Текст книги "Сирийский рубеж 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Вы тоже садитесь. Если нужно, мы вас привезём во время концерта, – сказал водитель.

Мы переглянулись с Кешей и решили ехать. Хачатряна и Ибрагимова тоже не забыли.

Приехав к месту концерта, я первым вышел из микроавтобуса. Шлемы решено было оставить в машине. В амфитеатре уже начал собираться народ, который привозили на автобусах в сопровождении военных.

– Пошли внутрь, – потянул я за собой Кешу.

Войдя внутрь, я слегка застыл рядом со ступенями трибун.

Солнце било прямо сверху, и камни амфитеатра раскалились так, что от них шёл горячий воздух. И это несмотря на не самое тёплое время года.

Среди древних колонн рассаживался оркестр. Скрипачи уже трогали струны, медные духовые глухо ворчали. Всё это звучало неуверенно, кусками и обрывками, но постепенно в раскалённой тишине пустыни складывалась музыка.

– Репетируют, – тихо сказал Кеша.

Похоже, что он начал проникаться культурой и музыкой.

Я стоял чуть в стороне, опершись на каменную колонну с узорами.

Первое, что бросалось в глаза – глиняные чаши, из которых выбивались небольшие языки пламени. Они были поставлены на специально сделанных для этого выступах, вдоль сцены с колоннами. Видимо, так подчеркнули преемственность традиций античного театра, где чашами с огнём освещалась сцена.

Смотрели на эту странную картину: военные вокруг театра и бронетехника. Где-то неподалёку был слышен гул вертолётов. И посреди всего этого вдруг музыканты и их уютное ворчание инструментов.

– Тут и Асад-младший, – кивнул Кеша в сторону трибун.

И действительно, рядом с Чагаевым и другими военными сидел Басиль Асад в военной форме и солнцезащитных очках. Мест с каждой минутой становилось всё меньше.

– С минуты на минуту начнётся грандиозное событие. Концерт в освобождённой Пальмире, как символ мира и добра. А ещё реквием по погибшим в этой страшной войне, – услышал я знакомый женский голос рядом с трибуной.

Напротив объектива камеры стояла девушка-репортёр, записывая начало репортажа.

У девушки стройная фигура. Волосы для объёмности состриженные слоями, прикрывали лоб и шею. А сама причёска с боковым пробором налево. Крупные серьги и яркий маникюр на ногтях. Ну а одежда подстать военным – пустынный камуфляж сирийской армии, а на ногах светлые берцы.

Не удивлён, что на такой репортаж назначили Анну Краснову.

На ступенях сидели не только наши бойцы, но и сирийские солдаты в пыльной форме, с автоматами, которые не выпускали из рук. Чуть дальше, ближе к верхним ярусам, среди военных разместились жители Пальмиры: женщины в накидках, старики с усталыми лицами, и дети, прижимающиеся к матерям. У многих в руках были маленькие портреты в рамках – фотографии погибших сирийских солдат.

– Смотри, Саныч. Это ж наши, – шепнул Кеша, указав на траурные фотографии в руках девочек.

На них были запечатлены погибшие Тобольский, его лётчик-оператор и Максут Заварзин. Очень сильный и благородный поступок сирийцев.

– Товарищи, а вы почему не проходите? – подошёл к нам высокий человек в льняном костюме, с аккуратно уложенными назад седыми волосами.

В руках он держал тонкую дирижёрскую палочку. Сначала он окинул меня взглядом с уважительной осторожностью, потом чуть наклонил голову.

– Вы лётчики? – спросил он негромко.

– Да, так и есть, – ответил я, поправляя очки «авиаторы».

Похоже, перед нами тот самый дирижёр. Заслуженный и авторитетный Юрий Теримов.

– Очень непривычно для меня… репетировать здесь. Под стенами, которые пережили две тысячи лет. Мы везли сюда музыку, а вы – службу. Я понимаю, как это нелегко.

Я немного помолчал, глядя на сцену, где трубы зазвучали чище, а скрипки стали расходиться мягкими, тревожными нотами.

– Служба тут разная. Каждый день может быть последним. Люди гибнут, – сказал Кеша.

Иннокентий продолжил монолог, но дирижёр слушал внимательно, и ни разу не отвёл взгляда.

