Текст книги "О возможности жизни в космосе"

Автор книги: Мати Унт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Теперь вы совсем загрустили.

Она остановилась и посмотрела на меня. Глаза женщины. Я хотел быть очень честным, но ничего не приходило на память. Я спросил:

– Как тебя зовут?

– К чему это?

– Скажи все-таки.

– Эстер.

– Это значит «звезда». На каком языке?

– Не знаю.

– Древне-еврейский. А…

– Что?

Я смутился. Конечно, нам известно, как кушать, спать, как ходить, как говорить. Это так прекрасно. Так эстетично. Кто поступает иначе, тот идет на распятие, на костер, в новейшее время – в крематорий.

Знакомая штука. Теперь она мне снова вспомнилась.

– Есть ли все-таки у каждого человека своя звезда? – мило спросила она, чтобы переменить тему.

– Не думаю. Но мы можем так думать.

– Давайте так думать.

И мы принялись думать. Посмотрели вверх. Август вполне подходящий период для наблюдений. Падали звезды. Эстер вскрикнула от восторга. Она уже не считала меня чужим. Я объяснил ей, что в августе часто бывают метеорные дожди, оттого и эти падающие звезды (50 шт. в час на га). Мне казалось, что она слушает меня с большим интересом, как и следует слушать молодого ученого.

– Теперь вы довольны? Я имею в виду сегодняшний вечер, – спросила вдруг Эстер.

2. Эстер

Энн уставился на меня с глупым видом, похоже, он не совсем понял, что я хотела сказать. Мы уже подошли к моему дому; я подумала, не пойти ли вкруговую через какой-нибудь двор, мне не хотелось, чтобы он что-нибудь узнал обо мне. Да, в поезде он мне по-своему даже понравился, я позволила ему проводить меня, ночь была такая красивая и теплая, вот и все. Все они одинаковые, может, один с более тонким обхождением, другой немного грубее – но как ему все это сказать? Как ему сказать, что наверху, в комнате меня ждет Велло? Темно, листва закрывает окна – может, Велло нас не заметит? Вероятнее всего, он спит. А этот парень… Не знаю – как будто хочется еще увидеть его, когда-нибудь потом, если…

– Мне пора идти, – сказала я.

– Да?

Недолгое молчание. Я поглядела в сторону. В каком-то окне погас свет. Затем он положил мне на плечи руки. Мне не хотелось целоваться, я оттолкнула его. К чему поцелуй? Он может показаться разрешением, сговором, обязательством, особенно в такую августовскую ночь, которая не допускает шуток, потому что в воздухе уже пахнет осенью, в садах светятся яблоки и душистый горошек, а на пляже скоро вытащат из воды на песок деревянных слонов.

– А я теперь знаю, где ты живешь, – усмехнулся он, не убирая рук.

– Ну и знай себе.

– Я приду и разыщу тебя.

– Не приходи. Мне надо заниматься.

Мой ответ был далеко не категоричен и не убедителен. Но я не стала вдаваться в подробности.

– Уходи, – сказала я довольно беспомощно.

Он долго глядел на меня. Потом вынул из-за пазухи записную книжку и карандаш и отошел к фонарю. Нацарапал там что-то и сунул бумажку мне в руку.

– Мой телефон.

– Оставь его себе.

– Ты понимаешь, что у меня есть телефон?

– Хватит шутить.

– Бери.

И он запихал бумажку мне в сумку. Какой самоуверенный жест! Или он думал, что я в бессонные ночи стану орошать этот листок слезами? Мы стояли почти вплотную друг к другу, и я поняла, что он, как капризный ребенок, не хочет уйти без поцелуя. Все его поведение говорило об этом.

– Иди, – повторила я. – Будь умницей.

Он не ответил.

– Пойми, мне нехорошо… Извини. – Такие слова иногда действуют, и я надеялась, что он достаточно умен, чтобы понять это. Ведь обычно они замечают только себя.

– До свидания, – прошептала я быстро и хотела уйти. Но его поцелуй все-таки попал мне в щеку. Это было бессмысленно. Обнимая меня, он спросил:

– У тебя есть… кто-нибудь?

Я не ответила.

