Текст книги "О возможности жизни в космосе"

Автор книги: Мати Унт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Я понял, что произошло или происходит что-то опасное. Я быстро оделся и вышел на улицу. Мимо с криком бежали люди – одетые и голые.

Я попытался остановить кого-нибудь из бегущих, но из этого ничего не вышло. Казалось, все сошли с ума. Рев сирены приближался. По улице промчалась большая черная машина, и дребезжащий голос прокричал: «Эвакуация с автобусной станции!»

Без долгих раздумий я бросился в темноту парка. Здесь было потише, только ветки трещали под ногами. Вдруг послышалось сопение, и мимо пронесся какой-то человек.

Я едва успел отскочить, и фигура исчезла в темноте. Я побежал в ту сторону, откуда она появилась. Наконец, деревья стали редеть. Еще несколько шагов, и я оказался на берегу возле ресторана.

Море светилось красным светом, и на всем пространстве, насколько хватал глаз, было покрыто круглыми черными предметами. Их было бесконечно много. На горизонте они сливались в сплошную черную массу. Первые находились в метрах трехстах от берега, можно было предположить, что они величиной с двухэтажный дом.

Эта лавина приближалась медленно и уверенно. Мой взгляд скользнул по пустынному берегу, и тут я увидел солдат. Они стояли у пулеметов и ждали. Я побежал к ним. Офицер заметил меня. «Здесь запрещено находиться! Вон отсюда!» – заорал он.

– Что это? – закричал я в ответ. Офицер не слышал. Он приложил ладони ко рту и крикнул: «Огонь!». Затрещали пулеметы. Только сейчас я заметил, что они расставлены по всему пляжу.

Они стреляли, и казалось, что берег прошит огненными нитями. Пули разрывали воду, но гигантские шары были невредимы. Они все приближались. Наконец, один шар разлетелся на куски. Второй. Но подплывали новые. Стучали пулеметы. Чувствовалось странное зловоние. Впереди упал солдат. «Газ!» – закричал кто-то. На море разорвалось несколько шаров. На нас шло серебристо-серое облако. Упали два солдата. Офицер схватился за пулемет и взглянул на меня. Я понял. Всю жизнь я ждал этого мгновения. Я схватил пулемет, и мы побежали назад к деревьям.

Под деревьями офицер снова открыл стрельбу. Я подавал ленту. Теперь шары находились примерно в пятидесяти метрах от берега. Затем офицер упал на ствол пулемета. Не знаю, что случилось. Я схватил рукоятки. Они были мягкими, как пластилин.

Пулемет дрожал. Я описал широкую дугу вдоль берега. Разорвался один шар. Браво! Еще один! «Лаури!» – позвал вдруг кто-то звонким голосом, и я увидел Малле, бежавшую к воде. На ней было светло-желтое платье, в руке – дорожная сумка.

Над морем вспыхнул яркий свет – ракеты – и фигура Малле оказалась в ореоле лучей. Потом на нее наплыла черная масса, я стрелял, стрелял, как безумный, стрелял, но она пропала.

3

Я ОТКРЫЛ ГЛАЗА и увидел яркий солнечный свет.

Я немного полежал с открытыми глазами и вдруг почувствовал странное беспокойство. Некоторое время я смотрел в потолок. Потом повернулся на бок и увидел часы. Стрелки показывали четверть седьмого. Прошла еще масса времени, прежде чем я сообразил, что это значит.

Как сумасшедший, я вскочил с кровати и натянул на себя брюки и рубашку. К счастью, некоторые вещи были собраны с вечера. Я взял из ящика стола двадцать пять рублей и сунул их в задний карман брюк. Я не понимал, что случилось. Ведь я завел будильник на без четверти пять.

Я выбежал из дома. День был в полном разгаре. Сбежал с горки. Пять раз по семь ступенек. Метнулся к автобусной остановке. И тут же вспомнил, что сегодня воскресенье и автобусы еще не ходят.

Я уже готов был отчаяться, как вдруг из-за угла показалось такси, еще раз доказав, что я родился под счастливой звездой. Я поднял руку и сел в машину.

«На автобусную станцию!»

ТОЛЬКО ТЕПЕРЬ я начал размышлять более трезво. Все мои действия бессмысленны, ничто не может спасти положения. Сейчас двадцать пять минут седьмого. Пярнуский автобус давно уехал. Смешно надеяться, что Малле будет ждать меня на автобусной станции.

