера сообщает: верховное командование немецкой армии отпуска предоставить больше не может. Кто хочет получить отпуск и увидеть своих родных, пусть подается в русский плен". Не один десяток солдат из противостоящих немецких дивизий воспользовался таким пропуском, чтобы сдаться в плен.

Представитель НКСГ на фронте Г. Клайн говорил нам, и он был конечно же прав, что "нацистская пропаганда действует все еще сильно", требуя от немецких солдат стойко удерживать позиции, "чтобы не пустить русских в фатерлянд". Г. Клайн считал, что этот аргумент на фронте "разоблачается слабо", – к его мнению следовало прислушаться: он ежедневно общался с пленными и хорошо знал настроения немецких солдат. Вот почему мы вместе с отделом спецпропаганды политуправления тут же наметили неотложные меры, связанные с усилением разоблачительной пропаганды. На первых порах были отобраны для переиздания уже опробированные материалы, а также принято предложение Г. Клайна выпустить листовки с высказываниями немецких военнопленных: своими доводами пленные могли помочь развенчать "патриотические" призывы гитлеровцев. По телеграмме, посланной мною, Главное политическое управление приняло решение направлять в распоряжение 1-го Белорусского фронта в два раза больше экземпляров газет "Фронтиллюстрирте" и "Фрайес Дойчланд", которые были наиболее читаемыми в немецких войсках. Мы закрепили антифашистов, как о том просил представитель НКСГ, за экипажами мощных громкоговорящих установок и разрешили им в ходе боев выступать также через окопные громкоговорящие установки.

В те дни у меня было немало встреч с товарищами по оружию снецпропагандистами. Расскажу об одной из них, быть может самой интересной. Познакомился я на 1-м Белорусском со старшим инструктором седьмого отдела майором Ф. А. Шемякиным, о котором давно был наслышан как о мастере вести допросы пленных – сказывалась его гражданская профессия: психолог. Аналитические донесения Шемякина читались как увлекательные исследования с должной глубиной проникновения в тему. Он всегда располагал массой новых сведений и неизменно готов был подсказать, как можно было бы ими воспользоваться при составлении листовок и агитпередач. Нередко его вызывал к себе командующий фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков – за последние месяцы раз пять или шесть. Маршал интересовался тем, что происходит в противостоящих войсках вермахта, каково состояние его морального духа. Шемякин готовил для командующего специальные доклады. Как-то к очередному докладу он приложил образец солдатского фольклора: "Раньше мы ели жирную селедку (херинг), зато теперь у нас есть жирный Геринг". На этом двустишии Г. К. Жуков написал: "Немедленно отпечатать стих листовкой!" Указание, можно сказать, было перевыполнено: листовку издали с выразительным рисунком, сделанным художником отдела Хотиком.

И вот уже после войны, когда Шемякин работал в редакции газеты "Теглихе рундшау", органе советской военной администрации в Германии, я получил от него письмо, в котором он сообщал, как пришла к нему старушка немка во всем черном и положила на стол экземпляр упомянутой листовки. Сверху легла фотокарточка молодой женщины с гладко зачесанными, волосами. Старушка печально сказала: "Это моя дочь. Муж погиб на фронте, а ее казнили за то, что она перепечатала листовку для подруги. Гестапо нашло копирку в корзине для мусора. Вот копия приговора". В письме была и копия приговора" Я и сегодня не могу без внутреннего содрогания читать холодные, бездушные строки: "...22 лет, незамужняя, уроженка Берлина, за распространение вражеской пропаганды, разложение боевого духа, пораженчество приговорена к смертной казни посредством топора". В другой бумажке, которую старушка также подала Шемякину, значилось, что после внесения в тюремную кассу 16 марок – "на погашение расходов по казни" – "высокочтимая фрау" может получить урну с прахом своей дочери. Указывалась дата: "март 1945 года".