Он убрал руки. Затем дверь с грохотом захлопнулась, и я оказалась на темной лестнице среди привычного запаха краски и затхлости.

Я включила свет. В списке жильцов нашла фамилию тети. На стенах были старые обои в голубых цветочках. Я почувствовала под рукой скользкие перила. Слева висел плакат: «Храните деньги в сберегательной кассе. На сбереженную сумму вы сможете приобрести ценные вещи!» Румяная блондинка смотрит в мою сторону и указывает на комнату, битком набитую роялями, телевизорами, фикусами и прочим барахлом. Я стала подниматься по лестнице. Ступеньки скрипели…

осенним вечером в прибрежных водах стоят проволочные клетки для птиц холодное серое небо я бегу босиком к берегу приближается шторм поднимается вверх птичья стая летит на море

…уже несколько месяцев я не могу избавиться от этого сна. Он вспоминается в самых разных местах. Вдруг. И тут же исчезает.

Я подошла к дверям своей квартиры, нашла в сумке ключ и тихо открыла замок. Велло был в постели, но не спал. Мне вдруг не понравилось, что он здесь живет, как будто мой муж. Но так оно было. Тетя ведь знала, что всегда, когда она уходит на работу, Велло остается. Но она ничего не говорила. Наверное, не придавала этому особого значения. Она уже старый человек и многое повидала. Да мы никогда и не были особенно близки. После маминой смерти она взяла меня к себе. Мне было тогда шестнадцать, и тетя не стала разыгрывать мачеху.

Я зажгла на кухне свет.

– Я ждал тебя. Даже хотел идти встречать, – улыбнулся Велло, приподнимаясь.

Я посмотрела на него, улыбавшегося мне в зеленоватом свете настольной лампы, и вдруг что-то закружилось у меня в голове. Это неопределенное чувство возникло уже внизу, на улице. Теперь я поняла, в чем дело. Меня раздражало внешнее сходство Велло и того другого парня. Оба брюнеты, крупные носы, карие глаза. И что-то общее в выражении лица.

Только… не этот Велло, нет, ни в коем случае, совсем другой, там, в Летнем саду…

От этого и закружилась голова.

Велло заметил это.

– Тебе нехорошо?

– Нет, что ты, – поспешно улыбнулась я.

– Уж не беременна ли ты?

– Нет-нет, не бойся.

Не хотелось больше говорить об этом. И я чувствовала, что если и случится что-нибудь такое, я не посмею сказать Велло. Как ты расскажешь про это чужому парню?

Велло, с которым я живу уже четыре месяца, все еще кажется мне именно чужим…

я бегу босиком к берегу приближается шторм поднимается вверх птичья стая и летит на море

– Пожалуйста, не входи, я помоюсь, – с этими словами я закрылась на кухне.

Я действительно устала. Впечатления действуют на меня ужасно быстро. И всякие впечатления. Ощущения утомляют меня. В саду шумели деревья. И в стороне на какой-то белой стене металась беззвучно тень от ветки, похожая на руку великана, на сачок для бабочек, на лешего. День идет за днем, и жизнь можно укоротить или продлить, если надо, но только, кажется, с этого конца, так как о другом конце ничего не известно. На станции загудел паровоз. Еще раз. Из крана с журчаньем текла вода. В соседней комнате был Велло, но я чувствовала себя совершенно одинокой. Скоро экзамен по истории.

– Эстер!

– Иду, иду.

Я закрыла кран. Ветер шумел еще сильнее. Вдруг начнется ураган? Что тогда изменится? А может, изменится?..

Я поступлю на юридический. А кому это нужно? Я, Эстер Тарьюс, никогда не поднимусь до кресла адвоката или прокурора, мне в руки не дадут меча правосудия и весов; мои глаза не завяжут, да я и не хочу. Но если так случится, то пусть прежде всего завяжут мне глаза, вот именно. Завяжут глаза и уши, чтобы я ничего не чувствовала и не знала. Только тогда это имело бы смысл, ведь предубеждения во мне заложены с самого рождения. К чему мне наука и закон?

Мне хотелось, чтобы Велло позвал меня.

– Эстер!

Позвал-таки.

Я не ответила.

