Текст книги "Дело всей России"

Автор книги: Михаил Кочнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)

13

Ученицы собрались в комнате для занятий. Настроение у них было радужное – предвкушали интересный урок. Интересный учитель также способствовал оживлению.

Наталья нынче казалась восторженной, бойкой, как бы непохожей на самою себя. Она с увлечением декламировала вольнодумные стихи, ходившие в многочисленных списках. Эти стихи принес в Белогорье прапорщик Рылеев. На одном из занятий по словесности он продиктовал их своим ученицам, полюбившим поэзию с первых же уроков.

 
Оставь другим певцам любовь!
Любовь ли петь, где брызжет кровь...
 

– Чьи это стихи? – спросила Настя увлеченную декламацией сестру. – По-моему, их сочинил Кондратий Федорович.

– А кто же должен петь про любовь? – растерянно вмешалась Верочка. – Я хочу, чтобы поэты больше пели про любовь!

В чтение включилась и Настя, имевшая приятное контральто.

 
И где народ, подвластный страху,
Не смеет шепотом роптать.
 

К сестрам присоединились Верочка с Машенькой:

 
Пора, друзья! Пора воззвать
Из мрака век полночной славы,
Царя – народа дух и нравы!
 

Вошел Рылеев и, остановившись посредине комнаты, влил свой голос в хор ученических голосов:

 
И те священны времена,
Когда гремело наше вече
И сокрушало издалече
Царей кичливых рамена!
 

Тишина. Вдохновенный блеск глаз. Радостные лица. Минута, которую называют счастливой.

Рылеев поздоровался с ученицами.

– Вам нравятся стихи? – спросил он.

– Очень!

– Поэзия – вовсе не язык богов, а язык людей, – заметил Рылеев. – Возвышенность воображения поэта никогда не должна отрываться от земли с ее радостями, печалями, мечтами и упованиями.

– Но кто же должен петь о любви? – озабоченно спросила Верочка, сама смущаясь и приводя в смущение учителя. – Неужели и вы, Кондратий Федорович, против любви? Любовь во всех романах описывается... Без любви скучно жить на свете... Или вы не согласны?

– Я на любовь гонения не объявляю, я не тиран, не лицемер и не ханжа в скуфье поповской, – ответил он. – Но надо помнить: есть певцы, которые из любви сделали себе пожизненную тему, они ее перелопачивают на разные лады, как старьевщики уже изношенное кем-то платье. Такое описание любви напоминает больше ремесло. Любовь не умирает и там, где брызжет кровь. Скажу более: истинная любовь, достойная душ возвышенных и благородных, пламенеет там, где брызжет кровь... Поговорим сейчас об этом: о любви, о крови, о народе, подвластном страху, о священных временах, о кичливых царях.

У двери, за порогом, остановился Тевяшов, он нынче решил не смущать учителя своим присутствием. Решил минуту послушать из-за двери.

– Все ли вам понятно в том, что вы сейчас так славно прочитали? – спросил учитель.

– Понятно все!

– И долго повторяли?

– Нет, сами слова как-то сразу запали в душу, – ответила Наталья.

– Все, что истинно, нелицемерно, то просто и легко.

Рылеев каждой ученице задал по нескольку вопросов и, выслушав ответы, для каждой нашел особое слово благодарности:

– Спасибо, ручеек весенний звонкий! – сказал он Вере.

– Спасибо, ласточка-крылатка! – сказал он белокурой Маше.

– Спасибо, колокольчик острогожский! – сказал он Насте.

– Спасибо, мотылек! – сказал Наталье.

Ее ответы были самыми полными, и всякая мысль, изложенная учителем, не просто повторялась ею, а обогащалась чем-то новым, свежим, иногда наивным, но своим, наблюденным в жизни. Слушая тихую, стеснительную ученицу, вглядываясь в черты ее лица, он почему-то вспоминал набеги печенегов, половцев, хазар, великие перемещения народов, взятие в плен хазарами славян, славянами – хазар, история в своей огромной квашне так перемешала все нации и племена, что тип славянки с веками приобрел осанку косожских красавиц. Черноглазая, темноволосая Наталья являла ярко выраженный тип украинки, и вместе с тем в ее лице, в глазах, во взгляде угадывалась кровь буйной степи, от набегов которой когда-то не раз несла непоправимые уроны Русь изначальная.

«Вот та, которую искало и рисовало мне мое воображение, – сказал себе Рылеев, – она одарена умом, душой нежною, доверчивой, глушь деревенская ее не загубила. Я полюбил ее!..»