В конце концов, к тете должна была поехать Малле. Я же был только сопровождающим.

Ну и что же?

Подъехали к станции. Я обошел все вокруг. Малле, конечно, не было.

Я присел на скамью у реки и задумался. Солнце уже поднялось высоко. Сейчас где-то по Эстонии едет автобус, который увез Малле и который я никогда не смогу догнать. Я поразился, каким я вдруг стал сентиментальным.

ИЗРЕДКА, когда в моей жизни происходят какие-то перемены или случается что-нибудь неожиданное, или у меня плохое настроение, я задаю себе вопрос: что тебя связывает с Малле? То, что у нее красивая фигура? Или то, что из-за нее тебе набили морду?

Сижу и взвешиваю эти крайности, думаю, что им противопоставить, вспоминаю ее женскую мудрость, душевную чуткость и так далее. Постепенно любовь возвращается. А потом вдруг осенит, что ведь конец любви начинается с таких вот идиотских сомнений. Я уже давно заметил это. Прежде всего зарождается сомнение. Пока оно еще ничего не значит. Сомнение растет, но я по натуре такой человек, что боюсь сказать девушке: я тебя больше не люблю. Мне как-то жаль ее. Энно всегда говорит, что я размазня и однажды какая-нибудь женщина женит меня на себе. Пока что этого не случилось. Каждый раз вовремя приходит новая девушка, и мне еще не приходилось оставаться одному.

Когда я так рассуждаю, вам, конечно, кажется, что я какой-нибудь мерзкий тип или бабник. Но я могу вам признаться, что за всю мою жизнь у меня было всего четыре девушки. Кроме того, первая была той самой первой любовью, на которую смотришь точь-в-точь, как баран на новые ворота, и когда идешь с ней танцевать, у тебя начинают дрожать ноги. Это было в шестом классе. Поверьте, это была самая невинная любовь.

В девятом классе моя первая любовь кончилась, и наступил небольшой перерыв. Невинность я потерял в десятом классе. Девушку звали Даги, она работала на почтамте, и я уже точно не помню, как это у нас произошло. Сейчас мы с Даги очень хорошие знакомые, и у нее есть ребенок, которого назвали Юрием – в честь Гагарина.

Одно время я был близок с Айли, которая училась со мной в одном классе. Она была очень симпатичной, но наредкость глупой. Это было в одиннадцатом классе, осенью.

Я думаю, если бы об этом узнала старуха Вяртен… Вообще, учителя считают, что их детки-выпускники ужасные паиньки. А впрочем, ладно, пускай тешат себя этой мыслью.

Айли мне быстро наскучила. Она и сама понимала, что не стоит принимать меня всерьез. Потом я дал себя сбить с ног и переключился на Малле. Ничего себе молодец, думаю я иногда. Куда же ты катишься, парень? Но утешаюсь тем, что я не исключение, хотя утешение это весьма скверное. В конце концов, и в школьных стенах случаются иногда такие штучки, о которых учителя никогда не узнают, а если бы узнали, то не поверили бы. Я видел. Наша географичка чуть не получила нервный шок, когда узнала, что один из выпускников пил вино. Нам было жаль бедную старую даму, она жила в неведении.

Я не хочу сказать, что пить вино – это прогресс, я ничего не хочу этим сказать. Просто я говорю то, что говорю. Конечно, лучше, когда учителя не знают и не понимают частной жизни своих учеников. Сейчас им живется так спокойно. А если бы они узнали, что уже восемнадцатилетние мальчишки пьют водку и спят с девушками, они навеки бы потеряли душевное равновесие. Их начали бы одолевать сомнения, как же так, ведь молодежь должна быть такой порядочной, а вот видите, что выясняется… Да, да, конечно, о таких вещах можно говорить лишь шепотом… вы и сами знаете…

Да, обратите внимание, все глупости начинаются таким образом. Пускай уж наши учителя читают ту красивую книгу, в которой один парень говорил девушке нецензурные слова, а потом дал убить себя из-за этой девушки. Другой же был насквозь отрицательным – даже внешне: он был красив, играл на рояле и даже набрался наглости поцеловать девушку. Но в ней вовремя проснулись женские инстинкты, и она отшила его.

