Текст книги "Дело всей России"

Автор книги: Михаил Кочнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

4

Волоча раздробленную ногу, Маккавейка затемно приковылял на подворье к Муравьевым, которые уже знали о несчастье, случившемся со стариком и его внуком. Муравьева послала на поиски пропавшего мальчика нескольких слуг и просила узнать, не содержатся ли где в полиции старый да малый.

Приходу Маккавейки все в доме обрадовались, огорчало только отсутствие старика, неведомо где запропавшего.

Послали за лекарем в соседний дом. Лекарь осмотрел ногу; перевязал ее в лубки и сказал, что пострадавшему придется полежать недель шесть.

Маккавейку уложили во флигеле, где жила домашняя прислуга. Его накормили, обласкали, успокоили обещанием скоро вылечить. Но мальчика сейчас больше всего пугало исчезновение деда. Он видел, как полицейские били его палками, и потому боялся, что деда уже нет в живых.

– Найдется твой дед, – успокаивала Екатерина Федоровна. – Такого не бывает, чтобы полицейские забили до смерти. Поди, заблудился в городе, народу много было.

– А вдруг не найдется?.. – тосковал Маккавейка, и на глаза его набегали слезы.

Вечером в гостиной Муравьевой не слышалось похвал царю. В память каждому он врезался бешено преследующим двух растерявшихся людей. Эта выходка вызвала бесконечные толки по всей столице, не только в салонах, но и в мастерских. Никто не понимал, для чего нужно было упоенному славой и величием самодержцу скакать галопом за каким-то обезумевшим от страха, незадачливым мужиком.

– Это можно объяснить лишь тем, что царь не сумел удержать жеребца, – проговорил Якушкин, может быть острее других принявший к сердцу столь неприличное для императора происшествие.

– Жеребец был взнуздан, и не будем с головы царя валить на здоровую голову жеребца, – сказал Сергей Муравьев-Апостол.

После вечернего чая молодежь дружно принялась упрекать Ивана Матвеевича за то, что своими пылко написанными «Письмами» он может посеять вредную сумятицу в умах многих, кто не любит трудиться и не желает ничему учиться всерьез. Такие лентяи и нелюбознательные недоросли из дворян найдут оправдание своей лени в его призывах повернуться спиной ко всему европейскому, в особенности же к французскому. Иван Матвеевич выслушал своих критиков и рассмеялся.

– Где же вы это вычитали в моих «Письмах» хвалы невежеству и оправдание новоявленных Скотининых и Митрофанушек? Нельзя развить ни воображение, ни эстетические вкусы без изучения всемирной литературы. Я призываю лишь к одному: пора нам снять с носа французские очки и научиться на все в мире смотреть через свои стекла, так как они у нас нисколько не хуже чьих-либо. Я неоднократно говорил и не перестану говорить о прелести и важности углубленного изучения Лессинга, Шиллера, Данте, Тассо, Альфьери, Сервантеса, Шеридана, я не перестану восторгаться Шекспиром. Я всегда воздавал и воздам должное народу, давшему миру Лафонтена, но я глубоко буду презирать того русского, который, почитая Лафонтена, унизит заслуженное величие нашего гениального Ивана Крылова! – с каждым словом Иван Матвеевич по-молодому возгорался полемическим жаром. – Отличное знание всех европейских языков необходимо для каждого, кто хочет получить право быть ценителем искусства – с Клопштоком, Альфьери, Касти и многими другими. Я далек от мысли унизить кого-либо, но и свое, русское, родное, никому не дам обидеть и унизить. Без знания европейских языков нечего и браться за изучение западной литературы, как без знания русского языка всякое суждение об истории России, характере ее народа, об ее искусстве будет приблизительным, поверхностным, неточным. Спросите нашего Воронихина, постиг бы он величие храма святого Петра в Риме по одним рисункам и моделям? Спросите нашего Егорова, познал ли бы он Рафаэля из Джиордановых списков?

Примеры, приводимые им, были неоспоримы.

