Текст книги "О возможности жизни в космосе"

Автор книги: Мати Унт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Нет.

– Что?

– Нет. Ты не такая. Я буду честным.

– Значит…

– Ты должна стать такой!

– Какой?

– Как мой идеал, – сказал Аарне и тут же подумал: «Какой же я эгоист!..»

– А какой он?

Аарне беспомощно улыбнулся:

– Я не могу тебе это объяснить…

Он листал какую-то книгу. Вдруг из нее выпал листок. Аарне поднял его. Это был рисунок карандашом – вечернее небо над темным лесом. Майя тут же выхватила листок и сунула его на полку.

– Скажи, кто это рисовал?

Майя возилась у полки.

– Кто?

То, с какой деловитостью она прибирала полку, навело его на неожиданную мысль:

– Ты, что ли?

Майя безразлично кивнула головою.

– Ты рисовала?

– Когда-то давно… надо было в стенгазету.

– А теперь?

– Лень.

– Почему?

– Просто так. Неинтересно.

На улице стемнело, но они не зажигали огня. Родители Майи уехали в Ленинград продавать ревень.

– Чем ты обычно занимаешься?

– Что? – не поняла девушка.

– Что ты делаешь в свободное время?

– Ничего.

– И тебе не скучно?

– Нет, отчего же?

Они опять замолчали. На улице таяло; время от времени за окном хлюпали шаги прохожих. В доме напротив зажгли свет. Окно было не занавешено, и Аарне видел, как перед трюмо причесывалась женщина. Ей было за тридцать. Она раскрыла шкаф и перебирала висевшие там платья, вынимала их одно за другим и прикладывала к себе перед зеркалом. Наконец она выбрала: улыбнулась, бросила на стул серое платье и задернула шторы.

…Аарне посмотрел на Майю. Он увидел ее неподвижный силуэт. Лицо белело в падавшем из окна свете. Ему вдруг стало жаль девушку. Он встал, обошел стол и опустился на колени у ее кресла.

– Я обидел тебя?

– Нет, но… Я сейчас подумала, что мы все-таки слишком разные люди. Ты совсем из другого мира.

Аарне усмехнулся.

– Нет у меня вообще никакого мира. Но я его найду. Кто ищет, тот найдет. Может быть, завтра, может быть, через двадцать лет.

Майя протянула руку к его лицу. Аарне закрыл глаза и почувствовал на веках и губах прикосновение тонких пальцев.

– И что же ты ищешь?

– А?

– Что ты ищешь?

Аарне не ответил. Что сказать? О поисках говорилось так много. Все чего-то искали: смысл жизни, свое место в ней, свою точку… Нет, это так истрепанно, что ничего не говорит… В последние годы искания вошли в моду. Все мучились, писали романы о молодежи, которая ищет, по сцене бегали ищущие герои. Это была насущная проблема, дававшая возможность умничать, плакаться и острословить. Со стороны могло показаться, что это молодое поколение и само не знает, чего оно хочет. Напрасно спекулировали параллелями, приводимыми ко всяким «рассерженным молодым людям». Но проблема затрагивала только одну часть молодежи. Большая же часть училась или пахала землю, не думая ни о каких поисках…

«Да, но ведь обо всем этом нельзя говорить Майе».

– Чего я ищу? – Я хочу найти путь, который ведет… к полноценному человеку. Я хочу найти человека, который был бы лучше меня, мог бы меня чему-то научить.

– Аарне, если ты так говоришь, то, значит, ты уже нашел смысл жизни.

– О нет… Но жить все-таки очень трудно, – сказал он не совсем понятно. Ему хотелось сказать еще о многом, но он просто положил голову на колени Майи и закрыл глаза. Так было тихо и спокойно.

Запутанный день

– ТЫ СПРАШИВАЕШЬ, что мы ищем в жизни. Наше место уже заранее определено, никто еще не оставался без места. Ты спрашиваешь, что мы ищем еще… А слышал ли ты: «Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше», – говорил Андо.

– Я не рыба.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что я не согласен с тобой.

– Да?

– Не ехидничай. У тебя нет ничего святого.

– А у тебя есть?

Аарне хотел что-то ответить, но не успел, услышав голос Корнеля:

– Вээнпере, идите отвечать. Расскажите о творчестве Сяргава.