Я КУПИЛ БИЛЕТ НА СЛЕДУЮЩИЙ АВТОБУС. До его отхода оставалось полчаса. Я обошел вокруг станции и снова уселся на прежнее место.

ШУТКИ ШУТКАМИ, но я не моралист и не буржуй. Да, я верю, что есть настоящая любовь, и большинство людей должны ее однажды встретить. Я даже верю, что сам найду ее, настоящую. Она придет сама, ее не надо искать на танцах или на пляже. Так можно искать до конца жизни, и на смертном одре ты не сумеешь подсчитать, сколько у тебя было этих «настоящих». Я не ищу. Она придет сама. Но… если прежде явятся ненастоящие, я не стану обращаться в бегство. Никогда ведь не знаешь наперед.

Сложный вопрос, настоящая Малле или нет. Мы уже два года вместе, а я все-таки этого не знаю. Иногда мне с ней очень хорошо, а порой мне совсем не хочется ее видеть. Так я и верчусь.

Мать с отцом не подозревают о существовании Малле. Они вообще ничего обо мне не знают. Они, как и учителя, боятся узнать больше. Отец время от времени предостерегает меня от дурных женщин. Он читал в «Работнице», что с сыном надо говорить откровенно, даже на сексуальные темы. Поэтому-то он иногда и рассказывает, как в двадцать один год он чуть не женился по глупости. Но об этом вовремя проведал дедушка и выбил у него эту дурь из головы. И сейчас он вроде бы благодарен дедушке.

Знаете, мне немного жаль отца.

Но к чему об этом так много говорить. Я спорю больше из принципа, на самом деле я ведь не собираюсь так скоро жениться.

ПОДЪЕХАЛ АВТОБУС. Я сел и поехал. Мое место было у окна. Свежий ветер дул в лицо. Впереди орал чей-то ребенок, но вскоре он заснул. Было тихо и хорошо. Дорога то поднималась в гору, то опускалась. Это и был южно-эстонский пейзаж с открыток, который я не хочу и видеть. Особенно сейчас. Пустите меня к морю! Но кому ты это кричишь? Нет, времена романтики прошли. Никто не собирается сажать меня за решетку, никто не нападет из-за скалы. За билет уплачено 2 руб. 90 коп., и у меня нет никаких забот.

НЕТ, все-таки странная история с этим героизмом. Я знаю, что в моем возрасте все мечтают стать героями. Им внушают, что и обыденная жизнь содержит в себе множество незаметных на первый взгляд героических дел. Верно, но кого это успокоит?

Я, например, шофер. Какой героический поступок я могу совершить? Бороться со шпионами, которые нападут на меня? Но их нет. Оттащить с края пропасти чужую машину, повисшую на последнем уступе? Послушайте, ведь пропастей-то нет! Эта Эстония дьявольски безопасная страна. Ты можешь отправиться в лес, лечь на спину и закрыть глаза, и ни один крокодил, удав, леопард, кобра или скорпион не тронет тебя. В лучшем случае, увидишь белку. Землетрясений не бывает, наводнений тоже. Ничего.

Ну что еще?

Погрузить неимоверно большой груз и перевезти его к месту назначения? Или ехать так быстро, как можешь? Дорогие мои, ведь инспектор остановит. Или сидеть за рулем три дня подряд? Эстония слишком мала для этого… Ну? Вы тоже молчите? Жаль…

Ну, да что с этого. Мы сделаем свое дело и без героизма, и даже план будет выполнен. Дался мне этот героизм… Это слово для журналистов. И если им очень хочется, тогда… одним словом, я все-таки не теряю надежды когда-нибудь спасти утопающего или вынести из горящего дома ребенка…

ВДРУГ В НЕБЕ ПОЯВИЛОСЬ МНОГО САМОЛЕТОВ. Временами их рокот заглушал шум мотора автобуса. Они сверкали в вышине, как иголки.

Когда я вижу самолеты, мною овладевает странное чувство. Иногда думаешь, что земной шар так густо завален атомными бомбами, что стоит только чихнуть немного сильнее, как от нашей планеты ничего не останется. Время от времени в газетах печатают снимки складов, где хранятся бомбы, от них я теряю дар речи.