За дверью Тевяшов стоял и слушал, что говорил учитель. А говорил он нынче вот что:

– Тот не поймет во всей обширности истории родной земли, кто лишь одним рассудком беспристрастно оценить все хочет! Нет беспристрастных ни Боянов, ни летописцев Несторов! Рассудку вечно помогает сердце, а сердцу, в свою очередь, – рассудок! Теперь мы с вами знаем, как пал великий Новгород – оплот народовластья... Пал... От его падения все содрогнулось. Шесть с лишним веков над башнями новгородскими призывно, гордо, вольно, по-республикански звонил колокол древней нашей свободы, звонил, сзывая россиян на вече... Но под ударами жестокого царя погиб Борецкий...

– Что сталось с Марфой, женой его? – спросила Наталья.

– Марфа не покорилась, она возглавила полки! И грянул вновь кровопролитный бой, неравный бой с царем Иваном Третьим. В оковы Марфу заковали. Но дух свободы и в монастыре, куда ее бояре заточили, не изменил душе возвышенной...

Как молния из тучи, ударили стихи:

 
Как гордый дуб в час грозной непогоды,
И вече в прах... И древние права...
И гордую защитницу свободы
В цепях увидела Москва...
 

Наталья закрыла глаза ладонью. Взгляд Верочки сделался суровым – поэзия истории родной земли всегда плодотворна для добрых впечатлительных сердец. А устами поэта-учителя продолжала взывать первая русская республиканка:

 
Нам от беды не откупиться златом,
Мы не рабы: мы мир приобретем,
Как люди вольные, своим булатом
И купим дружество копьем!
 

Рассказ учителя о роке жестоком и суровом, что выпал на долю гордой, несгибаемой русской женщины, о роке, отнявшем у нее отечество, свободу, сыновей и вместо них давшем несчастной одни оковы и мрак тюрьмы, довел до сладких очистительных слез его слушательниц. Марфа, с каждым новым словом о ней, о ее подвиге, о ее чувствах и размышлениях, о ее понимании общественного долга и своего предназначения, вырастала из новгородской посадницы в богатыршу русскую, олицетворяя собою всю Россию и ее несгибаемый в борьбе с деспотизмом дух. Она казалась сошедшей в русскую историю с Олимпийских высот из пленительных мифов Эллады, и в то же время, при всей героичности, она вся была отдана заботам о родине, о земных делах, думам об униженном бесправием родном народе. Марфа, не задумываясь, отдала в жертву родине все, что ей было мило, все, чем она жила на этом свете – детей, свободу и свое именье. Для народа нельзя ничего жалеть. Принесший в жертву народу никогда не будет им забыт. Наталью особенно потрясла та часть поэтического повествования о новгородской героине, где говорилось о том, что лично Марфа была свободной, но не хотела довольствоваться свободой только для себя. Она хотела добиться свободы для всех соотечественников или умереть в борьбе. Она по-республикански понимала свое предназначение и гордилась им. Ее образ в изображении Рылеева возвышался над всеми русскими героинями, чьи имена донесли до нас летописи. Она своими добродетелями, и прежде всего гражданскими устремлениями, превосходила знаменитую Ольгу и Рогнеду.

– Кто чести друг – тот друг прямой народа! – воскликнул Рылеев. – Таков был девиз Марфы. Он не погиб! Он вечно жив! Запомните ж его! И никогда не забывайте!

– Что с Марфой? С Марфою что стало? – спросили враз все четыре ученицы.

Рылеев ответил им заключительной строфой собственной «Думы о Марфе»:

 
Что сталось с ней – народное преданье
В унылой робости молчит.
С посадницей исчезнула свобода
И Новгород в развалинах лежит...
 

Для всех была горька развязка этой драмы.

– Идите отдохните, – сказал Рылеев.

Наталья заплакала и убежала, Настенька за ней – утешать и уговаривать.

– Предание молчит, а оно не должно молчать, тем более в унылой робости, – подойдя к учителю, вполне здраво заговорила Вера. – О таких людях надо вечно вспоминать и рассказывать.

– Да сбудется! – приветствовал ее желание Рылеев.

Комната освободилась. У порога Рылеева встретил Тевяшов, смущенный и нерешительный. Он позвал учителя в свой кабинет, но учитель пожелал выйти на балкон. Тевяшов охотно исполнил его желание, они вышли на балкон. Тевяшов был озабочен, и эта озабоченность сковывала его движения и мысль. Рылеев подумал, что помещик расстроен долголетней тяжбой с соседом по межевому делу. Но причина озабоченности Тевяшова, как вскоре оказалось, коренилась в другом.