– Так точно и в общей литературе, молодые люди. Если хотите иметь основательное понятие о свойствах, преимуществах и недостатках народов, наиболее в письменах отличившихся, так сперва поучитесь их языкам; прочитайте Данте на итальянском, Сервантеса на испанском, Шекспира на английском, Шиллера на немецком! И не пускайтесь в критику иностранных литератур, смотря на них только через французские стекла. Поэзия – язык богов! Учитесь извлекать величайшее наслаждение из божественного звучания!

Лицо Ивана Матвеевича озарилось вдохновением, и он начал наизусть читать картины из Данте.

Итальянская благозвучная речь, лаская ухо, плавно лилась из его уст, по-итальянски он говорил так же легко и свободно, как и по-русски. С итальянского чтец артистически перешел на испанский; отрывки из бессмертного творения Сервантеса помнил он так же превосходно, как и поэму Данте. Молодежь в благоговении смолкла перед человеком, поразившим всех своими познаниями. Потом он прочитал большие куски из Шекспира на английском и из Шиллера на немецком.

– Ничто так не открывает перед нами душу другого народа, как знание языка! – прервав чтение, проговорил Иван Матвеевич. – Великие языки породили и великих мастеров, таких, как Эсхил – царь всех первоклассных трагиков! Но он упоителен лишь тогда, когда его слышишь на божественном языке Гомера! – И тотчас Иван Матвеевич прочитал на греческом монолог Прометея, прикованного к скале разгневанным Зевсом, а затем прочитал свой перевод монолога на русский. – Вот у кого всем нам надо учиться любить людей и служить им бескорыстно до последнего дыхания – у бессмертного Прометея, что дерзнул принесть с неба страдающим людям божественный огонь! Я не знаю более совершенного художественного образа, чем Прометей! Он пережил тысячелетия и остался первозданно молод! И никогда не забудет о нем человечество! – кончив чтение, заключил Иван Матвеевич.

Монолог Прометея произвел на всех ошеломляющее впечатление, в душу каждому повеяло героической Элладой, полной земных и небесных чудес.

– За ваш превосходный перевод Эсхила русские читатели премного благодарны вам, Иван Матвеевич, – сказал Якушкин. – Но хотел бы я знать, что больше всего привлекло вас, как переводчика, в этом трагике?

– Привлекла его главная идея, – не задумываясь, отвечал Иван Матвеевич. – Сила и глубина идеи определяют и мощь таланта! Я нахожу, что главной идеей Эсхила было показать согражданам борьбу сильной души, возвышенной и просветленной рассудком здравым, умом независимым и спокойным, против мрачного деспотизма. Чтобы выразить свою идею, Эсхил прибегает к картинам, рисующим ряд противоположностей между действующими лицами и величайшим героем-мучеником.

– В чем же заключены эти противоположности? – спросил Александр Муравьев.

– Первую яркую противоположность мы видим в сцене объяснения Прометея с подлыми и отвратительными прислужниками тирании. Верно, прислужники эти подлы не в одинакой мере. Менее подлый из них Вулкан не одобряет того, что ему повелено исполнить. Он даже сокрушенно вздыхает, однако натура рабская и в нем берет свое, и он, подобно остальным прислужникам тирании, повинуется, потому что он низок, труслив, раболепен, одним словом – раб... А всякий раб соединяет в себе все низкое и подлое...

Сергей не сводил глаз с увлекшегося отца и нынче, как никогда до этого, был доволен им. Отцовские слова были убедительными, потому что в них звучала истинно гражданская озабоченность.

– Что самое величественное считаете вы в Прометее? – спросил Никита.

– Самым величественным в трагедии является тот выход Прометея, где наш непреклонный герой не хочет удостоить ни словом и ни полусловом жалких слуг Тирана – ни тех, кто его, Прометея, жалеет, ни тех, кто злорадствует над его несчастьем, которое несравненно выше ничтожного счастья рабов. Несгибаемый Прометей не произносит ни слова, и лишь тогда размыкаются его уста, когда он остается один. Упоительная сцена.

Никита распорядился наполнить бокалы шампанским и, тряхнув копною волос, провозгласил:

– За великого гуманиста всех времен и всех народов, чей могучий поэтический образ с высокой скалы обозревает все века и народы, и за тех, кто великие заветы Прометея делает достоянием каждого ныне сущего языка!