Аарне медленно встал. Он не имел никакого представления об этом. Восемь шагов к столу были довольно долгими. Собственно, все было не так-то страшно. На тройку по литературе всегда можно ответить, даже тогда, когда не прикасался к книге. Но у Аарне по литературе всегда были только пятерки, да и Корнель спрашивал его очень редко. Но сегодня Аарне не рассказывал и минуты, как Корнель прервал его:

– Эти общие слова ничего не говорят. Пожалуйста, конкретней. Расскажите о проблематике рассказа «Помогите!».

Аарне вдруг замолчал. Он знал, что не скажет ни слова. К черту эту проблематику. Он капризно улыбнулся. Корнель сказал:

– Два. Садитесь!

И нет радости победы. Только вдруг возникла безнадежность, ее принесла серо-синяя птица усталости.

Когда Аарне шел на свое место, все смотрели на него с удивлением. Это были чудесные ребята, но в целом плохой класс. Может быть, у каждого из них и была своя точка зрения, но они забывали ее через четверть часа.

Это была маленькая трагедия. Не смейтесь; маленькая трагедия так же страшна, как и большая. Большая трагедия охватывает толпы людей, и еще через сто лет ее смотрят в кино и на сцене за цену входного билета. Маленькая трагедия умирает вместе с каким-нибудь человеком, иногда просто с угасающим днем. Андо спросил осторожно:

– Ну?

– Что?

– Ничего. Можно ли спросить еще раз: ты еще веришь во что-нибудь?

– Иди к черту! – прошептал Аарне и смутился. С Андо он еще никогда не разговаривал так грубо. К нему он всегда чувствовал какое-то почтение. Но друг не обиделся.

Около часа дня ко всем бедам прибавилась еще одна. Аарне увидел, как в учительскую входит… тетя Ида, держа под мышкой какую-то красную папку. Аарне узнал ее. В ней был старый, трехлетней давности, походный дневник, по которому он сделал как-то новый. Старый экземпляр еще вчера лежал в чемодане. На полке ему не хватило места: у альбома был очень неудобный формат. Что означает этот визит? Дверь учительской закрылась, но Аарне нужно было о многом подумать, и он забыл об этом происшествии.

Выяснилось все после обеда. Когда Аарне вошел в комнату, он увидел на лице тети суровое спокойствие.

– Так, Аарне… Завтра ты сам отнесешь этот дневник в школу и попросишь у класса извинения за свой поступок. Понятно?

Аарне ничего не понимал.

– О чем ты?

– Мы с Корнелем уже обо всем договорились. Да. Школьные вещи не годится воровать и тащить домой. Особенно, если они нужны другим…

– О чем ты говоришь?

– Аарне, не притворяйся. Ты хорошо умеешь изворачиваться, когда нужно. Это лицемерие отвратительно! – Тетины глаза стали влажными. Она нервно ударяла кулаком по коленке. – Как это все-таки гадко, вся эта ложь ужасна! Да, я написала и твоей матери, что если мои требования слишком суровы, то пусть через две недели она забирает тебя отсюда.

– Тетя, я в последний раз спрашиваю: что я сделал?

– Что? Линда, идите, пожалуйста, сюда!

– Да?

– Линда, скажите, пожалуйста: это правда, что когда в школе у Аарне попросили этот дневник, он сказал, что у него нет?

– Да, так было.

Линда глядела осуждающе.

– Вот видишь! – сказала тетя.

Аарне все понял. Эта история походила на скверный анекдот. В классе действительно говорили о походном дневнике. Но совсем не об этом, который тетя с триумфом отнесла в школу, а о другом, весеннем дневнике. (Его Аарне делал шесть месяцев назад на берегу Выртсъярв. Это было чудесное время. С вечерами у костра, с горячими пыльными дорогами, с едой из жестяных мисок, со смехом и со слезами. Дневник забрало с собой жюри, и Аарне его больше не видел. Об этом он и сказал секретарю, пришедшему искать дневник). К несчастью, поблизости стояла Линда. Круг замкнулся.

– Тетя, где ты нашла этот дневник?

– Это неважно, но я могу сказать. А то ты еще решишь, что я роюсь в твоих вещах. Но ты знаешь, что я этого не делаю. Я вытирала с полки пыль, она опрокинулась и выпал дневник.

Аарне промолчал. Да… Дневник был на дне чемодана. Что там было еще? Несколько писем, черновики…

– И ты написала маме?

– Да, я больше не хочу этого терпеть! Я говорила и с твоим классным руководителем… очень долго. Мы обсудили все и… в конце концов и медведя можно заставить танцевать, а тут – не справиться с каким-то мальчишкой!

