Текст книги "Выйди за моего мужа замуж (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Майарана Мистеру
Выйди за моего мужа замуж

Пролог

Дерево под коленями было влажным и липким. Я старалась не думать, от чего именно. Палач дышал тяжело, с присвистом, и от его кожаного фартука несло застарелым потом. Он методично тер лезвие секиры грязной тряпкой, словно это занятие было сейчас самым важным на свете.

– ...признана виновной в тягчайшем преступлении против короны! – голос глашатая над площадью гудел, усиленный артефактом-рупором.

Моим, к слову, изобретением. Третья модификация, патент на которую заботливо оформлен на мужа.

В меня полетел огрызок яблока. Больно ударил по ключице, оставив грязный след на белой рубахе. Толпа бесновалась, требовала крови, но звуки долетали до меня словно сквозь толщу мутной воды.

Я смотрела только в одну точку. В первый ряд, прямо за оцеплением стражи.

Они даже не пытались отойти друг от друга. Алифанта судорожно прижимала к лицу кружевной платок, но плечи под дорогой тканью оставались совершенно неподвижными. Ни единого всхлипа. А Клэйд... Мой милый, нежный Клэйд, ради которого я десять лет стирала пальцы в кровь, вычерчивая руны, и сожгла магическим истощением зрение.

Он смотрел на меня так, будто я была грязным пятном на его новом камзоле. Будто не мы делили постель все эти годы, будто не я принесла ему титул барона и целое состояние.

«Ты пустоцвет, Дэйна», – эхом отдался в голове скрипучий голос свекрови.

Я ведь не верила ей. Пила дрянные горькие зелья, плакала по ночам в подушку, чувствуя себя бракованной, неполноценной. Лекари только руками разводили.

Ветер резко рванул ткань платья Алифанты, прижав подол к ногам. Она торопливо, почти инстинктивно накрыла талию ладонью. Округлость, которую уже невозможно было спрятать за модным кроем.

Значит, Клэйд вполне мог иметь детей. Просто не от меня.

Меня словно окатили ледяной водой. И вдруг все стало до тошноты логично. Ночной обыск. Найденные в моей наглухо закрытой мастерской темные амулеты, которые я в глаза не видела. Суд, на котором мне даже не дали открыть рот в свою защиту.

Конечно. Зачем разводиться? Зачем отдавать бывшей жене половину бизнеса и, что куда страшнее, все права на новые разработки? Гораздо проще объявить ее черной ведьмой и отправить на эшафот. Идеальный план: он – безутешный вдовец, наследство при нем, а новая беременная жена уже заботливо держит под руку.

Стражник грубо пнул меня между лопаток.

– Голову ниже!

Я дернулась, и в этот миг основание шеи обожгло так, что я едва не завыла. Там, под сложными слоями иллюзий, которые я параноидально обновляла каждое утро, проснулась метка. Она взбесилась, отзываясь на мой липкий, животный страх, требуя позвать того, чье имя я десять лет боялась даже мысленно произнести.

Я коротко, хрипло рассмеялась. Палач аж замер с тряпкой в руках.

Какая ирония. Десять лет назад я сбежала от истинности. Спрятала метку могущественного дракона, графа Араэдана Сайса, наслушавшись жутких слухов о его жестокости. Я выбрала тихую, безопасную жизнь со «светлым» мальчиком Клэйдом. Отказалась от чудовища ради прекрасного принца.

И вот мой принц привел меня на плаху, а чудовище, ставшее нашим главным конкурентом, даже не знает о моем существовании.

Плакать расхотелось. В груди вместо страха начала подниматься горячая, удушливая ярость.

Я выпрямила спину. Игнорируя тычки стражи, вскинула подбородок и посмотрела прямо в глаза мужу и своей лучшей подруге. И я увидела, как дрогнула торжествующая полуулыбка на губах Клэйда. Как Алифанта внезапно побледнела и испуганно вцепилась в его локоть.

Пусть гадают. Пусть до конца жизни боятся этого взгляда.

Я тяжело опустила голову на плаху. В нос ударил густой запах железа. Тень от широкого лезвия накрыла лицо. Я закрыла глаза.