Бокалы с искристой, играющей в хрустале влагой сдвинулись, зазвенели.

– Флигель-адъютант от его величества! – доложил лакей.

Муравьева вышла в переднюю. Вскоре она вернулась с двумя конвертами, доставленными из дворцовой канцелярии. Один был адресован ей, а другой – Ивану Матвеевичу Муравьеву-Апостолу. Вскрыли конверты. В них были пригласительные билеты на дворцовый бал, каждый билет на две персоны.

– Вспомнили все ж таки своего бывшего дядьку и великие князья, и сам благословенный, – засмеялась Екатерина Муравьева. – Ну что ж, придется запасаться масками...

Иван Матвеевич, держа в руке пригласительный билет, стал рассказывать обступившей его молодежи о том, как он был с детства записан, по обычаям того времени, в Измайловский полк, как учился в немецком пансионе, как начинал свое служебное поприще в Петербурге под началом генерала Брюса, затем – в Коллегии иностранных дел, как одно время заведовал каналом в Шлиссельбурге...

– Жизнь текла размеренно-ровно, скучная и малоинтересная служба не сулила ничего волнующего, – говорил Иван Матвеевич. – И вдруг все изменилось. В 1792 году призывают меня ко двору и определяют «кавалером» при великих князьях. Императрица проявила необыкновенное внимание к моим литературным опытам, как переводческим, так и собственным. За перевод комедии Шеридана «Школа злословия» – я был удостоен перстня с бриллиантом. Ни с того ни с сего пригодились двору и мое образование, дополненное самообразованием, и мое знание иностранных языков и древних и новых литератур, и мои светские манеры.

– Возможно, государь снова задумывает возвратить на государственную службу достойных и хорошо показавших себя людей, – вновь обретая радужное настроение, сказал Якушкин.

– И Державин в своем письме высказывает такие же надежды, – согласился Иван Матвеевич. – Ну что ж, поживем – увидим. Не будем самообольщаться, но и горевать подождем. Надо слугу за новыми лаковыми башмаками посылать к сапожнику. Или лучше в сапогах? Что во дворце в моде? – обратился он к молодежи.

– Государь предпочитает узкие белые панталоны и высокие черные сапоги с кисточкой и тупыми фигурными носками, – отвечал Трубецкой.

Приглашение на бал как будто опровергало встревожившие Ивана Матвеевича слухи об охлаждении к нему государя.

5

Матвей Иванович приехал на бал во дворец вместе с двумя старшими сыновьями. Пригласительные билеты для них раздобыла энергичная Екатерина Муравьева через свою давнишнюю подругу княгиню Мадатову. Приглашенные съезжались дружно, площадь перед дворцом была запружена каретами и дрожками. Дворцовые лакеи и камердинеры носились по коридорам и лестницам, зажигали свечи в настенных светильниках и люстрах. Хрусталь гранением своим множил огни, создавая праздничный блеск.

На парадной, белого мрамора, лестнице, покрытой ковровой дорожкой, догнал Муравьевых-Апостолов генерал-адъютант Потемкин. Он поздравил Ивана Матвеевича с приездом в столицу и счел своим долгом поблагодарить отца за сыновей, снискавших не только уважение, но и любовь к себе всего Семеновского полка. Иван Матвеевич до того был растроган этой приятной отцовскому сердцу похвалой, что не нашел и слов для ответа. Крепко пожимая руку молодцеватого генерал-адъютанта, проговорил:

– Рад... Весьма польщен... Нет выше награды для отца – дети, готовые все отдать... на благо любезного отечества... Льстить не умею... Но скажу: каков начальник, таковы и его подчиненные!

Потемкин взял по-дружески под руку Ивана Матвеевича, и так они вошли в блещущий огнями зал. Вдоль стен толпились приглашенные. Многие из придворной знати приехали целыми семьями. Здесь все перемешалось: мундиры и фраки, башмаки и сапоги со шпорами и подшпорниками, молодые и старые, герои Бородина и придворные шаркуны, французский язык с русским, благородство с подлостью, красота и совершенство с уродством и безвкусицей.