Я стояла у окна. В стороне на стене металась большая тень. Хлопнула дверь, вошел Велло, обнял меня. Вообще-то он добрый и отзывчивый человек. Теперь мы стояли у окна вместе. Глядите на нас, вы, ни разу не рискнувшие шагнуть в сторону, глядите, пока глаза у вас не вылезут на лоб! Здесь стою я. Но подумав об этом, я вдруг заплакала. Я была сама себе противна: неврастеничка, плаксивая девчонка, у которой квартира на втором этаже, водопровод, книги на полке, цветы в вазе, аспирант-философ в постели – чего же ты, старая дура, ревешь? Неужели из-за этой тени там на белой стене, среди черной и ветреной ночи?

Велло отвел меня в постель и раздел. Дурь прошла, меня вдруг охватила усталость, я уже ни о чем не думала и заснула как убитая.

3. Энн

Сегодня в столовой доцент Шеффер говорил с нами о так называемой научной фантастике (science fiction), он считает, что эта литература портит молодежь и ее почитателям никогда не стать настоящими учеными. Они с головой зарываются в книги и уже видят себя летящими на Венеру или к туманности Андромеды. А в вузе выясняется, что полеты к дальним мирам еще так далеки, что вряд ли вообще осуществимы, а если они и состоятся, то всех сразу не возьмут, так что бедный юноша должен пока удовлетворяться вычислением спектров и самодвижений.

Ах, если бы на самом деле все было так просто!

Недавно в газетах снова писали о парадоксе Штёрмера. Начиная с 1927 года, регистрируется слабое эхо сигналов коротковолнового радиопередатчика. В 1960 году была выдвинута гипотеза о том, что мы имеем дело не с обычным эхом, а с сигналами межпланетной автоматической станции.

Доцент Шеффер посмеивается над такими гипотезами и считает, что это не наука, а поэзия, причем последнее сказано с ругательным оттенком. По-своему, он, конечно, прав, ведь он ученый. Но мне кажется, что эта поэзия вводила в искушение и меня, дразнила в те вечера, когда я днем перед этим решал стать настоящим ученым.

Летом, после окончания средней школы, мы с другом путешествовали, ночевали на сеновалах, на свежем сене и слушали, как наверху под крышу задувает ветер и шумит в травинках.

Мы говорили о мифических аэродромах Африки и о черепе мамонта, в котором обнаружено якобы пулевое отверстие; о путешествии Адамского на Венеру, о летающих тарелках и изображениях космических кораблей в росписях древних пещер; о том, что по последним данным Тунгусский метеорит опять оказался полым телом, о том, что один из спутников Марса также, вероятно, пустотел. В то время еще не знали, что мозг дельфина весит больше, чем мозг человека. И потому, что мы этого не знали, мы и сумели каким-то образом вынести груз окружающей нас таинственности. На улице посвистывали ночные птицы. Взгляд был прикован к тусклому клочку, видневшемуся в проеме над головой, а небо поднималось все выше и выше, как холодный купол. Я понимаю, как далеко все это от серьезной науки доцента Шеффера. Да и вовсе не жажда знаний заставляет нас думать о таких вещах. Именно от избытка знаний приходят ненужные мысли и желания, так думаю иногда я, простой человек, который часто ощущает прекрасное и великое желание идти, идти куда-нибудь далеко, куда-нибудь высоко, идти, делать, быть, убивать львов, открывать новый элемент и так далее.

Что мне делать, уважаемый доцент Шеффер? Может, вы одолжите мне свою маску умного человека? Не отправиться ли нам на карнавал умных людей танцевать полонез и мазурку? А затем мы стали бы лить свинец на счастье…

В доме тихо. Читать не хочется. Закрываю книгу наивыдающегося философа. Великая интеллектуальная конструкция нагоняет зевоту. Я распахиваю окно. Город укладывается спать. Что делают они там, за окнами? Спрашивать, не надеясь на ответ, напрасная трата сил. Лучше просто воображать.