Десять лет я тянула эту лямку, пытаясь заслужить любовь, которой не было. Господи, как же я устала…

Глава 1

Музыка ворвалась первой. Скрипки тянули мелодию старого вальса, и сквозь нее пробивался женский смех, звон хрусталя, шорох тяжелых юбок по паркету.

Тень от лезвия исчезла.

Запах железа сменился сладким, душным ароматом лилий и горячего воска. Что-то холодное лизнуло пальцы. Я опустила взгляд. Хрусталь накренился в моей руке, лимонная вода выплеснулась на белую перчатку темным пятном.

Бокал выскользнул и зазвенел по полу.

Звон разлетелся по залу осколками. Несколько голов повернулось в мою сторону. Я моргнула, потом еще раз, пытаясь свести в одну точку этот мир, который секунду назад был эшафотом, а сейчас оказался бальным залом баронессы Жендаль.

Свет канделябров резал глаза.

– Дэйна? – Алифанта тронула меня за плечо. Ее затянутые в кружево пальцы оказались тонкими, теплыми. – Дэйна, ты совсем бледная. Тебе дурно?

Я повернула голову.

Это лицо врезалось мне в память совсем другим. Застывшим, фарфоровым, с прижатым к губам платком на площади. А теперь передо мной стояла восемнадцатилетняя девочка с румянцем на скулах, с искренней тревогой в широко распахнутых голубых глазах, глядя на меня так, будто я и правда сейчас рухну ей на руки.

Подруга.

Я смотрела на нее долго, наверное, слишком долго, потому что румянец на ее щеках стал ярче, и она потянулась поправить мне локон у виска.

– Деточка, вы и впрямь взбледнули. – Голос баронессы Жендаль раздался слева, и я медленно обернулась.

Хозяйка приема разглядывала меня с дежурной светской заботой. На ее шее, поверх тяжелого черного бархата, пока поблескивало какое-то безобидное ожерелье. Но, глядя на нее, я вспомнила то, что должно произойти. Через три года, может, через четыре, кто-то купит в антикварной лавке крупный медальон с фиолетовым камнем и подарит баронессе на годовщину свадьбы. Она наденет его утром, а к вечеру слуги найдут ее в спальне с лиловыми разводами вокруг рта.

Внутри камня будет полая капсула с ядом, медленно сочащимся через дешевое крепление.

– Простите, – выдавила я, – голова закружилась.

– Корсет, голубушка. – Баронесса понимающе покачала головой. – Я говорила вашему батюшке, что юным барышням ни к чему так туго шнуроваться. Жаль, конечно, что вашему поклоннику пока закрыт ход в приличное общество. Ему бы не помешало самому приглядывать за вашей бледностью.

Клэйд.

Его, конечно же, здесь нет. Клэйд Авинталь не имеет титула, чтобы ступать по этому паркету.

Вспомнив о нем, мне стало холодно.

– Я отлучусь на минуту, – сказала я и отступила на шаг, потом еще на один.

Алифанта схватила меня за запястье.

– Дэйна, подожди. Что с тобой? Ты как будто привидение увидела.

Я молча выдернула руку, и она отпустила, удивленная. Тонкие брови сошлись на переносице. Ровно та гримаска, которую я знала наизусть. Сейчас она проследует за мной, начнет уговаривать вернуться, и я опять буду кивать, потому что Алифанта всегда умела убедить, всегда находила слова, звучавшие как самая ласковая правда на свете.

Знаю я твою правду, подруга.

Я отвернулась и сделала первый шаг в сторону колонн.

И в эту секунду где-то у дверей церемониймейстер резко ударил посохом в пол.

– Его сиятельство граф Араэдан Сайс!

Зал затих ровно на полтакта, и этого хватило, чтобы я застыла на месте, как будто меня прибили к паркету.

Я не оглядывалась.

Мне даже оборачиваться не понадобилось, чтобы понять, кто сейчас стоит на верхней ступеньке широкой лестницы. Жар прокатился от шеи к ключицам, скользнул вниз, под ребра, и метка на левой стороне шеи, скрытая под тяжелыми длинными волосами, проснулась так, будто ее ткнули раскаленной иглой.

Я медленно повернула голову.