Муравьевы-Апостолы там и сям видели знакомых. Многие из знатных персон спешили поздороваться с Иваном Матвеевичем, давно известным своими трудами всей образованной столице. Его хорошо знали как члена Российской академии, члена Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. Первым к нему подошел сенатор и президент Академии художеств Оленин и сразу пустился рассказывать веселые анекдоты о своем помощнике Лабзине. Затем пожали руку Ивану Матвеевичу вместе подошедшие историограф и поэт Карамзин и граф Строганов. В салонах у этих людей Иван Матвеевич всегда бывал желанным гостем.

Зал был наполнен щеголями и модницами всех возрастов. Однако музыка еще не гремела, ожидали появления царской семьи. Все часто обращали взоры к высоким дверям, ведущим во внутренние покои.

Иван Матвеевич начал было рассказывать о необыкновенном мужике, что сам себе отрубил руку, не желая попасть в услужение неприятелю, но тут высокие двери открылись, и в залу вошел великий князь Николай Павлович. Солдатски-четкий шаг, гвардейский рост и подчеркнутая стройность делали его картинно красивым, и дамы не сводили с него глаз. Продолговатое чистое лицо великого князя выглядело на редкость свежим – чувствовалось, что он отличается завидным здоровьем. Его широкая грудь дышала ровно и спокойно; быстрый, проницательный взгляд холодных, строгих глаз таил в себе неизъяснимую привлекательность – глаза как бы сами говорили, что строгость является от рождения неотъемлемым, постоянным свойством его натуры. Высокий, открытый, слегка покатый лоб и характерный римский нос, небольшой рот, плотная складка не слишком пухлых губ, энергичный подбородок выдавали породистость. В жестах и движениях – легких, свободных, ловких – не замечалось и тени надменности, чопорности, стремления показаться важным, выше всех стоящим; он был прост и естествен – ни нарочитой медлительности, ни наигранной торопливости; он повсюду и при разных обстоятельствах оставался самим собой, и это качество заставляло многих, отнюдь не шаркунов и льстецов, почтительно относиться к его державной строгости.

Великосветские львицы благоговели и таяли перед ним. На всех балах, маскарадах, гуляниях, раутах, фейерверках, скачках, смотрах, парадах, учениях, на богослужениях в придворной церкви, в театре, – словом, всюду, где бы он ни появлялся, – внимание и взор дам были отданы ему. И не как великому князю, а как красивому, сильному мужчине, который, по общему признанию аристократок – ценителей мужской красоты, своими физическими совершенствами превосходил всех прочих офицеров гвардии и армии.

Он обладал звонким, сильным и приятным, близким к тенору, голосом, натренированным на смотрах и маршировках, когда приходится часто и много кричать на нерадивых и тупых командиров. А уж прикрикнуть он любил и умел и знал, как одним словом сразить любого, кто ему не приглянулся или провинился перед ним. В спокойном состоянии речь его лилась размеренно, ровно, но при малейшем раздражении или обиде он начинал частить, переходил на скороговорку.

Он взял под руку только что вошедшего в залу грузного генерала Васильчикова и пошел с ним вдоль зала, что-то рассказывая и рубя ладонью воздух перед собой. Васильчиков лишь кивал головой в знак согласия. Минут через пять он покинул Васильчикова и в ответ на поклон Потемкина и Муравьева-Апостола подошел к ним. Поздоровался со всеми за руку, обменялся несколькими ничего не значащими словами и вдруг, по излюбленной привычке, взял Ивана Матвеевича за пуговицу фрака и, крутя ее, словно хотел оторвать вместе с сукном, стал ему выговаривать, на что едва ли имел право:

– Вы были посланы его величеством как наш посланник следить за всяким шагом Наполеона, но вы плохо оправдали возложенные на вас государем надежды... Ваша беспечность и ошибки обошлись России слишком дорого...