Но вернемся к декабрю 1944-го. После итоговой беседы с руководством политуправления, где нами было высказано немало критических замечаний, мы перебрались на соседний, 1-й Украинский фронт. И снова вникаем в положение дел, вскрываем недостатки, вносим предложения... Начальник политуправления фронта генерал-майор С. С. Шатилов в дела спецпропаганды, как мы убедились, вникает глубоко, ценит ее значение. И неудивительно, что аппарат спецпропаганды, возглавляемый полковником Л. А. Дубровицким, к предстоящей операции подготовлен хорошо.

Мы подробно ознакомились с редакционно-издательским отделением, которое все называют здесь "мозговым центром". И действительно, в РИО сосредоточены квалифицированные литераторы, тщательно разрабатывается тематика, составляются листовки и тексты агитпередач, анализируются данные о противнике, определяющие содержание, стиль и тональность всей спецпропаганды. Приятное впечатление произвел начальник РИО майор В. А. Рубан. Чувствовалось, что он любит свое дело и умеет трудиться. Правда, в последние недели работа среди населения Польши несколько отвлекла сотрудников от пропаганды среди вражеских войск, но сейчас положение уже выправлено, главные усилия сосредоточены на предстоящих боевых операциях.

Рубан поделился своими размышлениями о том, как, по его мнению, надо преодолевать возникающие трудности и решать новые проблемы. Он, например, считал, что льготы для добровольно сдающихся в плен уже не полностью отвечают сложившейся обстановке. Немцы теперь знают, что в советском плену не расстреливают, их не страшат условия жизни в плену: этот нацистский обман в значительной мере развеян. Но они боятся остаться в России на долгие годы, пока не будет восстановлено разрушенное ими народное хозяйство СССР.

Действительно, это опасение все еще сдерживало немецких солдат от капитуляции. Мы, разумеется, были знакомы с этим аргументом мнимого "вечного рабства в Сибири", поэтому согласились с Рубаном, что наряду с пропагандой пяти льгот, установленных советским командованием, надо подчеркнуть, что лагеря для пленных немецких солдат создаются теперь близ границ Германии.

Был рассмотрен и другой важный вопрос, поставленный Рубаном, – об усилении работы среди немецкого населения. До сих пор политорганы фронта к мирным жителям Германии непосредственно не обращались, ограничиваясь лишь распространением листовок, присылаемых из Москвы. Ну а как быть теперь? Ответ только один – развернуть эту работу самым активным образом, неустанно разъясняя немцам политику Советского государства в отношении Германии и в то же время разоблачая клеветническую нацистскую пропаганду. Наша группа помогла политорганам фронта уточнить основные направления, а также формы работы среди немецкого населения. Определили свое участие в этой работе и представители НКСГ и ОНО.

Самой интересной фигурой среди антифашистов из пленных был на 1-м Украинском фронте уже известный читателю полковник Луитпольд Штейдле. В качестве уполномоченного НКСГ и СНО он многие месяцы находился на переднем крае и вел пропагандистскую работу честно, страстно и, надо отдать ему должное, умело. Мы и раньше встречались, но теперь, общаясь на фронте, я узнал Л. Штейдле ближе, полнее. Ему было 48 лет. Высокий и стройный. Происходил он из семьи потомственного военного, лейтенантом участвовал в первой мировой войне, демобилизовался, но спустя полтора десятка лет снова вступил в вермахт, дослужился до командира полка. И хотя он не был ярым сторонником нацистов и в партии их не состоял, Гитлеру служил верно, получил от него Рыцарский крест, пока Сталинград не разделил их.

Сталинградская битва – начало перелома в миросозерцании Л. Штейдле, антифашистское движение среди военнопленных завершило его. Он стал вице-президентом СНО, сторонником присоединения к НКСГ. Как их уполномоченный на фронте, был неутомим: провел сотни выступлений по "звуковкам" и радио, написал сотни полторы листовок, обращений и писем, участвовал во многих крупных агитоперациях. Обращаясь к офицерам вермахта, к своим бывшим друзьям – командирам дивизий и корпусов, он находил необходимые слова, разъясняя ложность в данной ситуации "законов чести" и несостоятельность "клятвы верности". В прошлом один из руководителей католического движения в Германии, он обращался и к католикам, даже к самому папе Пию XII.

