Текст книги "Дело всей России"

Автор книги: Михаил Кочнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)

– Господа, если правда все то, что написано в жалобе мастеровых, то мы с вами являемся свидетелями воцарения самого лютого рабства и бесчеловечия на наших заводах и фабриках! – воскликнул Милорадович. – И это, господа, на казенном заводе... Можно себе вообразить, что же творится на частных, на партикулярных фабриках и заводах? Полнейший произвол, беззаконие! Исполняя волю и желание нашего государя, мы должны осудить заводское рабство и встать на защиту справедливых в своих жалобах мастеровых людей!

– Истинны ваши слова, граф, должно осудить живодеров, – поддержал Кочубей. Остальные молчали.

Заговорил председательствующий:

– И еще на утверждение комитета выносится постановление комиссии военного суда о беглом бродяге Антоне Дурницыне, назвавшемся экономическим крестьянином. Комиссия военного суда нашла в оном беспачпортном Дурницыне все признаки бездомного бродяги и отклонила как недостойную внимания выдумку подсудимого, о том, что он якобы пришел в Петербург в надежде полакомиться быком жареным и чаркой дарственной водки в связи с великой победой над Бонапартом. Сие желание бездомного Дурницына было основано на нелепом воспоминании дня бракосочетания ныне царствующего государя императора, когда для простолюдья перед дворцом был действительно выставлен жареный бык и бочки с вином. Суд нашел, что между днем бракосочетания его величества и победой над Бонапартом не может ничего быть общего и сама мысль о таком сравнении уже является преступлением и подлежит строгому наказанию. Суд приговорил бездомного Антона Дурницына вместе мастеровыми ослушниками к ссылке навечно на галеры...

Милорадович вдруг громко расхохотался, откинувшись на спинку кресла. Присутствующие от удивления совершенно остолбенели и некоторое время таращили на него глаза, ничего не понимая. Князь Голицын, «серый мужичок», мелко перекрестил себе живот. Аракчеев пожевал губами, но не двинул ни рукой, ни ногой.

– Да ведь это анекдот, господа министры, чистый анекдот! – отсмеявшись и вытирая глаза надушенным батистовым платочком, проговорил Милорадович. – Вот позабавится солнышко ясное, государь наш, как расскажу я ему, какие пули отливает безмозглая комиссия военного суда, какие бессмысленные приговоры сует на утверждение Комитета министров!..

– Помилуйте, граф, я не понимаю вашего... прошу объясниться, – пролепетал пришедший наконец в себя председательствующий.

– Изволь, душа моя. Известно ли вам, господа, что сей Антон Дурницын об одной руке? Попавши ко французам в двенадцатом году, руки он сам себя лишил, дабы не служить извергу рода человеческого Бонапарте. А мы сего однорукого патриота – на галеры! Что это, коли не азиатчина?

– Да откуда ж, извольте узнать, Михайла Андреич, известно вам про Дурницына? – недоумевал председательствующий.

– На то мы и слуги государевы, чтобы знать все, что в отечестве нашем деется, – отрезал Милорадович и из-за обшлага мундира достал сложенную вчетверо бумагу. – Вот прошение известной всем нам Екатерины Федоровны Муравьевой, без малого полтора года пролежавшее в полицейских шкапах. Госпожа Муравьева сообщает, что в день возвращения в столицу во главе войска нашего государя пропал тверской ее вотчины однорукий крестьянин Антон Семенов Дурницын, в случившейся тогда сутолоке взятый полицией под стражу. По словам его внука, бывшего с ним, из толпы вытолкнули их на проезжую часть, тут его и сцапали. Полтора года мытарили ни за что, ни про что, а теперь – на галеры... Не слишком ли легко, господа, распоряжаемся мы животом подданных всемилостивейшего государя нашего? Россия, я чаю, не наша с вами вотчина, а государство, к величию и славе благословенным нашим монархом приведенное...