Это было сказано без всяких доказательств и к тому же в присутствии сыновей; всей семье было нанесено жесточайшее оскорбление. Иван Матвеевич, редко терявшийся в самых хитроумных дипломатических схватках, сейчас не знал, чем и как защитить свою и сыновей своих честь. Со лба его градом покатился холодный пот, будто с ним случился удар. Матвей стиснул кулаки и окостенел. Сергей на холодный, взыскательный взгляд великого князя отвечал взглядом еще более холодным и взыскательным. А Николай Павлович, продолжая выкручивать пуговку на чужом фраке, довершил удар:

– Проиграв Наполеону дипломатическую битву, вы решили обстрелять его из-за спины армии из разнокалиберных пушек «Сына отечества». Читал. Не умеете ни наводить, ни стрелять...

Сергей сжал в комок белую перчатку, чтобы бросить се к ногам Николая Павловича и тем самым поднять неслыханный скандал, каким явился бы вызов на дуэль великого князя на глазах у всего общества.

Отец, не помня себя от обиды и возмущения, все же успел схватить пылкого сына за руку. И тут вмешался генерал-адъютант Потемкин:

– Ваше высочество, ваши замечания лучше всего изложить на очередном заседании Добровольного общества любителей словесности, а не в этом зале, где хозяевами должен соблюдаться долг гостеприимства. Все мы – ваши гости. К тому же этот разговор ведется в тонах неприличных и в присутствии лучших офицеров моего полка, ратные подвиги которого отмечены Георгиевскими знаменами. Под этими знаменами отлично служат два сына Ивана Матвеевича. Они перед вами...

Николай Павлович перевел ледяной взгляд на Потемкина, ничего ему не ответил, но пуговицы из руки не выпустил и продолжал:

– Обстреливая Наполеона пыжами, вы, однако, ударили картечами по своим соотечественникам... Вы – Муравьев-Апостол, русский дипломат, сочинитель, именующий себя патриотом...

– Ваше высочество, я вынужден потребовать от вас доказательств, – с трудом сдерживая себя от слов и выражений более резких, почти в исступлении заговорил Иван Матвеевич. – Вы повторяете измышления гнусной клеветы моих завистников...

– Вы всех наших соотечественников назвали рабами... Кому в угоду вы это делаете? – повысил голос до державного звучания Николай Павлович.

– Я в моих «Письмах», ваше высочество, говорил о нашем русском народе совершенно противоположное! Совершенно! Я говорил и говорить не устану: народ, наделенный драгоценнейшими дарами природы, наиспособнейший ко всем успехам ума, с сильною душою, с пылким воображением... И мне кажется диковинным, чудовищным такое небрежение нами ко всему русскому. Меня возмущает до глубин души рабское пристрастие русских ко всему иноземному. И в этом смысле среди русских действительно много рабов! А рабство и истинное просвещение несовместимы. Раб забывает всякое самолюбие. Раб забывает национальную гордость. Раб не может усмотреть теснейшие связи между национальной гордостью и языком, на котором мы говорим. Мы предпочли плохой французский язык родному. Заимствование языка неизбежно приводит к заимствованию чужих мыслей, а нам нужны собственные мысли, а не занятые. При употреблении родного языка составился бы язык раз мышления и умствования, то есть язык книжный, которого у нас до сих пор еще нет, да и быть не может...

– Почему же?

– Потому что сколько бы академии ни потели над словарями и грамматиками, проза чистая, логическая не составится, доколе она сперва не обживется в обществах, образованных вежливостью и просвещением. Язык разговорный к языку книжному относится так же, как рисование к живописи, – повторял Иван Матвеевич свои мысли из «Писем». – Не будет первого, не будет никогда и последнего. Вес и значение словам дает употребление, а не определение академиков... Все эти толстые словари я называю арсеналами, хранилищами древних и новых оружий, развешанных по стенам и систематизированных. С первого взгляда сие хранилище кажется сокровищем необъятным. Но попробуй вооружиться этими сокровищами! Не знаешь, за что и как приняться, потому что оружие знакомо тебе только по одной надписи, а по ручному употреблению оно не опробовано никем...

Иван Матвеевич резко отшатнулся так, что пуговица чуть не осталась в руках у великого князя.

Николай Павлович слегка кивнул головой и пошел прочь.