Особенно гневными были его разоблачения Гитлера и нацистов. "Гитлер, каким его никто не знает" – так называлась, например, одна из его листовок. Призывая немцев "жить для Германии", он неустанно пропагандировал идеи НКСГ. Это было тоже важно, поскольку, как показала анонимная анкета, распространенная среди пленных во фронтовом лагере, 40 процентов из них ничего не знали об НКСГ. Впрочем, заметил Л. Штейдле, судя по пленным, советские листовки сохраняют в "потайных местах" почти все солдаты "на всякий случай", чтобы, когда этот случай представится, не оказаться вдруг "с пустыми руками". Вместе с полковником Л. Штейдле мы побывали во фронтовой антифашистской школе, где он, как выяснилось, успевал читать лекции{86}.

Школа располагалась близ города Тарнув в бывшем графском особняке. Возглавлял ее политработник майор В. С. Бабенко. За 10 месяцев школа подготовила более 200 антифашистов-немцев, 50 венгров и 22 поляка, в прошлом насильственно мобилизованных в вермахт. Выпускники школы стали доверенными антифашистов в армиях и дивизиях, многие были заняты агитработой в расположении вражеских частей. Что касается поляков, то они увлеченно работали с местным населением.

Мы познакомились с программой школы, ее учебными планами. Выяснилось, что некоторые разделы успели уже устареть. В лекциях и на семинарах порой повторялись тезисы, доводы и аргументы чуть ли не годичной давности. Все еще фигурировал, например, тезис о неизбежности поражения Германии, хотя теперь вряд ли кто мог сомневаться в этом: рейх агонизировал, и его предсмертных конвульсий не видел разве что только слепой. Следовательно, надо вооружать антифашистов теми знаниями, которые им необходимы для освобождения Германии от нацистского режима, для строительства новой жизни. Мы рекомендовали повернуть таким образом программу школы, чтобы нацелить ее на будущее Германии. С этим, как и с другими нашими предложениями, о которых шла речь на итоговом совещании, согласились все. Генерал С. С. Шатилов ознакомил спецпропагандистов с конкретным планом мероприятий и расстановкой сил и средств, выделенных для обеспечения предстоящей операции.

Дорога на 2-й Белорусский фронт лежала через Майданек, где мы сделали остановку. Отступая, фашисты не успели уничтожить эту "фабрику смерти", и в воздухе еще явственно Ощущалась гарь. Впрочем, это была даже не фабрика, а скорее целый городок, в котором гитлеровцы занимались человекоистреблением. Словно бы в насмешку над миллионами людей, согнанных в этот огромный лагерь смерти, бараки, где они проводили тяжкие ночи в ожидании своей участи, были окрашены в радужный зеленый цвет, с которым гармонировали аккуратно разбитые клумбы и цветники. Издевательская идиллия! Когда мы вошли в ворога, у меня возникло чувство, будто я попал в западню, из которой нельзя выбраться. Узников в концлагере уже не было. Но горы мужских, женских и детских сапог, ботинок, туфель и тапочек, кучи женских волос, ящики с выбитыми у людей зубами, с которых сняты золотые коронки, – все это ошеломляло! На глазах своих товарищей я видел слезы, да и сам давился ими. Нестерпимо захотелось схватить автомат и броситься на врага, в атаку...

На 2-м Белорусском мы снова с головой окунулись в работу. Подготовка спецпропагандистов к операции здесь была в разгаре. Огорчало одно: отделение по работе среди населения Польши и фронтовая газета на польском языке находились как бы в отрыве от отдела спецпропаганды политуправления, действовали разобщенно от него. Иначе говоря, отдел не представлял собой единого целого.