Дело Антона Дурницына, полагаю, следует вернуть в комиссию военного суда с резолюцией Комитета министров о скорейшем возвращении сего крестьянина его законной владелице, присовокупив ее прошение, – Милорадович передал прошение Муравьевой председательствующему и, откинувшись на кресле, коротко хохотнул: – А государя я сим анекдотцем потешу, право, потешу...

Слова эти вывели Аракчеева из состояния окаменелости. Он пошевелился в кресле, крякнул и, медленно поднявшись, объявил:

– Государь император, опробовав мнение комитета о примерном наказании ослушников-мастеровых, повелеть соизволил вместо указанного в приговоре военного суда наказания каждого прогнать шпицрутенами сквозь тысячу человек и после сослать на Иркутскую суконную фабрику в рабочие... А крестьянина Антона Дурницына... – Аракчеев глухо прокашлялся, словно слова вдруг застряли у него в глотке... – понеже выявились истинные обстоятельства по его делу, примерно наказать плетьми за дерзостный обман и отослать оного на двор к госпоже его Муравьевой на ее усмотрение.

Сказав это, Аракчеев склонился над журналом Комитета министров и поставил свою подпись.

...В этот день Николай Тургенев, вернувшись домой со службы, сделал в своем дневнике запись о графе Милорадовиче, назвав его единственным из сильных мира сего, кто всей душой ненавидит рабство и готов бороться с ним.

Миновав ветхие деревянные домишки петербургской окраины, Московская дорога долго петляла по болотистой равнине. Потом местность начинала повышаться, земля становилась суше. Когда, звеня поддужными колокольцами, пролетала тройка, вставала валом за нею седая пыль и медленно оседала на придорожную траву. По обочине дороги с котомкой за плечами бодро шагал старик Антон. Позади остался суровый Петербург, впереди бугрились, насколько хватало глаз, зеленые холмы с рощами и перелесками, и от ощущения вольного простора даже воспоминания о полицейских плетях, от которых у Антона еще почесывалась спина, потеряли свою остроту. Спокойно было на душе. От барыни Екатерины Федоровны узнал Антон, что с внуком его Маккавейкой беды большой не случилось. Ногу помяло конским копытом, прихрамывает маленько, но жив остался, слава богу, еще позапрошлой зимой с порожним барским обозом отправили его домой. При содействии Екатерины Федоровны повидался старик Дурницын и с сыном Иваном, солдатом Семеновского полка. Ничего, исправно служит Иван и живет, знать, неплохо – рубль серебром дал на дорогу. Теперь все мытарства позади, теперь калачом его не заманишь в Петербург на царское угощение. Видно, царь да бояре, что лошади в паре – под которую не сунься – затопчут. Одна теперь дороженька – на родимую сторону. А там, поди-ка, и в живых его давно не числят... Придет, порасскажет, как в Петербурге с нашим братом крестьянином православным распоряжаются... Да и не только с крестьянином... Взять мастеровых парусинщиков... Тоже помытарила ребят жизнь-удавка...

Дорога взбежала на вершину холма. Остановился Антон, посмотрел назад. На горизонте, притушенный дымкой летнего дня, золотисто поблескивал шпиль Петропавловской крепости. Далекие крыши слились, образуя как бы панцирь сказочного дракона. Пастью приник дракон к Финскому заливу, а хвост исчезал в сиреневой мгле где-то в стороне Ладожского озера. Постоял Антон, перекрестился на восток, вздохнул и зашагал по обочине дороги в полуденную сторону.

10

На высоком живописном берегу полноводного Северского Донца привольно раскинулась утонувшая в тени садов слобода Белогорье.