Он спускался по ступеням. Я успела выхватить взглядом лишь высокую фигуру в темном, тяжелые черные волосы, собранные в низкий хвост, и золотой блеск глаз. Они нашли меня сразу, поверх голов, дамских вееров и завитых причесок, как будто в зале никого больше и не было.

В прошлый раз я тоже стояла именно здесь.

В прошлый раз я зажала ладонью шею, ощутив этот ожог, совершенно не понимая, что происходит. Думала, кто-то меня сглазил. Думала, на меня пролили что-то ядовитое за вырез. В свои восемнадцать лет я не знала, что такое истинность, только читала о ней в потрепанной бабушкиной книжке, где говорилось, что метка проявляется лишь у драконов, а драконов в столице давно не водится.

Сейчас я знала.

Знала, что он чувствует то же самое. Что метка зовет его не хуже маячка, и он будет искать ее источник, пока не найдет.

И в прошлый раз он почти меня нашел.

– Дэйна, ты белая как полотно, – снова раздался голос Алифанты, теперь у самого уха. – Сядь, я попрошу воды.

– Я еду домой.

– Что? – она моргнула. – Сейчас? Но мы только приехали, и баронесса же наверняка обидится…

– Алифанта, мне дурно. – Я повернулась к ней, схватила за обе руки и сжала. Видимо, в моем лице было что-то такое, от чего она запнулась на полуслове. – Передай хозяйке, что я уехала. Скажи – корсет, скажи что угодно. Я больше не могу здесь находиться.

Ее голубые глаза заметались.

– Я поеду с тобой.

– Нет.

Слово выскочило слишком резко.

Я заставила себя смягчить голос, чуть приподняв уголки губ. Вспомнила, как делала это с ней сотни раз раньше, сидя за чаем в нашей с Клэйдом гостиной и выслушивая ее советы о том, как мне быть терпеливее с ним.

– Останься. Будет неловко, если мы обе сбежим с приема баронессы. Ты же знаешь, как она потом перемоет кости. Прикрой меня, ладно?

На ее лице на миг возникло облегчение, но она тут же притушила его беспокойством. Раньше я бы его не заметила. Но сейчас я цеплялась за каждое движение ее ресниц, и за этот короткий проблеск почти поблагодарила ее.

– Хорошо, – кивнула она. – Я скажу баронессе. Завтра в академии мы все обсудим.

Я отступила.

Краем глаза уловила движение в центре зала. Высокая фигура продвигалась сквозь толпу. Хоть я и смотрела вниз, на свои собственные туфли, я ощущала это приближение всей спиной. Гости расступались перед ним, дамы оборачивались; кто-то протянул руку для приветствия, он ответил коротким кивком и пошел дальше. А метка под волосами горела все яростнее.

Он шел в мою сторону.

Я нырнула в ближайший проход между колоннами, обогнула трио девиц, весело щебечущих у пальмы в кадке, и прибавила шагу.

– Леди Мортим! – окликнул меня кто-то из стариков, кажется, советник Лоутер.

Я только мотнула головой и ускорила шаг.

Двери на балкон стояли открытыми, в зал тянуло прохладой и сырым запахом сада. Я выскочила наружу, на мгновение зажмурилась от темноты после яркого света и устремилась дальше, мимо двух перешептывающихся в углу пар, через каменные ступени, вниз.

Гравий захрустел под тонкими подошвами.

Платье цеплялось за подстриженный самшит. Я подобрала юбку выше, чем позволяли приличия, почти подоткнула за пояс, и побежала по дорожке к подъезду, огибая главную лестницу боковым ходом.

Кареты выстроились вдоль ограды длинной чередой.

Наша была пятой или шестой. Я узнала ее по гербу Мортимов на дверце и по знакомому кашлю кучера Сорена. Увидев меня одну, в саду, в смятом платье, он чуть не уронил трубку.

– Леди? Что случилось?

– Домой, – выдохнула я. – Сейчас же, Сорен.

Он засуетился, опустил подножку, и я почти запрыгнула в темное нутро кареты, плюхнувшись на сиденье так, что скрипнула обивка. Дверца захлопнулась. Я отодвинула край шторки на палец, прижалась лицом к стеклу.

На верхней площадке парадной лестницы стоял он.