ААРНЕ ХОТЕЛ СРАЗУ ЖЕ БЕЖАТЬ К КОРНЕЛЮ. Не мог же Корнель согласиться с такими идиотскими требованиями! И чего только могла наговорить тетя Ида! Аарне уже встал, но вдруг вспомнил урок литературы.

Он беспомощно сел. Нет, к Корнелю идти нельзя. Теперь все стали его врагами: тетя Ида, Корнель, мама. «Как я одинок!» – подумал он.

Аарне вышел. Был теплый и тихий вечер, кружились большие снежинки, таяли на лице, покрывали пальто. Дойдя до конца улицы, он вдруг понял, что идти некуда. Или… все-таки пойти к Корнелю? Нет. Какой мучительный разговор произошел бы там… Все неясно, все перепуталось. Он посмотрел на светящиеся окна: все так же, как всегда. Что же все-таки произошло?

Подойдя к крыльцу, он заметил у двери маленькую елочку. Ах да, завтра же сочельник.

Сочельник

В ГОРОДЕ ЕЛКИ – ЭТО КАКАЯ-ТО ПАРОДИЯ НА ЛЕСНЫХ КРАСАВИЦ.

Тетя Ида поставила на стол елку. Набросала на нее ваты, развесила стеклянные украшения. Вместо западной пропаганды по радио слышалась тихая рождественская музыка.

– Послушай, неужели ты собираешься куда-то идти? – спросила тетя Ида, увидев, что Аарне чистит ботинки.

– Да, – ответил он, не поднимая головы.

– Ты нисколько не уважаешь чувства других?

– Пойми, я должен идти… – Аарне принялся за второй ботинок.

Тетя не ответила. Помолчав, она продолжала:

– Разве у тебя нет никакого предпраздничного настроения? Я не очень верующая, но и я плачу в сочельник. Эта тишина, эта торжественность… У человека должен быть бог, да… должен быть кто-то, кого бы мы боялись, кому бы мы поклонялись, в кого бы верили. Кто-то указующий нам место в жизни.

Место в жизни! Аарне швырнул на пол ботинки. Тетя вздрогнула. Из кухни шел запах жареных колбас: тетя Ида придерживалась традиций… Что может знать о боге тетя Ида?!

Аарне поднялся. Радио доносило звуки тихого хорала.

– Уходишь все-таки?

– Да. Я обещал.

Они стояли друг против друга, а за спиною каждого стояло их поколение. Вдруг комната наполнилась раскатами грома. Звуки закружились в тесноте, поднялись ввысь.

Бах. Раздались стены, комната превратилась в огромный орган, певший о человеческой душе и ее самых сокровенных тайниках. Дрожащие звуки сталкивались с белыми тучами, мчавшимися над простором.

Тетя испугалась. Она быстро приглушила радио. Все опять встало на свое место. Рыжий кот успокоился, опустил уши и, сладко зевнув, заснул.

Аарне вышел.

– У ТЕБЯ ЕСТЬ БОГ? – спросил он Майю, когда они бродили по свежему снегу.

– Нет. Почему ты об этом спрашиваешь?

– Я просто пошутил.

Майя ничего не поняла.

Они проходили мимо кладбища. На могилах горели свечи.

– Красиво! – сказала Майя.

Аарне кивнул.

– Красиво! А как ты думаешь, у тех, кто зажег эти свечи, есть бог?

– Опять? Что с тобою сегодня? – засмеялась Майя. – Знаешь, я об этом совсем не думала. В мире есть три чуда: огонь, вода и облака. Ты согласен?

– Да, даже очень. Давай сядем.

Они присели на скамью около какой-то могилы. Мерцало пламя свечи. Призрачно раскачивались тени. Аарне, не мигая, смотрел на огонь.

– Что с тобой, дорогой?

Аарне коротко рассказал о дневнике и о письме к матери.

– Ты не боишься?

– Немного боюсь.

– Когда ты поедешь домой?

– Перед Новым годом.

– Что скажет мать?

– Не знаю.

Майя положила голову к Аарне на плечо. Вокруг сверкали снежинки.

– А что, если нас здесь увидят?

– Не увидят.

– А если увидят?

– Пусть видят.

Майя повернула голову и посмотрела на Аарне. Глаза ее были так близко, что все расплывалось. Он видел лишь огромный мир, но такой чужой и далекий… В голосе Майи звучала грусть.

– Впереди такая длинная зима…

Они замолчали. Беззвучно дрожало пламя. Где-то наверху, в голых ветвях свистел ветер. Аарне медленно произнес:

– Слушай, а почему ты больше не рисуешь?