Вековые клены и липы обступили белокаменный, с колоннами дом острогожского дворянина-домоседа Михаила Тевяшова. Вот уже много лет не выезжал Тевяшов не только в Петербург, но и в Воронеж. Жизнь в деревне не тяготила отставного, екатерининских времен, майора. В нескончаемых заботах по хозяйству проходили дни его. Одно только тревожило дружную чету Тевяшовых: подрастали две дочки, надо было подумать об их будущем. Наступала пора вывозить дочерей в свет, подбирать приличную партию.

Перед белым домом с колоннами зеленела просторная лужайка, с двух сторон охваченная старинным садом, на ней пламенели клумбы с розами, маками, георгинами. Пространство под старым могучим дубом, что взметнул свою темно-зеленую голову выше дворянского особняка, дети облюбовали для своих игр. Здесь сестры Тевяшовы нередко вместе с дворовыми подружками играли, пели песни, водили хороводы.

Сегодня игрища начались сразу после завтрака. Цепочка девочек, взявшись за руки, с песней приближалась к другой такой же цепочке, что стояла спокойно шагах в десяти напротив:

 
– Бояре, а мы к вам пришли!
Молодые, а мы к вам пришли!
 

Первая цепочка, держась за руки, отступала, вторая, так же взявшись за руки, сопровождала ее отступление песней:

 
– Бояре, вы зачем пришли?
Молодые, вы зачем пришли?
 

Вторая цепочка отступала, а первая снова наступала и песней отвечала первой:

 
– Бояре, мы невесту выбирать,
Молодые, мы невесту выбирать!
 

И так цепочки поющих то сходились, то расходились.

 
– Бояре, а какая вам мила?
Молодые, а какая вам мила?
 

«Бояре – женихи и сваты» чаще всего перетягивали на свою сторону Наташу Тевяшову, чем явно были недовольны ее младшая сестра Настя и подруга Верочка. Верочка даже хлестала хворостиной дворовых и крестьянских девчонок и мальчишек за то, что привязались сватать все одну и ту же невесту.

На балкон, с которого хорошо обозревалась солнечная лужайка, вышли отставной майор Тевяшов с супругой. На нем был домашний байковый халат, на голове чепец, на ногах шлепанцы.

– Родионовна, не возвращал сосед «Московские ведомости»? – крикнул няне с балкона Тевяшов.

– Не возвращал, батюшка Михайла Андреевич, не возвращал...

– Уж больше месяца, как увез! Не послать ли к нему человека? Где Артем?

– Чаю, батюшка, в бурмистерской. Где ж ему быть? Там от солнышка прячется. Только, батюшка, что зря гонять такую даль? «Ведомости», может статься, как тот раз, у Бедряги взял Хрящов, у Хрящова – Проскуров, у Проскурова – Синегубов, вот и гоняйся по всему Острогожскому уезду за «Ведомостями», – независимо рассуждала Родионовна, с малолетства прислуживавшая Тевяшовым.

– А ты покличь все же Артема!

– Сейчас, батюшка, сейчас покличу.

Родионовна по тропинке через сад пошла за Артемом. А на лужайке продолжалось звонкое «боярское» сватовство.

– Что же мы с тобой, супруг мой любезный, Михайла Андреевич, никуда не ездим, нигде не бываем? – озабоченно заговорила майорша Тевяшова. – Наташа с Настей растут, как трава-мурава. И никакого мы им настоящего дворянского образования не даем. Отец – помещик, отставной майор, больше двадцати лет царице Екатерине верой-правдой служил, а дочки наши с крестьянскими и дворовыми детьми хоровод водят.

– Все это верно, Матрена Михайловна, да с кем водиться в Острогожске? С Бедрягами знаемся... А еще с кем прикажешь? То-то и оно... А до Воронежа не близко – не наездишься, – ответил Тевяшов лениво – видно, такой разговор затевался супругой не впервые.

– Только и занимаемся вареньями да соленьями да богу молимся, а образованием дочерей и не озаботимся, – тужила Матрена Михайловна. – Растут они у нас точно две дикие вербочки на берегу Донца.