– Я вас уважаю. Всех военных и служивых. Мы лишь музыканты, умеем только соединять звуки в музыку. Но если это может дать хоть каплю сил здесь, значит, мы всё сделали правильно. Как говорится, война приходящая, а музыка вечна? – улыбнулся Теримов, процитировав Леонида Быкова из легендарного фильма.

Дирижёр пожал нам руки и пошёл к сцене. Но у меня, как и всегда, родилась идея.

– Маэстро Теримов, а вы сможете выполнить просьбу?

Дирижёр улыбнулся мягко, одними глазами.

– Конечно. Что нужно?

Я посмотрел на колоннаду, которая уходила в небо. На фотографии погибших, на детей войны и усталых солдат и офицеров. Думаю, маэстро меня поймёт.

– Хочу у вас песню заказать на концерт. Одну.

Он задержал на мне взгляд ещё миг, и уголки его губ чуть дрогнули.

– Я знаю, какая это будет песня. Никуда не уходите.

И кивнув, пошёл к сцене, где его уже ждал оркестр.

Я и Кеша остались у колонны, слушая, как первые такты со сцены поднимаются в горячее небо Пальмиры.

Это чувство не передать словами, когда в такой обстановке играют бессмертные произведения отечественных и зарубежных композиторов. Как бьёт в душу каждый звук и движение скрипача. Как закипает всё внутри от грома барабанов и духовых.

Поистине, музыка вечна.

Оркестр сыграл первое произведение, а затем дирижёр остановился и что-то шепнул своим музыкантам.

Прошла минута, и он повернул голову в мою сторону, приветливо кивнув. Дирижёр поднял палочку. На секунду всё стихло. Даже дети перестали шептаться.

Оркестр заиграл.

Я услышал первые, знакомые с детства ноты. И вдруг…

– Как-то летом на рассвете, заглянул в соседний сад… – появился на сцене певец и запел, как по заказу.

А может это и не певец вовсе, а кто-то из оркестра. Но пел хорошо.

Мелодия разлилась под солнцем, покатилась между каменными ступенями, поднялась к небу, перекатываясь, как горячий ветер над пустыней. Звуки были такие живые, что казалось они пробираются прямо под кожу.

– Всё как хотел, маэстро, – шепнул мне Кеша, который не сдержал эмоций.

Сирийские женщины качали головами, многие плакали, кто-то держал фотографию мужа или брата и прижимал её к груди. Дети поднимали портреты высоко, словно хотели, чтобы лица погибших тоже услышали. Сирийские и наши солдаты сидели рядом, плечом к плечу. Многие смотрели вниз, не в силах скрыть выступившую влагу на глазах.

«Смуглянка» звучала легко, ярко, но в этих стенах она приобретала особую тяжесть. Словно связывала прошлое и настоящее: войну далёкую, войну нынешнюю, павших там и здесь.

Я чувствовал, как каждый такт ударяется в меня. Дирижёр исполнил просьбу так, что в этой музыке прозвучали и наша боль, и наша гордость, и память о всех.

Вокруг амфитеатра облетел вертолёт, тенью заслоняя солнце. Но музыка не смолкла.

Я почувствовал, что кто‑то подошёл сзади.

Это был Кеша, который не мог дальше сдерживать эмоций. В руках он держал мой и свой шлем.

– Командир, пора, – сказал он негромко и почти шёпотом.

Я посмотрел на него, а потом снова на сцену, где оркестр выводил самый сердечный мотив припева. Я молча взял у Кеши шлем.

Мы вместе пошли к выходу из амфитеатра. Музыка не смолкала, а наоборот звучала громче, будто провожая нас. Припев бился эхом о древние камни, пока мы шагали к машине.

Песня продолжала звучать за спиной, а нам предстоял очередной вылет.

Глава 11

Конец февраля 1985 года, авиабаза Эт-Тияс, Сирийская Арабская республика.

От приглушённого света на командном пункте всё сильнее клонило в сон. Раньше я не обращал внимания на состояние зала управления.

Выглядело оно так, будто его строили в спешке. Бетонные стены местами были обшарпаны.

– Саныч, я пойду. Ты сегодня в ночь? – спросили у меня командир группы вертолётов, перебазированной из Эс-Сувейды.

– Да, тёзка. Отдыхай, – ответил я, пожимая коллеге руку.

– Спокойной смены, – ответил он и пошёл в сторону выхода.