Но перед моими глазами почему-то возникает картинка из учебника для начальной школы, на которой отец читает газету, мать книгу, дедушка слушает радио, бабушка (не обращая внимания на средства массовой коммуникации) вяжет чулок, а дети играют. Я представляю себе тысячи подобных квартир в этом ночном городе, причем деятельность всех семейств синхронна. Все бабушки вяжут в одном и том же ритме, все отцы читают статью «Во французском парламенте», все матери держат в руках «Жизнь и любовь» Таммсааре, все дедушки слушают песню про черного кота, все дети крутят красно-синий полосатый волчок. Затем один из читающих чего-то пугается, бежит к окну и распахивает его; он понимает, что жить осталось, возможно, совсем немного, надо бы что-то сделать, может, надо крикнуть другим читающим, слушающим, вяжущим, играющим: распахните все окна, давайте познакомимся, скоро наступит ночь! Почему он не кричит? Тихо вокруг.

Ложусь спать, пытаюсь заснуть, но ничего не получается – надо вставать – надо идти – вот я добрался до места – стоим с Эстер в темном парке – слышатся людские голоса и лошадиное фырканье – небо в тучах – что же будет, спрашивает Эстер – сейчас начнется игрище – Эстер никогда не видела этого – я рассказываю – лет двадцать назад самолеты разбомбили здесь несколько обозов с беженцами – в память об этом печальном событии ежегодно устраиваются игрища – суть их состоит в умеренном повторении катастрофы – играющие отправляются в путь, из-за леса появляются самолеты и сбрасывают на них бомбы – я бывал здесь и раньше – в первый раз с мамой – во второй раз с мальчишками – Эстер поражена тем, что бомбы настоящие – я подтверждаю: конечно, настоящие – зачем это, спрашивает Эстер – не знаю, отвечаю я, в этой области я профан – просто местная трагедия – к чему искать сущности вещей – в это время взлетает ракета, игрище началось – мы идем по темному морю папоротников – внизу в долине движется шествие – горят факелы – поют – я хотел бы дома оказаться, там, где рожь зеленая цветет – затем собачье рычание самолетов – первый взрыв – в его зареве белые, как мел, лица – медленно кружась, падает горящая сосновая ветка – мы бежим – старый пустой дом – на нем мемориальная доска – ЗДЕСЬ ЖИЛ ВЕЛИКИЙ УЧЕНЫЙ ЛАВУАЗЬЕ – когда мы входим, дверь скрипит – Эстер начинает жарить картошку, я иду за дровами – солнце бьет в лицо – но это же ночь? – пальцы ломит от жара, как у костра – к солнцу поднимаются столбы дыма – масса людей в черных брюках и белых рубашках весело бежит на холм – атомная бомба, атомная бомба, кричат они – возвращаюсь в комнату – окончился наш летний отпуск, нежно шепчу я в теплое милое ухо Эстер, ветер сотрясает стены нашего последнего убежища – затем грохот…

Было тихо и темно. Стрелки показывали половину четвертого. Наконец я нашел нужную дверь. От кафеля шел холод, в трубах журчало. Я увидел в зеркале свои мутные глаза и опустившиеся уголки рта. Ополоснул холодной водой лицо. Мне захотелось кого-то любить. Или уехать. Но для этого надо было дождаться утра.

В коридоре я услышал храп хозяев, и это вернуло мне веру в реальность и в людей.

4. Автор

Теперь я должен рассказать о том самом Велло, который ждал Эстер. Я не могу дать слово ему самому, потому что теперь он не может нам ничего рассказать.

Каждое утро Велло поднимал гантели, после этого обливался холодной водой, растирался суровым полотенцем и пил кофе. Затем садился за книги. Перед ним лежали всевозможные тома: Ленин, Энгельс, Плеханов, Кант, Шопенгауэр, Тейяр де Шарден. Он углублялся в эту сокровищницу человеческого разума с таким спокойствием, будто все в его жизни шло наилучшим образом. Я пишу об этом с легкой завистью, но ведь нам всегда не очень приятно, если у других все идет хорошо. Грязный презирает чистого, низкорослый высокого, несчастный счастливого, глупый умного. Конечно, в извинение можно было бы сказать, что, возможно, этот тезис – выдумка высоких, чистых, счастливых, умных, чтобы оправдать себя перед грустным взглядом низкорослых, грязных, несчастных, глупых.