Высокий, неподвижный, в темном камзоле, который казался совсем черным на фоне освещенных окон. Он смотрел в сад. Лица я не разглядела, уловила лишь эту напряженность, эту охотничью позу. И глаза.

Они горели золотом в темноте, как у крупного зверя у костра.

Я отдернула шторку и стукнула ладонью по передней стенке.

– Гони!

Карета дернулась. Колеса захрустели по подъездному камню. Я откинулась на спинку и прижала ладони к лицу. Под пальцами щеки оказались ледяными, а сами ладони почему-то горели.

Сердце колотилось гдето под горлом.

Десять лет.

Десять лет назад я точно так же сидела в этой карете после этого же приема и трясла головой, не понимая, что со мной творится. Я тогда так перепугалась, что не выходила из дома целый месяц. «Болеет», – говорил отец гостям; «бледная», – шептались служанки. На самом деле я запиралась в мастерской, листала запрещенные книги, плакала и подбирала формулу за формулой, пока не нашла подходящий ритуал, чтобы загасить эту жгущую штуку на шее.

Я закрыла глаза.

Мне восемнадцать. Мне снова восемнадцать. Я знаю это, потому что на мне платье из бледно-зеленого шелка, которое отец подарил на совершеннолетие (а через полгода я отдам его в благотворительный сбор для бедных учениц академии). Знаю, потому что на моем пальце нет обручального кольца. И потому что баронесса Жендаль стояла в зале живая, источая сладкий аромат духов, которые перестанут возить в столицу после ее смерти.

Я отняла ладони от лица и уставилась в темное окно.

Карета катилась по освещенным фонарями улицам, мимо знакомых домов. Каждый поворот, каждый перекресток ложился мне на грудь тяжестью узнавания. Вот сейчас будет аптека старого Меерсона. Затем – переулок к ювелирной лавке. Дальше покажется фонтан с каменным львом, которому на следующей неделе мальчишки с соседней улицы отколют ухо.

Все на своих местах.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась сосредоточиться.

Возможно, это сон. Тот короткий обморок перед ударом секиры, тот миг, когда душа уже все понимает, а мозг лихорадочно подсовывает спасительные иллюзии. Говорят, перед смертью люди видят всю жизнь. Может, мне показывают только конкретный вечер, и я просижу здесь до утра, а потом меня разбудит глухой удар лезвия, и все закончится.

Тогда почему мне так холодно?

Я прижала пальцы к запястью. Пульс отстукивал быстро, неровно, как у живой. Воздух пах сыростью, где-то впереди жалобно тявкнула собачонка, и кучер выругался сквозь зубы. Слишком много мелочей. Сон так не работает.

А если это рай, при чем тут Алифанта?

Я хмыкнула, и от этого звука стало чуть легче – словно я снова услышала собственный голос. Если это рай, тогда туда же притащили мою лучшую подругу, обвинившую меня в черном колдовстве. Спасибо, конечно. Очень странное у вас представление о вечном блаженстве.

Но если это все-таки прошлое...

Я медленно выпрямилась.

Если это прошлое, у меня есть метка. Есть отец – живой, дома, в маминой гостиной (скорее всего, с книгой, потому что по вечерам он всегда сидел в ее любимом кресле). Есть Клэйд, который еще не успел ничего у меня украсть. Есть Алифанта, у которой пока что лишь мелькает на лице то самое короткое облегчение – и я могу его проигнорировать, а могу подмечать каждый день.

И есть граф Сайс, который только что искал меня по бальному залу.

Я облизнула пересохшие губы.

В прошлый раз метка довела меня до постельного режима. В этот раз я проведу ритуал за пару часов. У меня в голове до сих пор хранится формула, которую я довела до ума на пятом году совместной жизни с Клэйдом, когда приходилось обновлять иллюзию каждое утро. Сейчас все проще: рисунок свежий, без застарелых наслоений, и я точно знаю, какие руны нужны.

С этим я разберусь.

Карета замедлилась, качнулась и встала. Сорен тяжело спрыгнул с козел, обошел экипаж, открыл дверцу. Я приняла его руку. Под подошвами захрустел гравий нашей подъездной аллеи.

Дом стоял передо мной.