Я встал со своего места и подошёл к шкафу для документации. Рядом на столике наш любимый чайный уголок, где центральное место занимал советский электрический чайник. Из него всё время валил бледный пар, поскольку старший нашей группы практически не расставался с кружкой горячего напитка.

– Мы его так навернём. Как только Каргин может столько пить чая? – спросил у меня замполит нашей третьей эскадрильи майор Синюгин, который приехал по ротации в Тифор.

– Виктор Викторович говорит, что у него так лучше почки работают. Правда есть нюанс…

Я не успел договорить, поскольку вернулся к нам из уборной полковник Каргин. Вид был у него не особо довольный.

– Пятнадцать минут простоял в очереди. Все как будто на чайной капельнице сидят.

– Действительно. Не могут жить без чая, – сказал я, незаметно подмигнув Синюгину.

Дежурные офицеры сирийцев сидели за длинным столом рядом с телефонами и картами. У каждого по стопке бумаг и паре журналов. А ещё свои тетради, свои карты, документы на арабском языке и схемы маршрутов. У одного подполковника на лацканах порвались звёздочки с красными эмалями.

Сирийцы переговаривались между собой негромко и сипло, иногда обращаясь к нам по работе или просто с очередной шуткой. Один из молодых лейтенантов-сирийцев с карандашом за ухом, всё время нервничал.

– Рутина пошла, верно? – заметил Виктор Викторович, вновь подойдя к горячему чайнику.

– Обстановка стабильная. Да и мятежные отряды поредели после поражения под Пальмирой, – ответил я.

– Мда. Уже месяц основной способ борьбы у нас – свободная охота. Или как мы её там называем? – уточнил Каргин, кидая рафинад в кружку.

– Разведывательно-ударные действия.

В последний месяц на телефонах уже нет столько переговоров. А у нас и вовсе всё свелось к звонкам из Хмеймима и аэродрома в Пальмире. Там теперь дежурил отдельный отряд, собранный из одного звена нашей эскадрильи и звена ребят из Эс-Сувейды. Как раз экипажи этого отряда и летали на «свободную охоту».

– Как у нас там в Тадморе дела? Никого ротировать не надо? – уточнил Каргин, когда я вернулся за стол и сел рядом с Синюгиным.

– Всех бы надо. Когда группа из Союза прибудет для замены? – спросил я.

Каргин пожал плечами и налил заварку в кружку.

– В Эс-Сувейде замену провели. Мы на очереди. Группа лётчиков в Мактабе сейчас подготовку заканчивает и прилетит в Хмеймим. Недолго осталось.

– Это хорошо.

Воздух был наполнен табачным запахом арабских сигарет, и от этого в горле першило. На столе сирийцев были алюминиевые кружки с остывшим чаем, несколько мисок с финиками и плоскими лепёшками, а рядом баночка кильки в томатном соусе с ножом вместо ложки.

Мой замполит Синюгин раскладывал бумаги для начала нашей большой работы. Закончив с перекладкой, он раскрыл блокнот и деловито взял ручку.

– Я готов, Сан Саныч. Работа предстоит творческая.

– Начнём с экипажей Ми-28. Первые – Хачатрян и Ибрагимов. Предлагаю подать их на орден Красного Знамени, – сказал я, записывая себе в список.

Феликс Владимирович кивнул без лишних слов. Щёки у него были порозовевшие от усталости, а под глазами синяки от недосыпа.

– Верно. Вот тут и набросок есть, – протянул Синюгин мне листок с описанием «подвига».

Я быстро пробежался глазами. С такой характеристикой и на медаль нельзя рассчитывать.

– Феликс Владимирович, надо покрасочнее. Используйте фразы «обеспечив переход стратегической инициативы…», «участвовал в отражении атаки превосходящих сил…» и так далее.

Каргин стоял и удивлялся тому, как происходит процесс написания представлений к наградам.

– Мужики, давайте вы мне списком просто отдадите. Я же всё равно послезавтра в Дамаске буду и передам куда надо, – предложил Виктор Викторович.

– Недавно тоже так передали. Помните, что Член военного совета написал? – спросил я.

Каргин пожал плечами. Совсем ему неинтересно, что лётчики и техники за взятие Пальмиры наград так и не увидели. В политуправлении сказали, что нет описания подвигов – нет наград. Мол, оснований пока не видят.