– Сам понимаю, Михайловна, пора озаботиться дочерним воспитанием, – покладисто согласился отставной майор. – Вот, бог даст, на зиму из Петербурга через Бедряг выпишу учителя-француза и гувернантку-француженку. Только боюсь, не поедут в такую глушь. Засиделись мы с тобой в Белогорье. Редко выезжаем, то правда твоя. Да уж наши и годы не те. С моим здоровьем ныне не до менуэтов.

– День мой – час мой, а неделя – и весь век, – в тон супругу проговорила Матрена Михайловна.

– А ведь, бывало, как затрубит серебряный рог, как ударят барабаны – все во мне так и закипит. Умел на парадах и смотрах гарцевать майор Тевяшов, умел и в сражение своих солдат водить.

И словно в ответ на слова отставного воина где-то за садом запел воинский рожок, послышался дробный бой барабана. Тевяшов, услышав эти знакомые его сердцу волнующие звуки, удивленно взглянул на супругу и не сдержал улыбки: вот, дескать, матушка, на ловца и зверь бежит...

Веселье на лужайке приостановилось. Сестры Тевяшовы и Верочка, взявшись за руки, первыми побежали к ограде навстречу приближающимся откуда-то издалека звукам трубы и барабана.

Через сад к барскому дому спешил управитель Артем – бородатый, кряжистый казак из здешних старожилов. Остановившись под балконом и сдернув с головы соломенную шляпу, доложил барину:

– Из Мценска идут к нам на Донец шесть взводов конной артиллерии. И все с отличиями! Вокруг Белогорья надлежит батарее быть на размещении.

Тевяшов был человек гостеприимный и хлебосольный и потому радостно встретил такую весть:

– Просим милости! Чаю, офицеры все столичные. С ними и нам будет повадней!

– Вчера запоздно был квартирьер, просил согласия поставить дивизион на размещение среди здешних крестьян и слободских обывателей, – докладывал службистый Артем.

– Кто армии в чем-либо откажет, тот самый последний на свете человек! – объявил с балкона отставной майор. – Размещай без всяких препятствий! С приветом и радушием.

Тевяшов оживился, крикнул с балкона через открытую дверь во внутренние комнаты:

– Дворецкого! Ключника! Экономку! Портного! Обоих поваров и всех поварят!.. – Он поглядел на опустевшую лужайку. – Девочки!! Куда они подевались?

Супруги Тевяшовы сошли в сад. От ограды к ним подбежали девочки и наперебой стали рассказывать, что они там увидели.

– Золото в петлицах, серебряные трубы, кивера с украсой!

Тевяшов со всей семьей вышел за ворота, мимо которых пролегала столбовая дорога. По дороге маршировала конноартиллерийская рота. Командир приказал роте остановиться, сам подошел к Тевяшову, отдал честь ему и его супруге:

– Разрешите представиться! Подполковник Сухозанет Иван Онуфриевич!

– Рады видеть у себя в доме героев Бородина, – отрекомендовавшись, приветливо отвечал Тевяшов. – Вот моя семья: супруга – Матрена Михайловна. Это наши дочки – Наталия и Настасия, их подруга Вера.

Сухозанет поцеловал ручку у госпожи Тевяшовой, затем обратился к хозяину:

– Разрешите представить моих подчиненных господ офицеров конноартиллерийской роты.

Офицеры один за другим подходили к Тевяшову и его жене, а Сухозанет называл каждого по фамилии:

– Косовский...

– Миллер...

– Унгерн-Штенберг-первый...

– Унгерн-Штенберг-второй...

– Гордовский...

– Сливицкий...

– Буксгеведен...

– Штрик...

– Ососков...

– Марков...

– Мейндорф...