Майя опустила голову, Аарне теперь не видел ее лица.

– Скажи…

Девушка, не поднимая головы, прошептала:

– Я не умею…

– Откуда ты знаешь?

– Я не умею, – сказала Майя. – Я никогда ничего не умела… – Она улыбнулась и подняла голову. – Знаешь, я завидую тебе!

– Мне?

– Да. Ты столько знаешь всего.

– Это ерунда.

Майя грустно улыбнулась.

– А у меня нет и этого…

– Ты будешь рисовать!

Девушка вздрогнула и покачала головой.

– Ты что, не веришь в себя?

– Наверное, нет. Я не знаю. Иногда верю.

– Когда?

Она еще сильнее прижалась к Аарне и, закрыв глаза, прошептала: – Ты и сам понимаешь, когда!..

Но Аарне не успокоился. Он сжал ее голову ладонями и заставил посмотреть себе в глаза.

– Скажи, ты веришь хотя бы в то, что я могу тебя заставить поверить в себя?

– Прекратим этот разговор.

– Нет! – закричал вдруг Аарне. – Нет! Не прекратим! Скажи, веришь ты мне или нет?

– Да.

– Тогда ты и в себя должна поверить! – Аарне потряс Майю за плечи. – Черт возьми! В жизни каждого человека должен быть смысл. Скажи, в чем ты видишь смысл жизни?

Девушка ответила совершенно искренне:

– Я никогда не думала об этом.

– Об этом надо думать! Ведь надо же во что-то верить! Сейчас я это понимаю. Иногда я спорю с Андо, он говорит, что жизнь все равно кончится, что мы должны жить разумно и практично. Я, конечно, не знаю, возможно, мои слова – лишь пустая болтовня… Но об этом Андо писал в одном из своих рассказов: «Мы больше ни во что не верим, веру отняли у нас, у нас отняли способность верить». Ну разве можно так писать?

– Но если он действительно не верит?

– Как он может ни во что не верить? Ведь он же ходит по земле. Мы все во что-то верим. Знаешь, я иногда иду по улице и вдруг мне начинает казаться, что я всех люблю. Птицы поют, деревья пахнут смолой. Грязь налипает на ботинки. Мы едим, пьем, спим… Черт побери! Ты живешь, а если ты живешь, то пойми, ты обязан верить!

– Во что?

– Ты пойми меня правильно. Мне кажется, что если ты веришь в жизнь, веришь в людей, то ты поверишь и в будущее… Знаешь, я верю! Эх, черт возьми, если бы я мог, я бы все сделал!

– Почему же ты не можешь?

Аарне замолчал, устало зевнул и вздохнул.

– Вот видишь, – продолжал он совсем другим тоном, – в великих делах я разбираюсь, а в том, что происходит каждый день, – нет. Я – нуль, понимаешь? Завтра я не смогу ничего сделать, хотя отлично представляю, что нужно делать через сорок лет. Но одну вещь я знаю.

– Какую?

– У меня есть очень хорошая знакомая – Эста Лийгер, художница. Слышала? Завтра мы пойдем к ней. Ты возьмешь с собою все, что у тебя нарисовано.

– Я… я боюсь. У меня ничего нет.

– Все равно пойдешь.

– Я ничего не умею.

– Если ты меня любишь, то пойдешь.

Опять. Парень, ты что, забыл, что в «Хозяине Кырбоя» про любовь не говорят ни слова?

Предновогодний вечер

«ДОРОГАЯ МАЙЯ…»

На скатерть капнула свеча. Ларне был дома. Темные окна залепил снег. Маленький поселок замела метель…

«Майя, я сейчас так одинок. В соседней комнате спит мама. Зачем-то я зажег свечу. Наверное, для того, чтобы порисоваться перед самим собой. Может быть, это театр с типичными декорациями для мелодрамы. Да, мама спит. А полчаса тому назад она плакала. Я не знаю, что делать. Она плакала. Пожалуйста, не волнуйся ни о чем».

Обо всем этом бессмысленно писать Майе.

– Сын, я посылала тебя в Тарту не для этого, – сказала мама.

– А для чего?

– Как – для чего? Я хотела, чтобы ты учился, чтобы ты стал человеком. А ты ухаживаешь за женщинами…

– Мама!

– Да, теперь мама… Знаешь ли ты, как много добра сделала для нас тетя Ида? Знаешь ли ты, как она заботилась о тебе? И чем же ты ей платишь?