Велло прорабатывал литературу с девяти до двенадцати, затем ел, до двух часов гулял. С двух до семи снова работал, в восемь ел, спать он ложился обычно в двенадцать часов.

В мыслях Эстер однажды промелькнуло далекое воспоминание о другом Велло – люди, вероятно, никогда не думают так логично, как пишется в книгах, их воспоминаниям не свойственны законченность и конкретность кинокартины; точная передача подобной неразберихи не была бы под силу даже, наверное, Джойсу. Поэтому разрешите мне просто вкратце изложить все предыдущее.

В то лето, накануне одиннадцатого класса, Эстер была с подругами в Летнем саду. Велло, тогда уже студент, пришел туда со своими друзьями. Представьте себе белую ночь, шелест листвы в полумраке, музыку. Каждый, конечно, может найти в глубинах памяти что-нибудь подобное; если же нет, то вспомнить какой-нибудь фильм. Велло днем сильно загорел, и его юное лицо как будто было озарено внутренним пламенем. Эстер и Велло танцевали все танцы вместе. Велло читал стихи, но совсем не потому, что считал себя хорошим декламатором, вероятно, это было вызвано шумной музыкой в скоротечном полумраке, запахом травы и всем тем, о чем можно кратко и трезво сказать: «никогда не вернется».

Придет весна, и мы покинем город,

уедем к морю, где по диким склонам

цветет шиповник на ветру зеленом.

Придет весна, и мы покинем город…

Для юноши Велло был слишком нервным. Он часто хватал Эстер за руку и сжимал ее. Иногда спрашивал: «Веришь?» и при этом весь сиял. Позднее Эстер узнала, что он уже на четвертом курсе, одновременно ухаживает за несколькими девушками и слишком много пьет, вместо того, чтобы как следует учиться. Словом, Эстер узнала о таких вещах, про которые мы говорим, что вначале они, конечно, могут быть, но далеко на этом не уедешь – рано или поздно, человек одумается и пойдет по пути всего преходящего. В то время Эстер еще не знала этих фактов, и они просто шли по пустому городу, где эхом отдавались шаги и путались мысли и мешали думать. Солнце, которое, как известно, в это время вообще не ложится спать, а подкрадывается откуда-то из-за края земли, уже окрасило небо в розовый цвет.

И с той поры не спится мне ночами,

душа горит, как в кузне жаркий горн…

Велло говорил сразу обо всем. Затем они перешли мост и начали смотреть на туман, и это тоже было слишком красиво.

Теперь следовало бы сказать: «Прошло некоторое время и…» Время, действительно, бежит незаметно и попробуй уловить, где связь вещей и в чем их основа. Свидание сегодня, свидание завтра. Меняется пейзаж, краски, освещение, жесты. Про лето мы не станем говорить, так как летом Эстер и Велло встречались редко. Зато осенью! Велло любил петь. В студенческом кафе, когда были вечера при свечах, ребята пели вполголоса:

Динь-дон, динь-дон… Слышен звон кандальный… Нашего товарища на каторгу ведут…

Совершенно ясно, что подобные песни не подходят для такого банального места, и поэтому в кафе, на всякий случай, запретили пение. Ребятам, конечно, было наплевать на это, и они замолкали лишь тогда, когда в дверях появлялся угрожающий блеск очков заведующей. А когда заведующая (заметим, что она честно исполняла свой долг) уходила, пение возобновлялось. Мы еще не сказали, что абитуриентка Эстер пела вместе со всеми. Ее уже признали своей, и друзья Велло радовались, видя ее. (Отметим в порядке констатации фактов, что Энн тоже был в это время студентом, а именно второкурсником, но у Эстер тогда не было никаких оснований замечать его, и то же самое с другой стороны. Так что Энн был сам по себе, и мы можем считать, что его как будто и не было).

Наконец, в кафе запретили и курение. Здесь стало тихо, чисто и пусто.

Эстер окончила школу (капли дождя на розах, поцелуи, ряды мисок с винегретом) и поступила на работу в проектное бюро чертежницей.