По вечерам я иногда думаю, а вдруг я и есть это последнее поколение и что это ко многому обязывает. А если и вправду завтра все взорвется? И я должен сегодня жить так, будто завтра произойдет огромный взрыв. Я где-то читал, что каждую весну человек должен представлять, будто это его последняя весна, тогда он сумеет правильно взглянуть на мир и многое увидеть. Быть может, каждое поколение должно думать, что оно последнее перед грандиозным взрывом; только тогда оно будет жить правильно…

Я понимаю, что эта мысль реакционная и прочее, но, наверное, иногда нужно думать и так. Людям нужен страх, который подгонял бы их. Иначе они заснут.

БЫЛО УЖЕ ВОСЕМЬ ЧАСОВ. Мы ехали по этой маленькой Эстонии. Разные цветочные запахи врывались в окно, и вообще было очень хорошо.

По радио раздавались немецкие песенки.

Не знаю, почему, я вспомнил Иванов день, который мы провели с Малле.

Потрясающая штука – эти эстонские народные гуляния.

На опушке леса горел костер. Вокруг него толпился народ. Все стояли лицом к огню. Некоторые пытались протиснуться вперед, но безуспешно. Непонятно, что они там разглядывали.

Немного поодаль молодежь отплясывала эстонские народные танцы. В основном, фокстрот, потому что было мало свободного места. Мы тоже пробрались к танцующим. У меня было такое чувство, словно я сижу в стакане с водой, который беспрестанно взбалтывают. Расположившись под деревьями, представители старшего поколения распивали эстонские национальные напитки: саперави, цинандали… Все заглушала эстонская народная мелодия: А я иду, шагаю по Москве… и так далее.

Мы спустились к реке. На ее неподвижной глади отражалось закатное небо, поэтому вода была розовой. За нашей спиной слышались песни и притоптывание. Я почувствовал запах реки. Вы, наверное, знаете, как воняет Эмайыги. Костры горели и дальше. Попискивала какая-то птица.

– Что с тобой? – спросила Малле. Я поддал ногой камешек и закурил.

– Ну? – повторила она. Я знал, чего она боялась. Она боялась, что надоела мне. Вообще-то так оно и было, но не совсем. Вы думаете «не совсем» – это ничего не говорящие слова? Нет. Именно это «не совсем» и было той дурацкой штукой, от которой у меня начинала болеть голова.

– О ком ты думаешь? – спросила она.

– Как – о ком?

– Я же вижу, что не обо мне.

– Ты рядом, почему я должен думать о тебе? – сказал я.

– Как это?

– Ну, думают о тех, кто уехал… или где-то далеко.

– Значит, ты никогда не будешь думать обо мне? – Это был странный вопрос.

– Когда-нибудь буду.

Вообще я тогда не принимал всерьез наш разговор.

– Когда уйдешь?

– Наверное, тогда.

– И больше не вернешься?

Что-то в ее голосе заставило меня насторожиться. Она стояла спиной к закату, и я не видел выражения ее лица. В реке всплеснула рыба.

– Я думаю, ты не будешь скучать?

– Буду, – просто ответила она.

– А Велло? – вспомнил я парня, который расквасил мне подбородок.

– А пусть он идет… – сказала она так просто, что это грубое слово прозвучало вполне нормально. Оно-то и убедило меня окончательно. Я стал серьезным. В стороне трещал костер и от него сыпались искры. Я вдруг понял, что Малле крепко привязана ко мне. И я к ней. К сожалению. Но мы же совсем не подходим друг к другу. Мы и не собирались подходить. И как это с нами случилось?

Мне показалось, что и она думает об этом. Но она не подавала виду, как и я. Это было чертовски странно: она знала, что мы не подходим друг к другу, но говорила, что подходим; я тоже знал, что не подходим, но говорил, что подходим. Наверно, кто-то третий заставлял нас так говорить и держал на привязи.

Я бросил в воду камешек. Розовая гладь с плеском разбилась. Вдалеке слышалась песня. На Малле было новое желтое платье, как раз такое, как мне нравится – с глубоким вырезом и неотрезное по талии.

Мне хотелось плясать или драться. Хотелось выть. Я был готов делать что угодно, только бы нарушить это невыносимое молчание. Оно тяготило меня. Это был дурной знак. Я знаю, что только те люди действительно близки мне, с кем я не испытываю необходимости что-то говорить. И не ощущаю страха перед молчанием. С Малле я чувствовал этот страх.