Аарне старался говорить тихо:

– Мама, ведь ты ничего не знаешь.

– Я знаю все.

– Откуда?

– Мать всегда все знает.

– Откуда? Тетя Ида, да?

– Аарне, это не важно… Ну пусть – от нее.

– И ты веришь ей?

– Верю.

– Больше, чем своему сыну?

– Может быть, – медленно протянула мать.

– Почему?

Мать как будто не заметила этого вопроса. Вместо ответа она спросила:

– И ты не можешь порвать с этой девчонкой?

– Мама!

– Ты еще мальчик, Аарне. Ты не понимаешь, чем все это может кончиться. Может получиться так, что ты будешь жалеть всю свою жизнь. Да еще такие девушки…

«…Еще раз повторяю, не волнуйся. О тебе вообще не было речи. Говорили обо мне, об учебе и так далее. Она меня совсем не понимает. Но ее слезы огорчили меня. Страшно, когда ночью кто-то плачет…»

Аарне посмотрел на часы. Половина двенадцатого.

Мать спала, из ее комнаты шел запах паленых еловых веток и свечей. Нет, не всегда проходили так грустно предновогодние вечера в этом доме…

Довольно воспоминаний. И от хороших и от плохих воспоминаний одинаково грустно. Они приходят вечером, когда ты один, и вызывают их альбом с фотокарточками, коробок спичек, туфли, цветочный горшок… и всегда кажется, что напрасно потеряно время, бессмысленно растрачен год… А, к черту!..

«Майя, мне хорошо, я люблю тебя. Позавчера мы были у Лийгер. Ты не жалеешь об этом, дорогая моя? Мне кажется, что все хорошо, я знаю, что ты молодец. Ведь твои рисунки понравились Лийгер…»

…На самом деле это не совсем так. Аарне боялся. Поступил ли он правильно? Какие можно строить надежды, увидев один случайный рисунок? «Но я люблю ее», – подумал он.

В МАЛЕНЬКОЙ КОМНАТЕ Эсты Лийгер пахло масляными красками, темперой и керосином. Стены завешены набросками, ими же завалены пол и мольберт. За окном – старый дикий сад, спускающийся в лощину. Вечер, розовато-серый вечер.

Лийгер с безразличным видом просмотрела рисунки Майи. Она была маленького роста, с веселым лицом и грустными глазами. Аарне и Майя ждали.

Наконец Лийгер кивнула. Она выбрала два рисунка и положила на пол. Аарне не мог оценить их с технической стороны, но видел в этих наивных рисунках хорошо знакомые ему настроения.

Вечерняя улица, по которой не раз проходил Аарне. Июль или август. Солнце низко, тени шагают через дорогу, а в деревьях шелестит ветер.

Другой рисунок был выполнен технически слабее, но Аарне знал это давно знакомое море на рассвете. Над можжевельником, поднимается туман, влажно блестят прибрежные камни. Холодно. Боязливо, с долгими паузами свистит птица, кажется, будто и ей холодно. Над морем красный шар. Ты дрожишь от сырости. Костер потух и выглядит грязным пятном на умытой росою траве.

– Вы совсем не умеете рисовать, – сказала Лийгер. – Вы не имеете никакого представления о технике.

Все замолчали.

– Но зато у вас есть желание, понимаете – желание… Да, так как… как же вас зовут?

– Майя.

– Майя, о чем вы мечтаете?

Аарне быстро взглянул на Майю. Это был слишком неожиданный вопрос.

– Хотите учиться? Это тяжело, поверьте мне. Вы даже не представляете себе, как это тяжело. Вы должны работать долго, до головокружения. К вечеру вы сыты искусством по горло, но утром – опять все сначала. Вы будете рисовать дурацкие вазы и горшки до тех пор, пока не зарябит в глазах… Понимаете?

Майя кивнула головой.

– Вы собираетесь в художественное училище?

Аарне незаметно схватил Майю за руку и сжал ее.

– Хотела бы…

– Я верю, что вы будете работать, – улыбнулась художница. – Я помогу вам, как сумею. Еще раз советую: сначала подумайте… Быть художником хуже всего на свете. Если бы я могла, я бы убежала от мольберта как можно дальше.

– Но ведь вы никуда не бежите, – улыбнулся Аарне.

– Да. Это у меня в крови.

Через несколько минут Майя и Аарне вышли из маленького дома.

На зеленоватом небе появились первые звезды. Стало холоднее, металлически скрипел под ногами снег. У калитки Майя неожиданно прижалась к юноше.