После нескольких малозначащих замечаний о погоде, о цветах на клумбах Тевяшов осмелился осторожно, и то в форме вопроса, высказать учителю свои опасения относительно существа последнего урока.

– Кондратий Федорович, нужно ли им знать науку о том, как стать другом народа? Республика... Народная держава... Набат свободы... Зачем им знать все это? Они же – девочки...

Рылеев почувствовал в осторожном замечании смятенье Тевяшова и желание изменить дух занятий с его дочерьми. Это учителю очень не полюбилось, и с горячностью, свойственной юности, он воскликнул:

– Кто звон вечевого колокола душой своей не слышит, тот не русский!

– Нет, я просил бы вас, Кондратий Федорович, так не увлекаться...

– Я вас не понимаю... Давно ли вы меня хвалили... Что случилось? Или уж и к вам в дом змеею клевета вползла? Скажите же!

Тевяшов мялся, вздыхал...

– Так вот знайте, Михайла Андреевич, учить ваших умных, прелестных дочерей я могу только так или никак, – продолжал Рылеев. – Выбирайте любое... Вы не из робких... Но – кто и чем вас напугал?

– Никто не напугал.

– Неправда. Вы честный человек и не умеете говорить неправду. Честного всегда отличишь по слову... Штрик? Мейндорф? Или же Буксгеведен мутит исподтишка?

Тевяшов – в который раз! – тяжко вздохнул и сказал:

– Недавно в доме у Бедряги командир вашей роты подполковник Сухозанет сказал мне: «Вы там поглядывайте, чему и как он учит... Эта горячая голова хотела бы всех девиц России видеть Жаннами д’Арк и Марфами Посадницами, а в каждом острогожском казаке ему чудится потомок Емели Пугачева, которого он готов всюду прославлять. Рылеев может такому научить, что после семерым не разлучить...»

– Подлец! Какой подлец! – сжав кулаки, вскипел Рылеев. – И это мой командир?! Я завтра ж вызову его на поединок... Я честь свою не дам в обиду... Сухозанет давно решил всю роту перессорить! Завел себе наушников и шаркунов... Отсюда прямо иду к нему и брошу вызов!

– Ради бога, Кондратий Федорович, не делайте этого! Не стоит он того, чтоб ты стрелялся с ним, – для убедительности прижав руки к груди, начал упрашивать Тевяшов. – Сухозанет мне не указ, но дело хуже... Севодни я был в Воронеже в Собрании дворянском... После баллотировки предводителя ко мне подошел губернатор Сергей Николаевич Глинка и сказал: «Ну, как твой гувернер в мундирном сюртуке? Говорят, что прямо Робеспьер... Париж уму научит... Смотри, чтоб, надышавшись воздуха французского, он революцию в Белогорье не устроил... А то и Острогожск себе конвент запросит! Нынче у всех таких, из молодых да ранних, три слова на уме: свобода, братство, равенство!»

Тевяшов почти дословно воспроизвел сказанное воронежским губернатором.

– Ежели губернатор так сказал, то он набитый дурак, хотя и носит фамилию известного и уважаемого дворянского рода Глинок, – запальчиво сказал Рылеев. – Я непременно объяснюсь с ним... У меня и для губернатора всегда найдется лишняя перчатка, чтобы бросить ему не под ноги, а прямо в физиономию! Я так и сделаю в первую же мою поездку за книгами в Воронеж... Непременно сделаю!

И только тут Тевяшов сообразил, какого дал маху, сказав всю правду о губернаторе, которого и без того все проклинали в Острогожском уезде за мстительность и жестокость.

– Прошу вас всеми святыми не объясняться с губернатором, иначе вы погубите меня и все мое семейство, – взмолился Тевяшов. – Не употребите во зло нам мое совершенное доверие к вам... Вы благородный человек, и потому я все сказал вам откровенно.

Рылеев казался неумолимым.

– Ваши опасения, Михайла Андреевич, напрасны: дни губернаторства злодея этого отныне сочтены! – уверял Рылеев. – Если останется он невредим и после поединка со мною, то в собственные руки государя мы с Миллером напишем донесение и обнажим все злодеяния тирана здешнего!

Ученицы, отдохнувшие в саду, спешили в комнату занятий.

– Так обещаете ли мне, Кондратий Федорович, не выдавать меня на верное съедение губернатору?