Объяснялось это главным образом тем, что начальник отдела подполковник Миней Демьянович Забаштанский, отличавшийся многими достоинствами, в связи с чем его и выдвинули на этот пост из армейского отделения, был еще новичком в политуправлении. Упущения, которые были выявлены, он постарался устранить сразу же. Да эти упущения, кстати сказать, не могли заслонить в наших глазах того размаха в подготовке к наступлению, который не без удовлетворения демонстрировал нам начальник политуправления фронта генерал-майор А. Д. Окороков. Политработник с высшим партийным и философским образованием, огромным опытом руководящей работы, Андрей Дмитриевич знал толк и понимал тонкости политработы среди войск и населения противника. Этим тонкостям он учил и подчиненных. Характерно, что на служебных совещаниях, связанных с подготовкой к новому наступлению, 294 офицера внесли предложения, как лучше использовать оружие спецпропаганды в предстоящих боях. Эти предложения политуправление взяло на учет и обобщило, по ним были приняты соответствующие решения. Для начальника политуправления не существовало мелочей. Ему было важно, чтобы в полной боевой готовности находились все 10 мощных и все 47 окопных громкоговорящих установок, даже те из них, которых теперь не было под рукой – они вели агитпередачи в городах и селах освобожденной части Польши; чтобы походные типографии могли выпускать издания на немецком и польском языках; чтобы загодя, впрок, был заготовлен запас листовок, проекты ультиматумов и приказов командующего фронтом на случай окружения вражеских войск, программы агитпередач; чтобы были подготовлены антифашисты, парламентеры и агитаторы для перехода в нужный момент через линию фронта...

Такая готовность к предстоящим боям, несомненно, была и заслугой начальника отдела М. Д. Забаштанского, начальника РИО капитана В. Г. Мулина, сотрудницы отдела старшего лейтенанта Н. М. Макаровой, которая начинала службу у нас, в седьмом отделе ГлавПУ РККА, и где ее с благодарностью вспоминали, С. В. Непочеловича – боевого пропагандиста, прошедшего путь от диктора "звуковки" в боях под Юхновом, где он получил первую награду – орден Красной Звезды, до старшего инструктора седьмого отдела политуправления фронта.

Из начальников армейских отделений спецпропаганды хотелось бы назвать майора Н. И. Мельникова, много сделавшего для подготовки к операции. Кстати, Николая Ивановича я знал с 1941 года. Помнится, еще до войны рекомендовал его на политработу в седьмой отдел политуправления Ленинградского военного округа. "Крестник" оказался на славу, и только нежелание армейского командования расстаться со столь ценным спецпропагандистом не позволяло выдвинуть его на более высокий пост. Не скрою, я очень был рад услышать о нем как об энергичном и инициативном руководителе от командующего 65-й армией генерал-лейтенанта П. И. Батова и от члена Военного совета генерал-майора Н. А. Радецкого.

Срок нашей командировки истекал. Оставалось подвести итоги, скоординировать работу спецпропагандистов всех трех фронтов. И вот в Люблине собрались начальники отделов спецпропаганды политуправлений, начальники РИО и антифашистских школ, начальники отделений по работе среди населения и редакторы фронтовых газет, издававшихся на польском языке. Мы проинформировали участников совещания о результатах проверки, при этом не только говорили о недостатках, но и постарались, насколько это было возможно, раскрыть положительный опыт ведения спецпропаганды. Главное внимание, естественно, обращалось на повышение ее эффективности.

В политработе среди войск противника основные усилия сосредоточивались на том, чтобы рассеивать у немецких солдат и офицеров иллюзии относительно неприступности их Восточного оборонительного вала, "грозного фольксштурма" и "убийственного нового чудо-оружия", показывать на примерах, фактах и цифрах, как в ходе боев и сражений рушатся эти "валы" и "крепости", подсказывать немцам единственно возможный для них выход: прекращать сопротивление, сдаваться в плен, капитулировать. Пропаганду, связанную с непосредственным обеспечением боевой деятельности войск, рекомендовалось увязывать с разоблачением нацизма и гитлеризма. Как и прежде, политорганы должны были оказывать всемерную помощь и содействие антифашистской пропаганде, которую развернули в немецких войсках представители и уполномоченные НКСГ и СНО и их многочисленный актив из пленных. Мы высказали советы и рекомендации по работе среди местного населения. Теперь, когда Красная Армия стояла на подступах к Германии, эта проблема приобретала особое значение. Она, эта проблема, волновала всех командиров, политработников и конечно же спецпропагандистов. Вот почему они с благодарностью встретили наши советы, а также сообщение о том, что в Москве открылись трехмесячные курсы переподготовки пропагандистов для ведения этой специфической политработы.