– Ты доволен?

Аарне только кивнул. Он очень любил Майю в это мгновение. На ее воротнике от дыхания появился иней. Майя каждой клеточкой воспринимала мысли Аарне. Она подняла голову и слегка приоткрыла рот, так что он увидел ее зубы.

…Кто-то прошел мимо и что-то сказал. Они не заметили этого.

– Ты доволен? – опять спросила Майя.

– Да, дорогая.

Майя опустила голову к Аарне на плечо. Он чувствовал ее волосы. В городе один за другим зажигались огни. Какая-то труба дымила на краю неба. Снег был сладковато-розовым, и люди прятали лица в поднятые воротники.

В декабре этого года мороз достигал тридцати градусов. А они целовались, позабыв о страхе перед учителями.

Неожиданно Аарне спросил:

– Скажи, не делаешь ли ты все это ради меня? Может быть, ты просто хочешь мне нравиться?

Майя не отвечала.

– Скажи, может, это тебя не интересует?

Громыхая, проехал автобус. По их лицам пробежал свет.

– Интересует, честное слово…

Но что-то в ее голосе встревожило Аарне.

– Ты не обманываешь?

– Нет, но я боюсь.

– Чего?

– Может, из меня ничего не получится…

– Ну вот, опять! Получится.

– А откуда ты знаешь?

Аарне даже рассердился.

– Откуда? Неужели у тебя нет ни капельки веры?

Майя схватила его за руку.

– Пожалуйста, не говори так. Если у меня есть вера, то только благодаря тебе…

Аарне чуть не сказал, что у него самого нет веры. Но, вспомнив о своем долге, промолчал.

– Ты должен заставить меня, – сказала Майя. – Должен! Ну, пойми! Пойми, я хочу!

– Чего?

– Я хочу что-то делать! Не могу же я ходить с тобою рядом так… Мне стыдно!

Аарне схватил Майю за плечи и крепко сжал.

– Ты замечательная девчонка, знаешь ты это?

– Нет, это ты замечательный.

– Я – ничто, – сказал Аарне. Ему вспомнились желтый дом, Корнель и письмо матери. Все-таки Лийгер очень тактичная женщина. Он вдруг почувствовал, что мерзнут ноги, и, кроме того, назавтра ничего не выучено.

ААРНЕ ЗАКОНЧИЛ ПИСЬМО. Было двенадцать часов. Начинался новый год. Аарне включил свет и потушил свечу. От тлеющего фитиля поднимался тонкий дымок. Спасаясь от яркого света, воспоминания вместе с тенью забрались под диван и под стол.

Сколько вопросов… История с дневником. Корнель. Учеба. Майя. Тетя Ида. Квартира.

Он заснул, подсчитывая дни каникул. Десять дней.

Просто один день

В ШКОЛЕ ВСЕ БЫЛО ПО-СТАРОМУ.

Аарне чувствовал, что не может следить за ходом урока, и со страхом замечал, что глядит в окно. Шли дни. Тетя Ида старалась не встречаться с Аарне: увидев его из окна, она исчезала в соседней комнате и там вязала до вечера. Часов в восемь она с ледяным лицом появлялась в комнате и до одиннадцати слушала заграничные передачи. В доме царила затаенная тревога. Одна лишь тетя Амалия тихо бродила по комнатам, ощупывая знакомые предметы и стены, садилась, вставала, бормоча что-то про себя, чистила ногти. Иногда подсаживалась к Аарне на диван.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивала она.

– Ничего, – отвечал он.

Старушка, помолчав немного, наклонялась к Аарне и шамкала беззубым ртом:

– Ида очень любит тебя.

– Да.

– Ну, будь же хорошим мальчиком, Аарне…

– Да, – отвечал Аарне и гадал, видит ли его полуслепая тетя Амалия.

– Что же ты все-таки делаешь здесь? – спрашивала она опять.

– Ничего, – сердился Аарне сам на себя, вставал, закрывал книгу и выходил. Он привык часами со странным безразличием слоняться по улицам. Домой он возвращался вечером. В комнате, перебивая друг друга, болтали прогрессивные и реакционные радиокомментаторы. Аарне ел в кухне остывший суп и ни о чем не думал. Так было проще.

Когда он, наконец, входил в комнату, там было уже темно. Аарне включал свет. Тетя Ида отворачивалась к стене и натягивала одеяло на голову. Аарне приносил из соседней комнаты раскладушку, стелил постель и гасил свет.