– Помню. Командир корпуса с начальником политуправления ещё потом ругался. И очень сильно… переубеждал его, – улыбнулся Виктор Викторович.

Постепенно список награждаемых пополнялся новыми фамилиями. Кеша был мной отмечен ещё в первой партии наградных документов. Той самой, за которую командир корпуса стоял «горой». Там же мы подали основную массу техсостава и… погибшего Максима Заварзина.

– Что там с его документами? – спросил я у Феликса.

– Я позвонил в Москву знакомому. Он обещал ускорить процесс. Сейчас в Генштабе вообще есть порядок представлять посмертно вне очереди. Чтобы быстрее.

– Это хорошо, – сказал я и повернулся в сторону Каргина.

Виктор Викторович задремал прямо в кресле и уже похрапывал.

– Кстати, на Бородина и Чёрного уже есть указ о награждении орденами Красной Звезды. Вот номер. Там ГРУшники постарались. Видимо, за ту колонну в новогоднюю ночь? – спросил Феликс.

– Да. Сопин рулил наградами. Стоит парней обрадовать, – ответил я, посмотрев в плановую таблицу вылетов на сегодня.

Как раз сейчас экипаж Бородина и Чёрного с ведомым выполняли полёт на «свободную охоту» в районе, который им указывали спецназовцы.

Я снял трубку, чтобы позвонить в Тадмор.

– Проходная хлебозавода, – расхлябано ответил мне на том конце провода сонный техник, выполнявший в Тадморе обязанности оперативного дежурного.

– Клюковкин, доброй ночи, – спокойно ответил я.

– Я… тут… лейтенант Вальков, товарищ командир. За время моего дежурства…

– Вальков, ручку на себя и успокоился. За «хлебозавод» – пять баллов, а за то, что неправильно представился – приеду и поставлю тебя в позу буквы «зю». Так и будешь у меня дежурить.

– Виноват, товарищ командир.

– Бородин и Чёрный не сели ещё? – спросил я.

– Никак нет. Работают. Заправка полная и ещё по два ПТБ взяли.

Я глянул в плановую таблицу. Действительно, расчётное время полёта было несколько увеличено за счёт подвески топливных баков.

– Как вернутся, мне доклад. До связи, – ответил я и повесил трубку.

Синюгин вновь склонился и начал быстро писать фамилии и наброски представлений. Он писал размашисто, чуть наискось, будто боялся не успеть. А я листал списки с сухими строками «вылет 2-го числа», «задание выполнено», «повреждений нет». Эти бумажные строчки стоили крови и нервов, но здесь, на столе, они выглядели как простая отчётность.

Я вновь отвлёкся, чтобы ответить на телефонный звонок. Это звонили из Хмеймима.

Хриплый голос оперативного смешанного авиационного полка переплетался с арабским говором со стороны сирийцев.

– Ми-8 к вам с пассажирами. Ротация техсостава. Затем есть ещё Ан-12 с АСП. Пока всё на завтра, – довёл оперативный дежурный Хмеймима план перелётов.

– Записал. Спасибо, доброй ночи, – попрощался я с ним и повесил трубку.

Синюгин наконец откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня.

– Товарищ майор, что-то подозрительно. Вас не подают на награду? Может, генерал Чагаев решил лично представление написать, – предположил Феликс, широко улыбаясь.

Я невольно усмехнулся.

– Никогда не думал, что кто-то за меня будет писать представление. Сколько помню, всё время я вносил свой непосильный вклад в тексты «подвигов».

– Да ладно, Саныч. С твоим иконостасом осталось награждать только орденом Ленина. Можно в купе со звездой Героя.

– Если посчитают нужным, то наградят. Я не за медали и ордена служу, хоть и приятно их получать.

Синюгин прокашлялся и вновь склонился над бумагами.

– И получать приятно, и носить хорошо.

– А вот носить, Феликс, тяжело. Их всё больше становится. И когда на них смотришь, вспоминаешь, за что каждая из наград вручалась.

Феликс промолчал, и мы продолжили писать. Сирийцы шёпотом переговаривались о вылетах, а двое солдат чертили линии на карте.

Мы же дискутировали на тему списков, когда зазвонил телефон.

– Клюковкин, – снял я трубку.