Случилось так, что они долго не виделись. Эстер и Велло поссорились из-за попавшей в беду подруги Эстер. Впрочем, Эстер перестала дружить с ней гораздо раньше, чем наши герои опять помирились. Поэтому подробно рассказывать об этой подруге мы не станем. Эстер в то время считала, что подруга действительно находится в трагическом положении и никто этого не понимает. Как-то они втроем стояли на углу. Эстер казалось, что она видит в глазах подруги едва сдерживаемые слезы. А Велло дошел до того, что высмеял несчастного человека. Подруга убежала. Эстер бросилась догонять ее, Велло же ни шагу не сделал за ними. Здесь возникает несколько вопросов. Так как Эстер в один прекрасный день полностью разочаровалась в своей подруге, она засомневалась, действительно ли ее подруга страдала в тот раз искренне. Установить это мы никогда не сможем, и справедливость не скажет своего последнего решающего слова. Но то, что Велло позволил Эстер убежать и не пошел за ней ни в ту минуту, ни в последующие месяцы, заставляет задуматься гораздо серьезнее. Это вызывает любопытство и вынуждает нас исследовать те крючки и зацепки, при помощи которых один человек цепляется к другому. Но, пожалуй, лучше всего эту историю опишут те знакомые, которые, собравшись вечером в кафе, сказали о наших героях: «Надо же, так хорошо у них все было, и вдруг расстроилось». Я постараюсь рассказать прежде всего о том, что происходит сейчас, нынешним летом. Оценивая прошлое, я едва ли смогу сказать больше, чем сказали эти знакомые. Откуда мне знать, отчего сперва у людей все идет так хорошо, а потом все расстраивается. Такое бывало, наверное, со всеми. И попробуй-ка это объяснить!

Но я полагаю, что Эстер запомнила Велло именно таким: ворот рубашки расстегнут и он говорит: «Мы всегда перелезаем через забор. Пускай платят те, у кого есть деньги. Я пришел к этому сознательно, когда поступил в университет. Чем больше учишься, тем меньше имеешь денег. Дайте мне взамен хоть какие-нибудь романтические привилегии». В темноте слонялась молодежь, певец орал на весь город: «Тот, кто хоть однажды видел могиканца, гордого и смелого, с топориком в руках». Там не было паркета, и Эстер все время спотыкалась. Велло поддерживал ее. Это походило на большой и веселый карнавал, где все друзья и где никто не вспоминает о мирских заботах.

Здесь в наши воспоминания врывается чуждая нота. Велло заявил, что у него нет времени заниматься пустяками. Он перестал ходить в кафе и пить вино. Он не ухаживал за девушками, так как в наши дни человек должен беречь свои чувства для свободного времени. Единственный выход для современного человека – работать и развивать себя, хотя бы стиснув зубы, – так сказал Велло. Он поступил в аспирантуру по истории философии, хотя до этого занимался просто историей. Таким его и встретила Эстер как-то весенним вечером. Эстер, конечно, знала, что Велло уже не тот, а какой-то другой Велло. Те же знакомые, которым мы выше дали возможность оценить события, сказали так: «Всерьез ушел в науку. Да, надолго ли это мальчишество». Итак, они встретились. Что же произошло? Чем вызвано то, что они уже не расставались? Может, перерыв был чем-то вроде летаргии? Или снова оказалось подходящее освещение, подходящее время?

Эстер смотрела в глаза, которые теперь улыбались по-другому, на волосы, теперь гладко зачесанные назад, смотрела на самые настоящие морщинки в уголках рта. Почему мы вообще узнаем человека? Да, когда-то Велло был похож на озорного щенка, теперь он превратился в мужчину. Эстер и Велло стояли на улице друг против друга, и прохожие толкали их. Они разговаривали. Велло поинтересовался, чем Эстер теперь занимается. Сам он почти не говорил. Он стал спокойнее, глаза смотрели ясно и пытливо.

5. Эстер

Как-то апрельским вечером он сказал мне:

– Знаешь, я хочу быть с тобой. Веришь?

Это последнее слово мне было знакомо. Как будто стрелки часов пошли в обратную сторону. Я так легко сдалась. Не могу объяснить, почему. Это не ваше дело. Домой идти он уже не хочет. Читает запоем.

Опускаю голову к нему на колени.

– А любовь? – спрашиваю я намеренно.

Уже в который раз.