– Все-таки я старше, – сказала она тихо.

– Дура!

– И это верно, – сказала она.

– Что за чушь ты несешь? Прекрати, черт возьми!

– Ты, видимо, хочешь меня перевоспитать, комсомольское поручение?

Я стиснул зубы. Перевоспитать? Поручение? Я вдруг вспомнил, как Пихлак на одном собрании сказал, что комсомольская работа наряду с прочим дает возможность показать себя человеком. Наряду с прочим! Человеком! Ерунда. Я не верю в это. Хотя… нет, почему же? Но тогда любви там будет меньше всего. Одно только перевоспитание и никакой любви. В любви человек может расти, но не перевоспитываться.

Если смотреть со стороны, Малле как раз нуждалась в перевоспитании. Уже год она нигде не работала, считала себя старой и ни во что не верила. Иногда у меня мелькала мысль, что с этим уйдет и то наше последнее чувство, которое еще теплилось. Я утешал себя тем, что наша любовь так или иначе сойдет на нет и, когда совсем исчезнет, я начну перевоспитывать Малле. Ничего себе утешение! Не правда ли?

И тут же я спрашивал у себя: какое твое дело?

Если ей нравится жить так, пускай себе живет. Зачем тебе совать нос в чужие дела?

Но я понимал, что все эти доводы я привожу, чтобы оправдать себя. Иногда мне казалось, что я рехнусь от этих мыслей. Мне на ум пришло предостережение отца – держаться подальше от женщин. Я невольно усмехнулся.

– Ужасно смешно! Юмор, да? – сказала Малле.

Я подошел к ней и обнял ее. Она положила голову мне на плечо, повернулась и нашла мои губы. Я закрыл глаза. Проклятая розовая река с темными берегами исчезла. Было тепло и сумрачно. Малле была со мной. В стороне кто-то кричал: «А ты что думаешь, не могу, да?» Другой голос отвечал ему: «Я тебе говорю, катись отсюда!» Не знаю, что там происходило. Праздник подходил к концу. Все уезжали в город. В серовато-розовом свете было видно, как к причалу тянется длинная очередь. Площадка у костра опустела. Только несколько особо подгулявших еще горланили песни. Меня охватило чувство ужасной пустоты. Я все целовал Малле, она стояла, крепко обхватив меня, но чувство пустоты не уходило.

Утром я сел за баранку и поехал в Таллин. Около Пыльтсамаа стали слипаться глаза – страшно хотелось спать. Мухи жужжали на ветровом стекле и от солнечного тепла в кабине воняло нагретой краской. Я остановил машину у какой-то речушки, чтобы освежить лицо. В ней плескались рыбы и по берегам росли цветы. На миг я подумал: хорошо бы тут поселиться навсегда. Но кто тебе позволит?

ПОЧТИ ТАКОЙ ЖЕ ВИД ОТКРЫВАЛСЯ за окном сейчас. Странно, что же все-таки значит один человек для другого? Он не может без другого жить и в то же время тот, другой, для него ничего не значит. Я не знаю, как все это будет выглядеть при коммунизме. Вот мне очень нравится, когда люди относятся друг к другу по-дружески. Иногда от этого на душе становится так тепло. Знаете, как много значит, когда у тебя кончился бензин, и кто-то поделился своим? А разве не здорово пожелать утром в молочном зале приятного аппетита совсем незнакомому человеку и получить улыбку в ответ.

Это совсем не мелочи. С этого все начинается. Поверьте, и коммунизм начнется с того, что ты пожелаешь приятного аппетита незнакомому человеку, и он улыбнется в ответ. Мне не важно, сколько булочек можно купить на тридцать копеек – пять или пятьдесят. Это еще не означает коммунизма.

Я часто думаю о том случае прошлой зимой. Мне в жаркий день становится холодно, когда я вспоминаю тот зимний вечер, когда зарезали моего друга Ааво.

ЕГО НАШЛИ УТРОМ В ПАРКЕ, снег вокруг него был красный от крови. Я не знаю, как долго он умирал, но я уверен, что он умер не сразу. Позднее я несколько вечеров думал о том, что он чувствовал перед смертью. Я даже не знаю, молчал он или звал на помощь.