Каждый пожимал руку хозяину и целовал хозяйке руку. Наталья, Настасия, Верочка приятно были удивлены появлением таких интересных людей. В семье много говорилось о войне, об армии, о доблести солдат и офицеров, которые находились где-то далеко и увидеть которых не было никакой надежды. И вот вдруг эти герои во всей красоте и простоте своей стоят перед ними. Как тут не закружиться голове, как не влюбиться с первого взгляда в этих нарядно одетых усачей и юношей с бляхами на киверах! Девочки были вне себя от счастья, от встречи, которой не забыть всю жизнь.

– Судя по мундирам с золотыми петлицами на воротниках, по бляхам на киверах за отличия и серебряным трубам, я имею честь принимать героев Красного, Тарутина, Березины, Лейпцига и Кульма? – осведомился Тевяшов.

– Пыль всех дорог России и Европы, от Москвы до Парижа, осела на ступицах колес наших пушек, – витиевато ответил командир. – Мои орлы под командованием графа Чернышева прошли сквозь огонь всех сражений. После возвращения в Россию и по сей день пребываем в движении – были в Гродно, Слониме, Столовичах. В начале пятнадцатого года наша батарея вторично вместе с российскими войсками вступила в пределы Франции, в городе Вертю ждали высочайшего смотру. После смотра на возвратном пути побывали в Вильно, в Мценске, а теперь вот примаршировали к вам в Острогожский уезд.

– Очень вам рады! Очень рады! И надолго прибыли?

– Сие зависит от начальника штаба 1‑й армии.

– Места у нас на Донце и Дону поистине благодатные, но развлечений, признаться, маловато, – завел приличный разговор Тевяшов. – Сидим лето и зиму по своим именьям, словно отшельники по монастырям. А ведь армия скучать не любит, это я по себе знаю.

– Зачем нам монастырская тишина? – усмехнулся Сухозанет. – Музыка и хорошая песня – спутницы победоносного воинства, как говаривает наш квартирьер прапорщик Рылеев. Кстати, почему его не видно?

– Рылеев все еще занят квартирьерскими делами, – ответил Миллер, – заботится о нашем удобстве и приятностях...

Тевяшов пригласил офицеров в беседку над прудом, а сам пошел в дом, чтобы распорядиться об обеде для офицеров и всей роты, что расположилась на привал за оградой обширного сада.

Офицеры не хотели идти в беседку без юных хозяек к несказанной радости последних. Верочка, Наталия, Настасия нарвали диких и садовых цветов и на глазах у самих героев стали плести венки, чтобы наградить каждого витязя, – все они были безупречными витязями в полудетском воображении девочек. В тенистой беседке было шумно и весело, так что важные гуси и болтливые утки, отдыхавшие на берегу пруда, сошли в воду и отплыли на другую сторону.

Друг Рылеева Миллер столкнулся со Штриком и Буксгеведеном, попытавшимся напасть на отсутствующего квартирьера.

– Что за привычка у вас, господа, плохо говорить о людях в их отсутствие? И почему вы всегда недружелюбны к Рылееву?

Буксгеведен медленно, с ленцой ответил:

– Или вы не знаете ветреника Рылеева? Рылеев самый бесполезный и нерадивый офицер в нашей роте.

– Буксгеведен прав! – вмешался Штрик, узколицый, узкоплечий молодой человек. – Никакие увещевания не действуют на Рылеева.

– Чем вы это, Штрик, докажете? Чем? – горячился Миллер, уже дважды вызывавший Штрика на дуэль в результате подобных схваток.

– Я докажу, – явился Буксгеведен на подмогу другу. – Фрунтовую службу Рылеев презирает.

– И гарнизонную ненавидит! – поддакнул Гардовский, которого в роте прозвали застежкой, одинаково годной ко всем ботфортам.

На Гардовского пошел атакой Федор Унгерн-Штенберг:

– Гардовский, постыдитесь! Или вы были глухи и слепы и не видели и не слышали всех стараний Рылеева? В городе Вертю, когда наша батарея готовилась к высочайшему смотру, Рылеев успел составить несколько записок о способах и средствах дальнейшего улучшения всего дела армейской артиллерии. В этих записках он высказал всю правду, на что не всякий генерал отважится.