– Любовь может быть, – говорит Велло запальчиво, – но мы должны помнить о жизни. Любовь похожа на сон. Влюбленный не может достигнуть чего-нибудь серьезного. – Велло медленно раскачивается из стороны в сторону. – Эстер, мы не должны забывать, что люди рассуждают как в старое время, черт побери, – говорит он, обнимая меня. Я знаю, что сейчас он думает не обо мне. – Любовь может быть, а идея, идеал – должны быть. Веришь, Эстер?

Вечно он умоляет верить.

Я не могу ему запретить этого.

Не заплакать. Сдержаться…

Но все-таки спрашиваю:

– А на третьем курсе, помнишь, ты бы сказал: любовь должна быть. Почему ты теперь говоришь иначе?

Велло отпускает меня и встает. Перед ним на стене пейзаж.

Красные скалы над фьордами.

Он говорит:

– Я не знаю.

– Нет, ты скажи.

Велло качает головой. У меня нет волшебных очков, у меня нет волшебной шляпы, я не могу забраться в его душу. Передо мною холодное стекло. И я чувствую, что сама себе противна. Я не хочу, чтобы меня терпели из жалости.

Однажды я его ударила.

Сцена как при вспышке молнии: его лицо в полумраке комнаты, бессмысленная музыка по радио, ярко-желтые цветы в вазе, раздавленное стекло на полу…

Он не взорвался, не ударил, он подошел ко мне и начал успокаивать, обнадеживать. Он не принимал меня всерьез. Он считал себя выше. Он гладил мои волосы и говорил красиво и логично. Я смотрела на его густые брови, и на сердце становилось теплее.

Всегда ли он такой? Даже тогда, когда его губы прижаты к моим, когда пальцы впиваются в меня? Не нарушает ли он своих принципов, не мучает ли его потом сожаление? Я не могу радоваться, когда он со мною, и иногда меня терзает страх, смогу ли я вообще еще с кем-нибудь чувствовать радость, найдется ли кто-нибудь, кто не будет все время думать? Но мне не остается ничего другого, как помогать ему. В конце концов, мои заботы с точки зрения всего мира ничтожны, и я, наверное, многое просто выдумываю.

Мы не муж и жена в общепринятом значении этого слова. Тетя знает об этом. Но молчит с тех пор, как у нас произошел долгий и серьезный разговор. Только однажды она спросила: «До каких пор это будет продолжаться?»

Я не знаю. Слушаю песню Сольвейг и вдруг начинаю верить, что есть другой, лучший мир. Туда не поедешь. Но его существование позволяет верить, что как-то ты все же помогаешь жить другому человеку, которого ты любишь хотя бы потому, что однажды так решила, хотя сама и не хотела так решать.

Мне известно следующее: его мать пережила столько интриг, что расстроила нервы. Сначала она была скрипачкой в театре, вмешивалась во все, искала справедливости. К сожалению, она была честной и боролась слишком прямо. Вскоре ее уволили. Затем она работала на кожевенном комбинате. И снова во все вмешивалась. Заставила созвать цеховое собрание. Рассорилась со всеми. Постепенно начала пить. Ее лечили, но безрезультатно.

– Когда с мамой стало совсем плохо, я начал все понимать, – сказал мне Велло. – Старая интеллигенция бесхребетна. А если и встречаются исключения, то они ничего не могут поделать. Ничего.

– Но ведь и ты… интеллигенция, – возразила я. Велло разгорячился.

– Да, тем более. Тем более. Я знаю. Но…

Он не кончил.

Я взяла его за руку.

– Дорогой, успокойся.

– Я сегодня, – в самом деле, слишком много говорю, – улыбнулся он. – И слишком красиво. Но надо хотя бы желать. Потому что… ведь никто не может сказать, когда истечет наш срок. И тогда вдруг окажется, что мы ничего не сделали, мы только готовились что-то сделать. Мы растранжирили наше время. Вот что может случиться.

Он гладил мои волосы. Ласково и без страсти. Как ребенка. Затем посмотрел на часы.

– Мне надо работать.

И вдруг усмехнулся. Честное слово, усмехнулся.

Я встала, пошла на кухню. Я обиделась.