Хуже всего было то, что я должен был сказать об этом Лийви. Лийви была девушкой Ааво, у меня были с ними очень хорошие отношения. Я был готов лучше сам умереть, чем сказать ей об этом. Но я должен был сказать, и я сказал.

Лийви… Лучше не вспоминать, что с ней творилось. В конце концов, это касается только ее и Ааво, немного и меня. Другим нет никакого дела до этого. Я не хочу видеть тех старух, которые заранее собираются к вырытой могиле, особенно когда предстоят похороны утопленников или самоубийц.

Да, это касалось только Ааво и Лийви. И даже то, что она вышла весной замуж, ни черта не значит. Кто-то хмурит брови? Да ну вас, не стоит валять дурака! Что же теперь делать молодой девушке – всю жизнь хранить верность мертвецу?

Все это касалось только Ааво и Лийви. А то, что происходило позже, касается меня и всех вас. Мы с ребятами ломали голову, зачем они убили Ааво. Мы находили вероятные и невероятные причины и отбрасывали их.

Суд состоялся через два месяца, и на нем выяснилось, что они убили Ааво просто так, «из хулиганских побуждений», как об этом хладнокровно заявил сам подсудимый. Я бы растоптал его, если бы мог. Некоторые в зале плакали. Идите вы к черту, хотелось мне сказать им. Чего вы воете? Ааво мой друг, и я растопчу этого типа, убившего Ааво просто так. Я ненавижу слезы. Наверно, потому, что моя мама часто плачет. Мне надоело слышать плач.

Убийцу приговорили к расстрелу. Остальных посадили. Вот и все.

АВТОБУС ОСТАНОВИЛСЯ.

Вошла только одна девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Пока она покупала билет, я оглянулся и увидел, что единственное свободное место – рядом со мной.

Но девушка, видимо, не собиралась идти в мою сторону, хотя мне этого вдруг очень захотелось, сам не знаю, почему. Кондуктор указал рукой назад.

– Там есть свободное место, садитесь!

Девушка пожала плечами и подошла ко мне. Автобус подбрасывало, и она держалась за спинки кресел.

Я привстал и спросил:

– Может быть, вы хотите сесть к окну?

Она пожала плечами, и я опустился на свое место.

ДЕВУШКЕ, наверно, в самом деле было пятнадцать. В ней не было ничего особенного, и я не понял, в тот раз, да и не понимаю сейчас, что заставило меня приподняться, когда она подошла, и почему меня время от времени тянуло взглянуть на нее.

Я откинулся назад и почувствовал ее плечо. Тут же отодвинулся, как школьник, у которого еще и борода не растет. Вдруг громко заиграло радио:

Eine Reise mit dir

an das blaue Meer…

Все шло как в плохом фильме. Точь-в-точь. Ладно, особенно робким я никогда не был. Автобус набирал скорость, и веселые немецкие ребята пели над моей головой eine Reise mit dir… и весь мир сиял. Я наклонился к своей соседке и спросил:

– Извините, как называется та остановка, где вы вошли?

– Тяхемяэ, – ответила она тихо. Ух ты, как она вскинула на меня свои глазищи! Я чуть не покраснел. Такое случалось со мной в последнее время весьма редко. Она была худенькая, с темными, коротко подстриженными волосами. Почему-то мои мысли все время кружились вокруг нее. Вы думаете, со мной так всегда бывает, когда я вижу более или менее симпатичную девушку?

Ошибаетесь. Такого чувства я раньше никогда не испытывал. Еще никогда не случалось, чтобы я не сумел заговорить с девушкой. Я чувствовал себя набитым дураком. Нет, это было действительно смешно, очень смешно, я не мог выжать из себя ни одного слова.

МНЕ КАЗАЛОСЬ, что с меня требуют огромный долг, и я не в состоянии его заплатить. Я обыскиваю все карманы, я собираю все копейки, и все равно не хватает. Человек стоит и ждет. А ты не можешь и не сможешь заплатить долг.