– Волков бояться – в лес не ходить...

Они остановились в дверях балкона. И вдруг Рылеев сказал гордо:

– Ну что ж, заботливый отец, учить я по-другому не умею... Быть может, разрешите мне проститься с ученицами?

Ошеломленный Тевяшов не ждал такого поворота. Он что-то пытался говорить в свое оправдание, лепетал что-то о семенах, ранних всходах, губительных морозах, просил не торопиться с открытием всех тайн истории.

– Чем раньше сев, тем дружнее всходы и цветенье ярче! – свой взгляд отстаивал Рылеев.

– Я истинно не понимаю, Кондратий Федорович, зачем им ведать о делах давно минувших, о событиях мертвых...

– Все сущее – корнями там, в минувшем! Прошлое не труп, а богатырь живой, но усыпленный. А без корней – нет ни стволов, ни листьев. Знание прошлого – наша сила!

– В чем же сила знания о прошлом?

– Знаменитый польский стихотворец Немцевич превосходно отвечает на такой вопрос: вспоминать юношеству о деяниях предков, говорит он, дать ему познания о славнейших эпохах народа, сдружить любовь к отечеству с первыми впечатлениями памяти есть лучший способ возбудить в народе сильную привязанность к родине. Ничто уже тогда тех первых впечатлений, тех ранних понятий подавить не в силах: они удесятеряются с летами, приготовляя храбрых для войны ратников и мужей добродетельных для света.

Хотя Тевяшов и понял всю справедливость этого суждения, все же позволил себе с усмешкой возразить:

– Речь идет о юношах, о мужах... Мои же девочки ни в гренадеры, ни в сенаторы не предназначаются.

– Вы не правы. О, как вы не правы! – горячо воскликнул Рылеев. – Ведь ваши дочери, наступит срок, в этих благородных понятиях воспитают своих детей. Я считаю себя обязанным велением собственного сердца и совести всеми способами распространять в России хотя бы некоторые познания о знаменитых деяниях предков. Ведь никто так мало не знает о России, как русские... Пора отречься нам от нашей позорной забывчивости о самих себе... Доколе мы будем считать учебниками по истории России измышления невежественных и злобствующих иностранцев, что наезжают к нам под видом академиков и путешественников?

– Распространять познания о деяниях знаменитостей, но ради чего? – спросил Тевяшов.

– Чтобы заставить народ гордиться славным своим происхождением и еще больше любить родину свою! Счастливейшим почту себя, если благодаря моим бескорыстным усилиям прибавится хотя бы одна капля света в народе нашем.

– Народ... А что народ? Народ подобен снегу: зимою выпал, по весне растаял... Так было и так будет вовек, – сказал Тевяшов и сам задумался. После недолгого молчания продолжал: – Наверное, вы правы, Кондратий Федорович, да ведь... – Он махнул рукой. – Ну, да будь по-вашему, учите как знаете, только, голубчик, чтобы не выходило ваше учение за стены моего дома. И насчет губернатора прошу – выбросьте вы этого эфиопа из головы, право...

– Хорошо, Михаил Андреевич, если мое желание постоять за свою честь может принести вам вред...

– Может, голубчик, еще как может...

– Хорошо. Я должен идти на урок, перерыв затянулся.

– Идите, голубчик, идите, не буду вам мешать.

Когда Рылеев ушел, Тевяшов шумно выпустил из себя воздух, пробормотал:

– Ох, молодо-зелено... А благороден, честен, высок в помыслах – люблю...

14

В этот будний день занятий в поле не было. Рылеев решил прогуляться по окрестным горам, что обступили слободу Белогорье. Он надел фрак, велел слуге оседлать карего скакуна и вскочил в седло. Степь развернулась навстречу коню и всаднику, в лицо и грудь хлестнуло горячим ветром, и все вокруг понеслось, полетело: строения и деревья, земля и небо, горы и балки. Серебристые облака приближались из-за Дона стаей лебедей. В ушах натянутой струной звенел ветер. Дышалось легко и свободно. Рылеев ощущал себя частицей огромного, несущегося в неизвестность мира.

Богатая горами сторона с ее прелестными видами не раз врачевала душу поэта, навевала ему немало сладких дум и замыслов. Разъезжая по горам и любуясь ландшафтами, он забывал обо всех тревогах, на какое-то время сливался с природой. Отсюда, с Белогорских высот, мысль его охватывала всю необозримую Россию, проникала во мрак веков минувших и во мглу грядущего.