Двухэтажный, с темными ставнями на верхних окнах и светящимся прямоугольником прихожей. Над крыльцом покачивался фонарь с зеленоватым артефактным стеклом. Папина работа, между прочим. Я сама вырезала для него руну освещения, когда мне было лет четырнадцать.

Ноги перестали слушаться.

Папа умер, когда мне было двадцать. Болезнь, которую тогда не умели лечить. Через два года после его смерти один из лекарей собрал артефактный комплекс, эта дрянь стала отступать, и я с горечью читала статью в вестнике: комплекс собрали из деталей, поступавших с фабрики Авинталей.

Из деталей, которые разрабатывала я.

Тогда я сидела в гостиной и плакала до тошноты. А Клэйд гладил меня по плечу и убеждал, что я не виновата, что мы не знали, что я делаю великое дело, спасая жизни. Я кивала, сморкалась в его платок и любила его за то, что он умеет так утешать.

Сейчас я стояла на крыльце и не могла поднять руку, чтобы толкнуть дверь.

Дверь открылась сама.

– Леди Дэйна? – Дирэл удивленно приподнял брови, держа в руке зажженную свечу. – Так рано? Я думал, прием закончится за полночь.

И вот тут у меня перехватило горло.

Дирэл стоял в дверном проеме. Абсолютно живой, настоящий, в своей привычной темной ливрее, с клочком седых волос, упрямо торчащим у виска, который он прилизывал каждое утро и который к вечеру снова топорщился. Дирэл, умерший от удара через пять лет прямо за работой в кладовой, разбирая зимние ковры.

Я сделала шаг вперед.

– Прием был чудесный, – услышала я свой голос откуда-то издалека. – Просто голова разболелась. Корсет, наверное.

– Ох, эти корсеты. – Он покачал головой, поставил свечу на консоль и потянулся за моей накидкой. – Госпожа баронесса столько раз говорила господину, что вас слишком туго шнуруют. Давайте-ка я… сейчас, осторожно.

Его руки, по-стариковски подрагивая, аккуратно сняли с моих плеч тонкий бархат и повесили на крюк.

– Чаю? Кухарка еще не спит, разогреет в один миг.

– Папа дома?

– В гостиной госпожи. Куда ж ему деться вечером.

– Я к нему.

– Передать чай туда?

– Да. – Я кивнула и вдруг услышала, как мой голос дает трещину. – Да, Дирэл, спасибо. Принеси, пожалуйста, два.

Я пошла по коридору быстрее обычного.

Дом пах ровно так, как я помнила: лавандой из шкафов, лимонной мастикой для пола и чуточку бергамотом из кабинета. Стены в нижнем коридоре украшали мамины акварели. Через год после папиной смерти я сняла их, готовя дом к продаже. Тогда я тщательно упаковала каждую картину в холщовый мешок, стараясь не расплакаться.

Сейчас они висели на своих местах.

Я остановилась перед дверью в мамину гостиную.

С минуту, наверное, я стояла, сжимая холодную бронзовую ручку. Внутри было тихо. Только слабо потрескивал камин, да изредка шелестела перевернутая страница.

Я нажала на ручку.

Папа сидел в мамином кресле у камина. Светло-русая голова склонилась над раскрытой книгой, очки сползли на самый кончик носа. На коленях лежал плед в клетку, который я испортила в десять лет, пролив чернила. Его потом долго отстирывали, но темное пятно у бахромы так и осталось.

Сейчас оно было на месте.

– Дэйна? – Папа поднял голову, его веснушчатое лицо удивленно сморщилось. – Ты чего так рано? Случилось что-то?

Я закрыла за собой дверь, подошла ближе.

Просто опустилась на пол перед его креслом, обхватила его колени, уткнулась лицом в этот клетчатый плед, прямо в чернильное пятно, и держала, держала, не в силах отпустить.

– Дэйна? – Папина ладонь легла мне на макушку. – Девочка моя, что такое? Тебя кто-то обидел?

Я помотала головой, не отрываясь от пледа.

– Кто-то нагрубил на приеме?

– Нет, – выдавила я в шерсть.

– Клэйд?

Я снова замотала головой.