– Товарищ командир…Александр Александрович, у нас ЧП… эм, точнее катастрофа. Сбили экипаж Бородина и Чёрного.

В висках запульсировало. Через мгновение я поймал себя на том, что чрезмерно сильно сжимаю трубку. На другом конце лейтенант Вальков тяжело дышал после доклада.

Медлить в таких ситуациях нельзя, так что разум мне тут же подсказал план действий.

– Экипажу ПСО и паре прикрытия «воздух». Ведомый пускай передаст координаты, – быстро сказал я и подозвал Синюгина.

Феликс молча взял трубку и принялся записывать нужные данные. Пока я будил Каргина, попросил сирийцев обеспечить нам связь с экипажами.

– … Сбили экипаж Бородина и Чёрного. Это 325-й? – протирал глаза Виктор Викторович, занимая место рядом с радиостанцией.

– Подтвердил. ПСО в готовность привёл, – ответил я.

По комнате прокатился гул. Сирийцы замерли над картой.

– ПСО? Пускай. Откуда данные по сбитому? – коротко спросил у меня Каргин.

– С Тадмора сообщили. Связь с ведомым на 5-м канале. Надо запросить у него, что наблюдает.

Полковник отошёл от сна и начал связываться с ведомым.

– 323-й, 003-му на связь, – запросил его Каргин.

– Ответил, 003. Наблюдаю место падения ведущего. На склоне яркое горение.

– Понял, а пуск где был? Не наблюдал? – уточнил Виктор Викторович.

– 323-й, я наблюдал только вспышку в небе. Место пуска или стрельбы из пулемёта по 325-му не видел. Вертолёт горит на склоне. Движения рядом с ним нет, – голос ведомого слегка дрожал.

В кромешной темноте что-то разглядеть очень сложно. Хоть сегодня и лунная ночь.

– Прошёл дважды над районом падения. Никаких признаков движения. Район тесный, рельеф сложный. Что-то разглядеть… тяжело.

Каргин посмотрел на карту, чтобы найти место падения. Оно было в районе гор севернее от Пальмиры. Местность там сложная, хоть и высота гор небольшая.

– Группу спецназа высадить здесь можно? – показал мне Каргин.

– Да. Под прикрытием пары Ми-24 и если «люстры» подвесить, – сказал я, но тут запереживал Синюгин.

– Товарищ полковник, ночь, горы… риск огромный, – осторожно начал Феликс.

– Риск ещё больше оставить их там, – оборвал я.

Каргин кивнул, а его лицо застыло каменной маской. Глаза выдавали всё: решимость и ту самую тяжесть, что ложится на плечи командира в такие минуты.

– Поднимайте поисково‑спасательный экипаж Ми‑8 с Тадмора. Немедленно. И ты, Сан Саныч, дуй туда, чтобы всё контролировать. У нас же Батыров сейчас пойдёт на поиск?

– Да. Он старший группы на Тадморе.

Каргин взял микрофон, чтобы передать команду ведомому Бородина.

– 323-й, остаток позволяет ещё минут двадцать висеть? – спросил Виктор Викторович, когда я уже был у выхода из зала.

Синюгин шёл за мной, пытаясь нервно пояснить мне вполголоса:

– Посадка в горах ночью… это почти авантюра.

– Я и Батыров уже так делали. Тем более, в районе хребта Джебель Сатих есть где приземлиться.

Феликс только сжал губы.

– Саныч, я при своём мнении останусь. Авантюра.

Я быстро прибежал в казарму и разбудил Кешу Петрова. Много ему говорить не нужно было.

– Тадморский Ми‑8 готовится к взлёту. Нам нужно прилететь и ждать, когда они закончат, – говорил я Кеше, пока мы шли к вертолёту.

В какой-то момент мы остановились, чтобы Петров нанёс себе на карту точку падения.

– Ночью там сложно будет искать. Надеюсь, что Батыров сам полетит? Вы в Афганистане много раз по таким задачам летали?

– Постоянно, – ответил я.

На борту Ми-8 минимальный набор технических средств для поиска. Отсюда и мысль использовать осветительные С-8, чтобы подсветить горы.

Мы бежали почти вприпрыжку, а Кеша и вовсе пару раз спотыкнулся о бетонные стыки плит стоянки.