Примерно полчаса они лежали в темноте с открытыми глазами. Тикали часы. Около полуночи тетя Ида поднималась с постели и выходила из комнаты. Она еще раз проверяла, закрыта ли входная дверь, и пила в кухне холодную воду. Около половины первого они засыпали.

Утром Аарне слышал лишь одно слово: «Вставай!»

В еще закрытые глаза ударял яркий свет. Лампа под розовым абажуром висела прямо над раскладушкой. Аарне убирал постель и относил ее за шкаф. В комнате было холодно. Потом, стоя за дверью кухни, ожидал, когда Линда кончит умываться. Аарне брал портфель.

– До свиданья!

– До свиданья! – отвечала тетя.

Аарне возился в прихожей до тех пор, пока не выходила Линда, затем выходил сам. Холодный ветер продувал насквозь…

Тетя Ида вновь засыпала. Стояли долгие зимние ночи.

В школе Аарне пытался избегать взгляда Корнеля. Да и сам Корнель как будто не замечал его. Он стал совсем другим человеком. Это был Корнель без улыбки. За две недели Аарне ни разу с ним не разговаривал. Не было никакой ясности и с походным дневником.

Целый день у Аарне было ощущение невыученных уроков. К этому прибавлялся естественный голод. Тетя Ида стала распределять продукты строго по порциям.

Он привык к тройкам, четверка – это уже хорошо. Тройка. Не больше и не меньше. Легкое удовлетворение и спокойствие на ближайшие дни. Тянутся уроки. Особенно последние. Появляется привычка все время смотреть на часы. Январь – темный месяц. Аарне стал замечать, что жизнь проходит стороной. И теперь все шло по-прежнему. Только без него. Как выяснилось, он был заменим. Он удивлялся, что еще не потерял самоуверенности, она существовала по-прежнему.

На переменах он гулял с Индреком. Индрек в основном молчал, а если говорил, то избегал серьезных тем. Казалось, что особенно неприятно ему говорить о Корнеле. Аарне думал, что Индрека просто не интересуют его заботы и он готов заключить их в кавычки. Иногда к ним подходил Андо.

– Ну, как?

– Что, «ну как»?

– О чем вы здесь болтаете?

– Просто так… Что у вас будет?

– Алгебра. А у вас что?

– Немецкий.

– А-а… У нас был первым эстонский. Корнель здорово насмешил нас. И вообще, большой шутник.

– Вот как…

Они прошлись еще немного. Все трое были лучшими учениками Корнеля и почти друзьями. Теперь же Аарне чувствовал, что отдаляется от них и особенно от Андо. Андо любил порядочных людей. Он всегда носил белую рубашку и часто причесывался. Сейчас он неопределенно сказал:

– Я пойду посмотрю…

Он отошел к Иво и Харри и стал им что-то оживленно рассказывать.

– Видал? – спросил Аарне.

Индрек пожал плечами и презрительно усмехнулся.

Школа кружила по коридору. Интересно, сколько можно пройти за одну перемену?

– Как долго это будет продолжаться? – спросил Аарне.

В его сторону глядела Майя. Дорогие глаза…

– Что?

– Я спросил, как долго это будет продолжаться?

– Ты должен подчиниться, – сказал Индрек.

– Кому? Тете Иде?

– Нет. Корнелю. Ты должен пойти к нему.

– Я? Зачем? Нет.

– Неужели ты еще не понял? Я вчера с ним разговаривал.

– Ну и что?

– Пойди сам и тогда узнаешь!

– Не пойду.

– Твое дело, как хочешь…

Аарне больше ничего не сказал.

В ТОТ ДЕНЬ В ЖЕЛТОМ ДОМЕ что-то случилось. В прихожей, у счетчика, стоял мужчина в кожаной куртке и убирал в портфель инструменты. Дверь в комнату была открыта, за столом сидел элегантный молодой человек, перед ним лежали какие-то бумаги. Тетя Ида и ее сестра стояли у стола.

Аарне поздоровался, но никто не обратил на него внимания.

– Не стоит спорить, гражданка, – сказал молодой человек.

– В первый раз, – умоляла тетя Ида. – Давайте уладим просто так?

– Больше не о чем спорить, гражданка. Вы должны бы понять, что акт неизбежен.

– Простите, – хныкала тетя, – я честный человек. Я честно заработала свою пенсию. Я была передовой работницей.

Молодой человек еще что-то написал и поднял большие, немного дерзкие глаза. Он был очень серьезен.