Папа замолчал. Его ладонь медленно гладила меня по волосам, а я чувствовала, как в груди набухает горячий ком. И когда он наконец прорвался, я заплакала так, как плакала разве что в детстве, в кровь расквасив колено о забор.

Папа гладил меня по голове и молчал.

Когда я наконец смогла дышать ровно, то подняла лицо. Он смотрел на меня сверху вниз, светлые брови были встревоженно сведены, а веснушки на переносице – в точности такие же, как у меня – проступили четче из-за волнения.

– Я просто соскучилась, – сказала я.

– Соскучилась.

– Да.

– Мы виделись утром.

– Я знаю.

Он посмотрел на меня еще пару мгновений, и в его зеленых глазах я увидела давно забытое выражение. Оно появлялось, когда в детстве я пыталась его обмануть, разбив чашку или тайком забравшись в его мастерскую.

– Дэйна, – мягко сказал он.

– Папа, со мной все хорошо. – Я взяла его ладонь, прижалась к ней щекой. – Честное слово. Я просто… на приеме была баронесса Жендаль, и она такая старенькая, и я подумала, какие мы все… как быстро все проходит. Подумала, что мы давно не ужинали вместе. Что я все время пропадаю в академии. А потом еще разболелась голова, и я сбежала.

Папа коротко усмехнулся.

– Старенькая баронесса Жендаль. – Он покачал головой. – Она всего на четыре года старше меня, барышня. Не стоит хоронить нас раньше срока.

Внутри у меня все скрутилось.

– Прости.

– Шучу. – Он стер слезы с моей щеки большим пальцем. – Ну, и хорошо, что ты приехала. Ты права, мы с тобой давно не сидели спокойно. Дирэл сейчас принесет чай?

– Я попросила два.

– Молодец. Поднимайся с пола, простудишься.

Я встала и отряхнула юбку. Папа жестом указал на кресло напротив – тоже мамино любимое. Я забралась в него, поджав под себя ноги, совсем как в детстве. Он даже не сделал мне замечания о приличиях, хотя должен был.

В дверь постучали.

Дирэл внес поднос с чаем, поставил на низкий столик между нами, разлил по чашкам. Сахарница, молочник, тонкие ломтики лимона. Накрыл салфеткой блюдо с печеньем, поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

– Ну, – сказал папа, помешивая ложкой чай, – что у вас с Клэйдом?

Я застыла с ложкой над чашкой.

Папа спрашивал так, между делом. Так, как спрашивают в ожидании дежурного ответа: «все хорошо», или «он сегодня был занят», или «мы поссорились из-за пустяка». Он спрашивал потому, что Клэйд ухаживал за мной уже полгода, все шло к помолвке, и отец считал, что все идет своим чередом.

В прошлый раз я бы ответила «все хорошо».

В прошлый раз я бы улыбнулась, размешала сахар, сделала глоток и сказала бы, что сегодня он был особенно мил, пересказав какую-нибудь глупую шутку. И папа бы кивнул, и поверил.

Сейчас я молчала, глядя на ломтик лимона, плавающий в чашке.

Если это прошлое, у меня есть выбор. Я могу просто оборвать эти ухаживания. Завтра. Или послезавтра. Сказать папе, что передумала, что Клэйд мне больше не мил, что я хочу сосредоточиться на учебе. Папа не станет меня заставлять. Он никогда ни к чему меня не принуждал – ни в той жизни, ни в этой.

Но что дальше?

Клэйд просто найдет другую девочку с приданым. Возможно, ту же Алифанту. Она ему всегда нравилась – я осознала это лишь спустя годы по тому, как он провожал ее взглядом, думая, что я не вижу.

Я медленно опустила ложку.

Просто отказаться от него – мало. Этого недостаточно. Я хочу, чтобы он остался ровно с тем, с чем впервые пришел ко мне: с пустыми обещаниями родителей, тощим кошельком, без единого патента, без единого артефакта, без единой идеи в голове, которая стоила бы хоть медной монеты.

Алифанте я тоже кое-что готова устроить.

Пусть выходит за него. Пусть. Они отлично смотрятся вместе. Светлый мальчик и подружка с белой кожей. Пусть она чертит ему руны до седины, а он за глаза называет ее «пустоцветом», когда выяснится, что детей у них тоже не выходит. Ведь теперь я знала, что дело было не во мне.