Я не знаю, что это за дурацкое состояние. Но такое случалось со мной и раньше, причем всегда в самых разных случаях и в самые разные моменты. Иногда при виде какого-нибудь дряхлого старичка в автобусе или на улице, иногда при мысли об Ааво, иногда в понедельник после воскресной попойки, а иногда у моря. И каждый раз мне кажется, что с меня требуют долг. Что же это, думаю я, и к горлу подступает комок.

В такие минуты хочется совершить что-то очень хорошее, очень человечное…

Что-то звякнуло, и на пол автобуса потекло. Я поднял голову и увидел, что, поправляя пиджак, я задел сетку с бутылкой лимонада, которую пристроила на тот же крючок сидевшая впереди меня женщина.

Лимонад полился женщине на колени, она вскочила.

– О, господи!

Ее сосед встал и пропустил женщину в проход.

На платье было огромное мокрое пятно, и на самом неприличном месте. Женщина отряхнула платье и уставилась на меня.

– Ты что, бесстыдник! Где твоя голова?

На нас смотрел весь автобус. Я очутился в идиотском положении.

– Я нечаянно… Я не виноват… Простите, пожалуйста…

Мое извинение почему-то еще больше рассердило женщину, теперь я услышал ее настоящий голос.

– Он еще не виноват! Вы слышите, он не виноват! Что за чертова молодежь пошла! Вечером страшно на улицу выйти. Если встретишь какого-нибудь парня, сразу же переходи на другую сторону; мы работали, надрывались, голодали, а они так обнаглели, что лучше не подходи!

Я боялся открыть рот. Это так походило на конфликт между отцами и детьми из какого-нибудь современного бульварного романа, что я не удержался от улыбки. Ну и досталось же мне за это!

– Чего ухмыляешься! Вечером небось пристукнешь меня, если встретишь! Всадит нож, как ни в чем не бывало.

Она повернулась к пассажирам автобуса, как бы ожидая поддержки.

Я почувствовал, что мои руки сжимаются в кулаки. Я снова увидел бледное лицо Ааво на столе прозекторской. Я хотел что-то ответить, но моя соседка весьма откровенно прыснула. Я понял, что она на моей стороне.

– Гляди-ка, – ядовито сказала женщина. – Все платье залил… – Кажется, она выбилась из колеи и подыскивала слова. – Смеются… – Она напрягла все свои способности и пошла с последнего козыря: – Только детей стряпать вы мастера!

Чаша моего терпения переполнилась. Мне уже не хотелось просить прощения. Теперь извиниться должна бы она. Не знаю, какую бы глупость я ляпнул, если бы вовремя не вмешался один старик:

– А как же без детей-то, дорогуша? Жизнь-то должна продолжаться.

Смеялось уже пол-автобуса. Я победил. Женщина еще раз отряхнула платье и уселась на свое место. Она открыла окно и расправила на коленях платье так, чтобы его обдувал ветерок.

Я взглянул на свою соседку. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Это была чертовски приятная улыбка, и я понял, что мы друзья. Настроение опять стало хорошим. Я весело подмигнул ей и тут же испугался: не слишком ли я разошелся! Я попытался определить по ее виду, не обиделась ли она на мою фамильярность.

Нет, она слегка покачала головой. Я успокоился. Тьфу ты, черт, что это со мной случилось?

Женщина впереди, повернувшись к своему соседу, рассказывала, как месяц назад у нее на улице сняли часы. К ней подошли два парня и попросили закурить («представляете, у меня – закурить!»). При этом один заломил ей руку за спину. Часы и парни исчезли в темноте так быстро, что она вначале даже не поняла, что случилось.

Я слушал женщину и начинал ее понемногу понимать. Но одного я не понял: как можно из-за нескольких подлецов возненавидеть всю молодежь? Сколько людей в Эстонии думают подобно ей? Неужели через сорок лет и я стану таким?

– Глупо получилось, – сказал я соседке.

– Ничего.

– Да, но все-таки глупо.

– Бывает.

– Да, – кивнул я. – Прошу прощения.

– За что?

– Ну… что и вас побеспокоили.

– Перестаньте, – засмеялась она. – Неужели больше не о чем говорить.

– Не говорите мне «вы», – заметил я. – Противно, когда ровесники говорят друг другу «вы».

Она кивнула.

– Ну хорошо.

Я протянул ей руку.

– Давайте знакомиться. Лаури.

– Рэзи.