Но нынче и сказочно красивые горы не могли увлечь его своими зелеными чарами. Мысленно он все еще как бы продолжал беседу с отцом Наталии и Настасии. Он все яснее отдавал себе отчет в том, что покинуть дом Тевяшовых уже не в состоянии. Она возможно, и не подозревает об этом, но рано или поздно почувствует его любовь, услышит его признание. Первая любовь... Первое признание... Вспомнились слова матери: «Первая любовь делает человека или на всю жизнь счастливым, или, наоборот, – на всю жизнь несчастным. Если и есть в жизни настоящая любовь, так это только первая, а все, что приходит после нее, уже не взволнует душу до слез...»

Рылеев хотел быть счастливым, а еще больше хотел видеть счастливой свою возлюбленную. Счастье в его воображении было наполнено каким-то неземным светом и таило в себе столько вдохновляющей волшебной силы, что наполняло душу готовностью к свершению подвига.

Розовая дымка всегда окутывает первую любовь, как бы оберегая ее от жестоких ударов жизни.

«Я могу покинуть дом Тевяшовых только вместе с Наталией!» – было его неколебимым решением.

Он остановил скакуна на лысой вершине горы, с которой далеко было видно во все стороны. Вон слобода Белогорье... Вон Подгорное... А там, в зелени тучных садов, притаился деревянный Острогожск, чистый и опрятный в хорошую погоду казацкий городок. Там много друзей у Рылеева, и среди них сам городничий – брат известного поэта Федора Глинки – Григорий Николаевич. С ним всегда приятно побеседовать. Городничий Глинка самый осведомленный человек в смысле важных столичных новостей. Он часто получает от брата из Петербурга письма, в которых всегда много места уделено событиям литературным и журнальным. Не съездить ли в Острогожск? Вихрем... Птицей... Молнией...

Долго не раздумывая, Рылеев повернул лошадь и дал ей шпоры. Извилистая дорожка, что петляла по Лысой горе, будто вдруг ожила и зашевелилась гигантской змеей, стараясь захлестнуть в петлю скачущего по ней. Любой донской казак позавидовал бы лихости артиллерийского офицера, его умению править конем, его молодецкой посадке.

У подошвы горы, где проселок круто поворачивал на Острогожск, он едва не столкнулся с Федором Миллером и братьями Густавом и Федором Унгерн-Штенбергами.

– Кондратий, а мы тебя искали по всей слободе! – воскликнул Миллер. – Почему один? Почему не сказался нам? И почему так возбужден? А где твои прелестные ученицы? Сливицкий наш день и ночь бредит Верочкой.

Рылеев осадил лошадь.

– Полно, Федя, ты, по-моему, сам возбужден куда больше, нежели я.

– Да, Кондратий, ты прав. Знаешь, наш командир решил перессорить между собою всех нас.

– Хотел бы я знать, каким способом? – усмехнулся Рылеев. – Не таковы мы, ребята, чтоб служить для потехи чьей-либо!

– Сухозанет способен на любую подлость! – воскликнул Миллер. – Суди сам... Стало известно, что всех младших он представил к повышению чинов в обход старших!

– Не может этого быть, Миллер? – не поверил Рылеев.

– Клянемся честью, все верно! – подтвердил Федор Унгерн-Штенберг. – И это о делается с единственною целью – перессорить между собою офицеров. Верно, он почувствовал к себе оппозицию. Что нам делать? Как быть, Рылеев?

Рылееву было теперь не до поездки в Острогожск.

Все четверо спешились, стреножили лошадей, пустили их пастись по траве, а сами сели на сизый, продолговатый камень, до половины вросший в землю. Камень был теплый.

– Распри и раздора между нами, офицерами, надо избежать любой ценой, – после раздумья заговорил Рылеев. – Мы, как и до этого, при всех наших бурных спорах, при всех умствованиях, при всем несходстве во многих суждениях, должны остаться единой дружной семьей и все сделать для того, чтобы проучить Сухозанета. А если он не остановится перед подлостью, то обнажить его подлость перед всеми.

– Но как это сделать? – хмурясь, сказал Миллер, больше всех негодовавший на командира.

– Мы опасаемся, что он уже успел расколоть нас на два лагеря, – заговорил с курляндским акцентом Густав Унгерн-Штенберг. – Младшие, незаконно представленные к повышению чинов, могут взять его сторону. И они уже, кажется, так и поступили.