Усмехнулась. Мой собственный муж был не готов отпустить рабыню, что так усердно трудится. Если бы родился ребенок, я бы уделяла время ему, а не работе.

Я подняла глаза на отца.

– Все нормально, – ответила я с улыбкой, сама удивляясь, насколько ровно прозвучал голос. – Просто я устала. На следующей неделе зачет по теории резонансов, готовлюсь. Потому и нервная.

– Зачет.

– Зачет, папа.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Два дня назад ты говорила, что зачет тебе не нужен, потому что Клэйд считает, будто будущей жене академическое образование ни к чему.

Слова кольнули куда-то под ребра.

Я и забыла.

Забыла, что уже озвучила отцу эту мысль. Что Клэйд успел вложить ее мне в голову еще до появления метки, задолго до того, как я начала пропускать занятия из-за «болезни». Он уже тогда работал над тем, чтобы я не сдала экзамены. Чтобы осталась без диплома. Чтобы все мои будущие разработки оформлялись на его имя.

Я медленно поставила чашку на блюдце.

– Я передумала, – твердо сказала я.

Папа вскинул брови.

– Я хочу сдать. Хочу диплом. – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Папа, я хочу окончить академию. С отличием.

Несколько секунд он молча разглядывал меня.

Затем отложил книгу на подлокотник, снял очки, протер их полой домашней куртки и снова надел.

– Хорошо, – сказал он. – Это хорошо, Дэйна.

– Ты не сердишься?

– На что? На то, что моя дочь решила пользоваться головой? – Папа фыркнул. – Я сердился на обратное. Просто не лез, потому что ты взрослая, и выбирать тебе.

В глазах снова предательски защипало.

– Завтра утром я поеду в академию, – пообещала я. – Подам прошение о допуске ко всем зачетам, которые пропустила. И сдам их.

– А Клэйду что скажешь?

Я задумалась на секунду.

– Скажу, что передумала.

– А он что скажет?

– А мне теперь все равно, что он скажет, папа.

Слова сорвались с языка раньше, чем я успела себя одернуть. Папа замер с чашкой у губ. Опустил ее обратно. Посмотрел на меня очень внимательно – тем самым взглядом, каким изучал бракованную руну, выискивая трещину в узоре.

– Дэйна, – медленно произнес он, – у вас с ним точно все в порядке?

Я набрала в грудь побольше воздуха.

И в этот момент метка на шее ожила снова. Медленно, тяжело, словно тлеющий уголь, который ра поворошили кочергой. Где-то в городе, в темном экипаже или у освещенного окна особняка, граф Араэдан Сайс думал о девушке, чей запах уловил на балу. И эта мысль проникала в меня прямо через кожу.

Я прижала к ней ладонь, делая вид, будто поправляю тяжелую прядь волос.

– У нас все будет в порядке, папа, – сказала я. – Просто кое-что изменится. Совсем чуть-чуть.

Папа смотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

– Хорошо, – наконец согласился он и протянул руку через столик. – Договорились. «Совсем чуть-чуть».

Я вложила свою ладонь в его. Веснушки на наших запястьях были одинаковыми, словно кто-то аккуратно скопировал узор. Я вспомнила, как в мастерской у Авинталей перестала снимать перчатки, потому что не выносила смотреть на свои руки и видеть папины.

– Договорились.

Я допила чай. Папа снова взялся за книгу, а я еще какое-то время просто сидела в мамином кресле, поджав ноги и глядя на огонь.

Камин уютно потрескивал.

Где-то наверху горничная, наверное, уже расстелила мою постель. Завтра меня ждет серьезный разговор с преподавателям по резонансам, который через год напишет мне рекомендательное письмо в подмастерья к мастеру Хольгу. Письмо, которого я не получила в прошлой жизни, поверив Клэйду, что мне это ни к чему.

Получу. И воспользуюсь.

Я лично скажу Хольгу спасибо. И возьму у него все знания, которые он успеет мне дать.

А Клэйд пусть локти кусает, глядя каких результатов я могу достичь.

Знаешь что, Клэйд? Не в этот раз!