– А вы их читали? – язвительно спросил Штрик.

– Читал!

– И я читал! Я согласен с моим братом! – заступился за квартирьера Григорий Унгерн-Штенберг. – И не вина Рылеева, что его записки положили под сукно.

В спор вмешался толстяк Косовский:

– Рылеев подрядился на службу к вам, немцам, и потому для него в России все дурно, все надо изменить, а как изменить, того и сам не знает.

– Верно, верно, Косовский! – шумно одобрил Буксгеведен.

– Вместо службы в строю то болеет, то сочиняет какие-то триолеты, – не переставал язвить Штрик.

– А вы, Штрик, знаете, почему он пишет? Потому, что он умнее вас, ему есть что сказать, а вам сказать нечего! – повысил голос Федя Миллер.

– Как раз все наоборот, Миллер, кому есть что сказать, те молчат, а те, кому сказать нечего, те пишут, – отбивался Штрик.

– К вашему сведению, Миллер, все элегии нашего ротного пиита я, не читая, уничтожаю, – надменно сказал Буксгеведен.

– Когда-то варвары уничтожили великий Рим, но они от того не перестали быть варварами, – не сдавался Миллер.

К спорящим подошел Сухозанет, которого Тевяшов успел ознакомить с расположением покоев в двухэтажном городском доме с мезонином и двумя флигелями. Миллер, взволнованный спором, обратился к старшему командиру:

– Скажите, Иван Онуфриевич, когда наша батарея из Виленской губернии выступила в Орловскую и Рылеев был назначен на квартирьера, как он исполнял свои обязанности?

Сухозанет хитро улыбнулся, помедлив, ответил:

– Вы все тому нелицеприятные свидетели.

– Исполнял весьма добросовестно! – враз твердо сказали братья Унгерн-Штенберги.

Неприятели Рылеева промолчали. Один Штрик не унимался:

– Рылеев – скрытный человек. Гордый гений... Ха, ха... Вития! На сочинениях Державина помешался. Хочет быть вторым Державиным... Но слишком высоко метит...

Нежное, как у девушки, лицо Миллера покрылось румянцем, он угрожающе, хотя и без жестов и крика сказал:

– Желая вам добра, господин Штрик, я советую в словах и выражениях впредь быть осторожней, иначе ваше новоселье ознаменуется третьим с вами поединком. А вы, кстати, не в пример Рылееву, стреляете неважнецки как из пушки, так и из пистолета.

Миллер говорил правду – по меткости стрельбы из любого рода оружия никто в роте не мог поспорить с Рылеевым.

– Уж не думает ли Федя Маленький меня запугать?

Штрик встал, выпятив грудь. Поднялся и Миллер. Друг против друга стояли: ни дать ни взять два петуха.

– Прошу прекратить препирательства, господа! – строго прикрикнул Сухозанет. Оба молодых офицера сели на свои места.

– Во избежание подобных столкновений, – сказал Буксгеведен, – было бы полезно перевести прапорщика Рылеева – ради его же блага – в другой род службы.

– Не так-то просто... Три мои представления остались без последствий, – ответил Сухозанет.

– Почему же, Иван Онуфриевич?

– Инспектор артиллерии барон Меллер-Закомельский повелел оставить Рылеева при батарее, – ответил Сухозанет, пошевелив широкими плечами.

– Барон Меллер-Закомельский? Чем же ему угодил Рылеев? Уж не в родстве ли он? – загорелся любопытством Штрик. – И для чего оставить?

– Приказано следить за ним строго, с тем чтобы во временем сделать из него полезного человека, хотя бы для общества, ежели не для службы.

– И вы верите в такую возможность, Иван Онуфриевич? – криво улыбнулся Штрик.

– Приходится верить.