– Не принимай этого всерьез, – засмеялся он мне вслед. Я не остановилась.

Неужели жизнь действительно такая трудная?

И это только начало…

Мать Велло сейчас в клинике для нервнобольных. Плата за справедливость? Велло хочет отомстить? И мне следовало бы прочитать много толстых книг, чтобы иметь представление о лучшем мире. Но кому от этого польза? Тех, кто имеет представление об этом лучшем мире, и без того много, а большинство из них очень важные и заслуженные люди. Может, моя задача – рожать для них детей, чтобы такие люди никогда не исчезали с земли.

6. Энн

Итак, я знаю парня, из-за которого Эстер так деликатно и поспешно распрощалась со мной вечером. Думаю, я не ошибся. До сих пор интуиция меня не подводила.

Когда я сегодня под вечер нахально прогуливался по аллее, он вышел из дверей того дома.

Я сразу понял, что это он.

Подошел к нему и попросил прикурить. Он извинился и сказал, что не курит. Я, в свою очередь, тоже извинился. Он взглянул на меня лишь один раз: спокойно, внимательно, дружелюбно. Я кивнул и пошел дальше. Что-то знакомое было в его лице. Я не мог решить, что за ассоциации вызвали во мне эти карие глаза и крупный нос. Черный костюм, серая рубашка, немного выше меня, немного старше… Не знаю. Только я сразу почувствовал, что он идет от Эстер.

Я присел на скамью.

В пыли играли дети. Ветер затих.

В мире царило кажущееся спокойствие.

Мне хотелось домой, в деревню.

Я думал о высокой березе перед домом, о запахе картофельной ботвы, о белой свинье, о журавлиной стае и далеком гуле молотилок. Все это уже никогда не вернется. Я думал о флоксах, черной собаке и черной машине. Думал о туманном утре и о камне с дыркой посередине. Я вспомнил зиму, новогоднюю ночь, мы сидели на подоконнике и прислушивались, не донесутся ли из города звуки салюта. Они до нас никогда не доносились. Но иногда казалось, что по снежным просторам под серым небом прокатывается глухой рокот – может быть, это все-таки салют?

И устав с дороги, кончив долгий путь,

под родной березой сяду отдохнуть…

Недавно один ученый писал, что мы должны заранее подумать о создании всекосмической культуры, что каждая цивилизация умирая должна внести свой вклад во всеобщую сокровищницу культуры. И так как мы не можем быть уверены в своем вечном существовании, нам следовало бы спроектировать прочный луноид, который вращался бы вокруг вымершей Земли и передавал всем интересующимся наше духовное наследие (Аве Мария, акваланг, альбом, артишок, атом). Они-то уж расшифруют и от радости подпрыгнут до потолка…

И устав с дороги, кончив долгий путь,

под родной березой сяду отдохнуть…

– Здравствуй, – сказал вдруг кто-то.

Передо мной стояла Эстер.

Теперь я увидел ее при дневном свете. На ней было простое светлое платье. Я знал, что надо освободиться от иллюзий, знал, что от сомнений не избавиться, если присмотреться и вникнуть в то, что происходит вокруг нас в мире. Ты молода, твои глаза сияют, ты создана для материнства. Ты прекрасна, и я хочу любить тебя. На твоей шее бьется жилка. Но я думаю о том, что я ходил по земле Освенцима, где не растет трава, потому что это не земля, а пепел сожженных и, наклонившись, можно найти в нем крохотные осколки костей. Возвращаясь из трех взорванных крематориев Биркенау, я четко осознал, что человек – действительно мудрое и остроумное существо. Да, политическая авантюра, небывалая, кошмарная и, тем не менее, все-таки человеческая авантюра. Да, я читал книги, в которых говорится, что все это так, как есть, я читал книги, в которых говорится, что все это вовсе не так, и я читал книги, в которых говорится, что все так, как тебе самому хочется. Я выписывал оттиски из Маунт-Паломара, Женевы, я сидел в научной библиотеке, уносил и приносил в антиквариат книги, но какое все это имеет значение, когда ты стоишь передо мной? Все слова сливаются и прилипают к моим потным пальцам. Кожа у тебя гладкая и сухая, глаза ясные; и я ничего не могу поделать.