Рылеев задумался. Сорвал росшую около камня седую метелку полыни, размял ее в пальцах. Повеяло горьковатым, но освежающим, приятным полынным запахом.

– Дадим отпор Сухозанету, – сказал Рылеев. – И не только дадим отпор, но и проучим его на будущее. Надо спокойно, даже внешне безразлично, узнать настроение младших, что представлены к повышению чина. Главное вот что: чувствуют ли они себя сделавшими для службы что-либо отличное противу тех своих товарищей, которые обойдены? Сделать это надо уважительно, учтиво, без горячки и шума, на что мы, порой, в том числе и я, бываем великие мастера.

– Ну, а если младшие скажут нам, что они не чувствуют себя сделавшими для службы что-либо отличное противу своих товарищей, то что это нам даст в противоборстве с Сухозанетом? – спросил Миллер, не понимая хода мыслей Рылеева.

– Это даст нам возможность единой семьей вступиться за нарушенную нашим командиром справедливость! Получив такой ответ от младших, представленных к повышению чина, мы, старшие, но обойденные, вместе с ними все пойдем к Сухозанету...

– И загоним его в угол! – подался к другу Миллер, готовый сейчас же бежать и в буквальном смысле исполнить свои слова.

– Федя, окунись в Дону и не горячись, – охладил его пыл Рылеев. – Лучше, если дело решится в нашу пользу без всякого загона в угол. Придем все к Сухозанету и сначала вежливо, учтиво, с достоинством укажем ему на вопиющую несправедливость.

– Ничего не добьемся... Он же дубина в мундире и со шпорами, – махнул рукой Миллер. – Или ты не знаешь этого сумасброда и интригана?

– Федя, успокойся, – с улыбкой посоветовал Рылеев. – Ежели после наших вежливых протестов командир не уймется и не откажется от несправедливости, то уж мы после этого с резким неудовольствием и опять же дружно, все вместе, докажем ему, как он несправедлив.

– Его и картечью не прошибешь, а все слова с него как с гуся вода, – предрек Миллер.

– Пусть не прошибем, зато обеспечим себе победу, – заверил Рылеев. – Если увидим, что и это его не трогает, то все мы, и представленные, и обойденные, подадим к переводу в кирасиры. Только чтобы все! Как по-вашему? Все – в кирасиры, а он пускай остается...

– Вот это бомба! – одобрил план Рылеева Федор Унгерн-Штенберг. – Если подвести под Сухозанета такой фитиль, то ему, пожалуй, долго не удержаться.

Миллер, встав с теплого сизого камня, походил вокруг, вернулся и сказал:

– Твой план, Кондратий, хорош. Я его одобряю. Но со своей стороны считаю, что Сухозанет нанес мне лично дерзкую обиду. Потому я поступлю с ним, как поступают с подлецом. И не остановлюсь ни перед чем...

– Стреляться? – спросил Рылеев.

– И безотлагательно! – ответил Миллер.

– А нужно ли, Федя?

– Я обязан защитить свою честь!

Братья Унгерн-Штенберги, не оспаривая возмущения Миллера, полностью поддерживали линию, обозначенную Рылеевым. Если действовать так, как подсказывает Рылеев, то можно добиться полной победы с меньшими издержками. Они попытались отговорить Миллера от схватки с командиром, призывали товарища забыть обиду, но призывы их оставались тщетными. Обиженный согласен был лишь ценой крови смыть дерзкую обиду.

– Федор Петрович, нельзя так легкомысленно подвергать свою жизнь опасности. Дуэль может стать роковой для одного или для обоих, – уговаривал Федор Унгерн-Штенберг. – План Рылеева может в конечном счете привести нас к примирению с Сухозанетом и сплотить между собою всех офицеров.

– Если примирение и будет достигнуто, то такой мир уже не продержится долго, – настаивал на своем Миллер. – Служба отравлена, и каждый из нас в недалеком будущем постарается разными дорогами выбраться из роты. Кто – в кирасиры, кто – в отставку. Я – в отставку, но не ранее как расквитаюсь с Сухозанетом. Во всяком случае, если даже Сухозанет и останется в живых, то ему все равно придется сдать роту другому...

Миллер обошел вокруг камня, поправил седло на своей лошади, погонял сапогом круглый белый гриб-пылевик и обратился к Рылееву:

– Будешь моим секундантом?

– Надеюсь, до этого не дойдет, Федя.

– Дойдет...

– Могу ли я отказать в просьбе своему другу, – ответил Рылеев.

Из поездки по горам они возвратились перед вечером.