Одно на пятьсот, подумал я. Ее ладонь была прохладной, как будто на улице стояла зима. Я немного задержал ее руку, потом отпустил.

– Куда вы… ты едешь?

– В Пярну.

– И я туда же.

И больше не о чем говорить. Я прислушался к шуму мотора, посмотрел на часы. Девять часов, скоро половина дороги позади.

РЭЗИ. Это имя мне что-то напоминало. Но я не стал напрягать свою память. К чему мне знать, что означает это имя, главное, оно что-то значит.

Видел ли я во сне какую-нибудь Рэзи? Неизвестно. Я быстро забываю то, что вижу во сне. Даже то, что видел сегодня под утро.

И ЕЩЕ ОДНУ ИСТОРИЮ ВСПОМНИЛ Я. Как-то я ехал из Таллина в Тарту. Ночь была туманная. Мне хотелось спать. Сквозь туман было плохо видно, я боялся ехать слишком быстро.

Я смотрел вперед. И вдруг – это было рядом с какой-то небольшой деревней – я увидел на дороге что-то темное. Я подумал, что это – охапка сена или что-нибудь подобное. Я уже собирался переехать через это, но в последнюю минуту вспомнил предупреждение старых шоферов: берегись гвоздей! и затормозил.

Выйдя из кабины, я обнаружил вдребезги пьяного мужчину, спокойно спавшего посреди дороги. Я не знаю, сколько времени он там пролежал; вероятно, не очень долго, ведь и ночью движение частое, и ему не дали бы там долго валяться.

Когда я вспоминаю этот случай, по коже всегда пробегают мурашки.

…В это мгновение раздался хлопок. Автобус остановился. Нет, это не «лесные братья» сороковых годов напали на нас. Мне не пришлось своим телом прикрывать Рэзи.

– Лопнула шина, – сказал шофер. – Прошу пассажиров выйти из автобуса.

РЭЗИ ПОДНЯЛАСЬ И ВЫШЛА. Я увидел ее во весь рост. Я достал из кармана пиджака сигареты и остановился на обочине канавы.

По обоим сторонам простиралось заросшее кустарником болото. Пахло всякими болотными травами. Шофер возился с домкратом. Пассажиры разбрелись вдоль дороги. Я держался поближе к Рэзи.

На ней было пестрое синее платье. Ветер шевелил ее волосы. Стоял конец августа. Тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Двадцатый век. Мы находились где-то в районе Петушиного болота.

– Пахнет, – сказала Рэзи.

Я кивнул.

Мы пошли вперед вдоль дороги. Дорога была прямой и уходила, не сворачивая, к горизонту. По такой дороге ужасно скучно ехать. Иногда кажется, что больше не выдержишь и свернешь в сторону – будь что будет.

– Вы… ходите… ты еще ходишь в школу? – спросил я и рассердился на себя. Слишком уж фамильярно это прозвучало.

– Да, – ответила она. – Перешла в десятый. А что?

В десятый, подумал я. Тогда ей должно быть не менее шестнадцати.

Над болотом пронесся порыв ветра.

– А ты?

– Я? Я – шофер.

Она улыбнулась.

– А на чем ты ездишь?

– На «Праге».

– Не знаю такой.

– Их еще мало.

Солнце зашло за тучу. Стало прохладно.

– А кто у вас в Пярну? – спросил я.

– Тетя.

Ну и ну, это же просто Теткинград. Между прочим, я соврал, когда сказал, что еду к тете. Нет у меня никакой тети в Пярну, а отцу я сказал, что еду на экскурсию. Я думаю остановиться у Энно. Он учится в художественном институте. Сейчас у него должны быть каникулы.

– Я люблю всякие болота и топи, – сказала Рэзи. – Просто ужас, как люблю.

– Почему?

– Там… ну, я не умею красиво сказать…

– Скажи просто.

– Нет, я могу и красиво. Там сердцу немного больно, но так и должно быть иногда. Ты видел когда-нибудь, как опускается солнце за огромные болотные топи? Когда уже поднимается туман?

– Нет.

Рэзи покачала головой. Я поразился, как свободно она заговорила, раньше она казалась такой замкнутой.

– Ты ничего не знаешь. А ты знаешь, что это за цветок? – Она сорвала какое-то растение с белыми соцветиями и поднесла к моему носу. Я почувствовал острый запах.