Холодный воздух обдувал разгорячённое лицо. С каждой секундой светлело, серое небо над горами подсвечивалось начавшимся восходом. Техники мельтешили вокруг вертолёта, как муравьи, торопливо проверяя закрытие капотов и проверяя тарелку автомата перекоса.

– Давай, Кеша, быстрее! – подгонял я Петрова.

На входе в грузовую кабину уже стоял бортовой техник Карим Уланов. Заняв места, мы начали запускаться без разрешения руководителя полётами. Через две минуты он самовышел в эфир и дал нам команду.

Вертолёт задрожал и ожил. Сквозь дрожь металла я услышал, как Кеша рядом, всё ещё судорожно ловя воздух, пробормотал:

– Успеют, Сан Саныч. Должны успеть.

Я молча кивнул, представляя, как в эти минуты в горах выполняет проход за проходом Батыров на таком же Ми-8.

– 302-й, готов к взлёту.

– Взлетайте, – дал команду руководитель полётами, и мы начали отрываться от бетонной поверхности.

Взяв курс на аэродром Тадмор, что в окрестностях Пальмиры, я уже наблюдал, как ночь начинает уступать место утренним сумеркам.

А в эфире продолжались доклады Батырова.

– 115-й, квадрат 30−14 ничего. Следов покидания вертолёта нет. Тел тоже не видно, – говорил Димон.

Пока не хочется думать, что парни остались в кабине вертолёта и не успели выпрыгнуть.

Через несколько минут в сером мареве показался аэродром Тадмор.

Когда‑то – настоящий аэропорт, с пассажирским терминалом, ангарами и башней диспетчера. Теперь – лишь обугленные коробки стен, закопчённые проломы. Ветер гулял сквозь пустые проёмы, и там, где по идее должны сиять стеклянные фасады, зияли дыры.

Руководитель полётами здесь, как и на полевом аэродроме, сидит в специальном кунге под названием СКП-9 на базе автомобиля ЗиЛ-164.

– Ясень, 302-му, – запросил я.

– Отвечает, 302-й. Добр… отставить. Подход разрешил. Посадку на стоянку рассчитывайте.

По сложившейся традиции, хотел руководитель пожелать нам доброго утра, но сейчас это неуместно.

– Понял. Наблюдаю, – ответил я, начиная снижаться.

Бетон был весь в трещинах. С восточной стороны полосы стояло несколько армейских палаток и пара серых модулей.

– Вот и вся цивилизация, – пробормотал Кеша, посмотрев в сторону бывшей диспетчерской вышки.

Выключив двигатели, я сдвинул блистер, впуская прохладный воздух в кабину. Однако запах керосина быстро проник внутрь. Чувствовалось, что он смешивался с пылью и гарью, будто сама земля здесь и не остывала после боёв за город.

Через десять минут на горизонте появился силуэт Ми-8 в сопровождении двух Ми-24. Мы в это время уже выключили двигатели и готовились встретить Батырова. Да и многие на стоянки ждали, что же скажет Димон по возвращении.

Вертолёт Батырова приземлился. Следом зашли и Ми-24, сразу же зарулив на места стоянок.

– Готовьте к повтору. Возможно понадобится, – громко сказал Батыров техникам, когда вышел из вертолёта.

Он снял шлем и направился в мою сторону. Я же стоял на бетонке и ждал, когда кто-то ещё появится из грузовой кабины.

Однако, вид Батырова говорил сам за себя. Волосы взъерошены, вид уставший, а выражение лица не вызывало у меня оптимизма.

– Лететь нет смысла. Надо всё обсудить, Саныч, – подошёл к нам Батыров.

– Кого-то нашли?

– В том-то и дело, что мы никого не нашли.

Димон сложил шлем в чехол. Объяснение у него было, прямо скажем, хилое.

– И это всё? Просто никого не нашли? А группа отряда специального назначения там осталась? – спросил я.

– Да. Они там. Ищут по горам. Место падения в 17 километрах к северо‑востоку от Тадмора. Склон крутой, каменистый. Горение было сильное, огонь не стихал до рассвета. Я проходил несколько раз – движения ноль, вспышек сигнальных нет. Вертолёт разрушен полностью. Структура корпуса распалась, видна лишь хвостовая балка. Остальное сгорело…

– Ближе к делу, Сергеевич. Спецназ кого-то нашёл? – уточнил я.

– Да никого! Ни тел, ни останков. И даже запах трупный отсутствует.