– Вы могли работать честно и быть передовой, но то, что вы подложили в счетчик железку и воровали электричество, не очень честно.

Аарне все еще стоял у двери. Теперь он понял, почему тетя всегда так боялась контролера.

– Оставьте на этот раз так, я старый человек. Поймите, я и сама не знаю, что я делаю.

Молодой человек усмехнулся и закончил акт.

– Пожалуйста, подпишите…

– Поверьте, я сделала это в помешательстве.

– Дай ему денег, дай денег, – посоветовала тетя Амалия. Она плохо видела и плохо слышала и сказала это слишком громко. Тетя Ида наступила ей на ногу.

– Так вы подпишете или нет?

Тетя Ида посмотрела на молодого человека и ей показалось, что она говорит с Аарне. Она наклонилась и взяла ручку…

Уходя, молодой человек сказал:

– Мы, конечно, оштрафуем вас. Кроме того, в прихожей нужно заменить всю огнеопасную проводку. До тех пор вам запрещается пользоваться электричеством. До свиданья.

Дверь закрылась. Тетя Ида спросила:

– Кто бы мог донести на нас? Кто?

– Не знаю, – сказала ее сестра.

Аарне пошевельнулся.

Тетя Ида внимательно посмотрела на него.

Откровенный день

ПО ВЕЧЕРАМ В ЖЕЛТОМ ДОМЕ горела свеча. Радио молчало, и тетя Ида ложилась спать очень рано. Заниматься было негде. Когда по алгебре появилась еще одна двойка, Корнель сказал:

– Мне кажется, что я должен вызвать в школу вашу мать… – Затем повернулся и ушел.

В тот же вечер Аарне пошел к нему домой.

…КОРНЕЛЬ ОТКРЫЛ ДВЕРЬ. У него было непроницаемое и деловое выражение лица.

– Здравствуйте…

– Здравствуйте.

Кивком головы он предложил Аарне войти.

Аарне снял пальто. Он чувствовал себя мальчишкой, прыгнувшим на поезд, который все убыстрял свой ход. Он боялся передумать и поэтому быстро шагнул через порог.

Аарне сел на диван, Корнель в кресло. Его лицо было все таким же непроницаемым. Видимо, он ждал, что разговор начнет Аарне.

Молчание становилось неприличным.

– Я пришел, чтобы…

Корнель подпер рукой подбородок. В соседней комнате кто-то терзал скрипку: цыганские напевы в интерпретации начинающего.

– Я пришел, чтобы сказать… Я хочу сдаться. Я больше не могу, понимаете, – выпалил Аарне и тут же почувствовал, как театрально все это прозвучало. Как в любительском спектакле.

Лицо Корнеля оставалось невозмутимым. Только, может, проскользнула незаметная усмешка. Но только на мгновение.

– Что вы хотите сказать этим?

Корнель взял сигарету, зажег ее и положил спички на стол.

– Я… Я не могу…

Аарне с отвращением почувствовал, что сейчас заплачет. Он старался успокоиться. Ведь в конце концов…

– Знаете… Я должен с вами поговорить… Понимаете?

– Может быть…

Казалось, что Корнель в какой-то мере наслаждается происходящим.

– Я не могу так больше… Я должен был сюда прийти… – Слова полились. – Я сойду с ума, поверьте мне. Что же я все-таки сделал? В чем я виноват? И что будет дальше? Скажите, что мне делать?

– Я знал, что вы придете. Вы должны были прийти. Я сделал так, что у вас не оставалось другого выхода.

– Зачем?

– Если бы вы не пришли…

– А зачем? Для чего это нужно?

Корнель положил сигарету на край пепельницы и в первый раз улыбнулся. Взгляд его оставался по-прежнему холодным и непонятным.

– Когда-нибудь человек должен начать думать… Не так ли?

– Вы решили, что я вообще не думаю?

– Не знаю, я только делаю выводы из вашего поведения.

– Какие выводы?

Корнель сделался серьезным.

– Например… Надеетесь ли вы кончить школу? – Он отряхнул с рукава своего коричневого костюма пепел.

Аарне молчал.

– Конечно, надеетесь. Но одной надежды мало. Время надежд уже прошло, понимаете? И еще вот что… Как вы обращаетесь со своей хозяйкой? На днях она приходила ко мне.

– И, конечно, наболтала вам всякой чепухи?

– Вам обязательно нужно именно так говорить?

– Но скажите сами, как по-вашему, что это за история с дневником? Что это за сговор?

Корнель оперся о кресло.