Матвей было рванулся следом, но его придержал за руку генерал-адъютант Потемкин:

– Матвей, опомнись! Я вижу, что ты намереваешься сделать... Не здесь... И не сегодня... И ты, Сергей, тоже... Для меня суждения сего недоучки решительно не имеют никакой цены. И государь никогда не пользуется его оценками и суждениями. И в том для всех нас большое счастье. Я уверен, что государь не разделяет сумасбродных мыслей своего неотесанного братца...

Оленин, набравший в рот воды, во время схватки великого князя с автором «Писем» сгорал от стыда за царского брата.

У Ивана Матвеевича шла кругом голова, ему хотелось скорее покинуть бал, но Потемкин с Олениным уговорили его не делать этого – демонстративный отъезд из дворца до появления государя истолкуют превратно, и одно несчастье потянет за собою другое. Муравьевы-Апостолы остались.

Грянула духовая музыка. Двери медленно растворились на обе стороны, появились царь в вечернем фраке и царица Елизавета в бальном платье из шелковой кисеи. На плечах у нее был газовый шарф. Царь, высокого роста и пропорционально тучный, поддерживал царицу под локоток. За ними, шагах в трех сзади, шла чопорная старая царица Мария Федоровна. На ней было длинное вечернее платье янтарного цвета со светло-синей отделкой и с коротким рукавом буфами. Поверх него на ней было еще распашное платье без рукавов, оно стлалось длинным шлейфом. Края лифа окаймлены широким белым рюшем, образующим воротник «Мария Стюарт». Голову увенчивала голубая шляпка с узкими полями, руки до локтей обтягивали белые перчатки, также обшитые рюшем. По одну руку от царицы шла княгиня Анна Павловна, по другую – великий князь Константин Павлович. О нем говорили, что он строгостью хочет перещеголять брата Николая, но, как и Николай, часто не отличает строгость от грубости.

Старая царица улыбалась, но лицо ее от этого не становилось добрей и привлекательней. Сзади нее шел личный секретарь Хилков со своей невзрачной и ничем не приметной женой.

Царь станцевал контрданс и к концу танца почувствовал одышку, чего за собой раньше не замечал. Потирая раскрасневшуюся плешь и вспотевшее лицо надушенным платком, он думал о том, как бы поскорее и поприличнее удалиться отсюда, где сотни глаз наблюдали за каждым его вольным или невольным движением. Это чрезмерное внимание когда-то его радовало, приносило неизъяснимое наслаждение, а теперь оно тяготило, раздражало, лишало возможности настоящего отдыха. Оно заставляло постоянно помнить, кто ты есть и какие тяготы возложены на тебя твоим исключительным положением. Начинало сказываться перенасыщение почестями и восхвалениями.

Царь поднес к близоруким глазам лорнет в золотой оправе, обвел рассеянным взглядом танцующих, разговаривающих, наблюдающих за молодыми парами, мчащимися в бурной мазурке. Сергею Муравьеву-Апостолу показалось, что царь сквозь лорнет посмотрел именно на его отца и задержал свое внимание на нем дольше, чем на ком-либо другом.

– Отец, я сейчас дерзну подойти к государю и скажу ему о всей бестактности великого князя, с тем чтобы государь понудил его извиниться перед тобой, – пылко сказал Сергей. – Я не могу считать исчерпанным твое объяснение с грубияном...

– Иди, Сергей! И я вместе с тобой! – вызвался Матвей.

– Прошу не делать этого... – воспротивился отец.

– Все, что касается чести нашего отца, не может быть для нас безразлично! – настаивал Сергей. – Оскорбив тебя, он оскорбил и нас...

– Сергей, образумься...

Но Сергей, держась ближе к толпящимся вдоль стены, чтобы не затеряться среди крутящихся в танце, уже пробивался в тот конец длинной залы, где среди свитских генерал-адъютантов и их жен стояли царь и царица. За Сергеем последовал его брат Матвей. Иван Матвеевич вынужден был ринуться за сыновьями, чтобы помешать им исполнить опасный замысел.

В эту минуту царь, сдав царицу на попечение князя Петра Волконского и генерал-майора Сергея Волконского, поклонившись, удалился через те же высокие двери, через которые и входил.

Иван Матвеевич с облегчением вздохнул.