Текст книги "О возможности жизни в космосе"

Автор книги: Мати Унт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Не знаю, – снова по-дурацки улыбнулся я.

– Багульник, – ответила Рэзи.

Шофер подал гудок. Пассажиры полезли в автобус. Пошли и мы. Да, в этой девушке и в самом деле есть что-то необыкновенное.

КОГДА Я СНОВА СЕЛ В АВТОБУС и он поехал, я вдруг вспомнил, зачем еду в Пярну. С той минуты, когда рядом села Рэзи, я впервые подумал о Малле.

Я кажется, запутался, хотя еще ничего не случилось. Я предчувствовал, что впереди меня ожидает какое-то большое недоразумение, но какое именно, я не мог понять.

До чего же запутана жизнь, думаю я иногда. Впрочем, так считали до меня, так будут считать и впредь. Но я не пойму одного: почему нам лгут, к чему обманываться, что жизнь проста, что тебе стоит лишь захотеть, и ты сделаешь все, что хочешь. Может быть, мое удивление просто доказывает, что я чертовски наивен и не знаю, какова жизнь.

А Пихлак знал. В его речах было три направления.

На открытом собрании он выступал очень смело. Он назвал фашистом одного семиклассника, нарисовавшего на доске свастику, и отказался дать ему рекомендацию для вступления в комсомол.

В небольшой компании Пихлак вел себя очень странно. Его слова звучали очень смело.

– Ребята, давайте организуем собрание, дискуссию, обсуждение! Главное, говорить, что думаешь, будем же честными! Вы и сами понимаете, ребята (при этом он многозначительно поднимал вверх палец), они все равно не поймут… но мы пока не старики…

Он так подчеркивал это «говорить, что думаешь», что у нас возникало сомнение, все ли в порядке с нашим мышлением, а то зачем нам скрывать свои мысли и зачем такие страстные призывы выражать их. Говорили о влиянии культа личности, но Сталин умер десять лет назад. А наш секретарь продолжал таинственно подмигивать: «Тсс… давайте мыслить самостоятельно… говорить, что думаем…» Нам становилось не по себе.

Когда мы оставались с глазу на глаз, он крутил другую пластинку. Я уже рассказывал, как он агитировал меня вступить в комсомол. Иногда Пихлак начинал делиться жизненным опытом.

– Я-то знаю, как надо жить. Будь умным, но не очень. Будь честным, но не очень. Будь смелым, но не очень. Не смей быть посредственностью. Ты должен гореть, но не очень. Начальство любит именно таких, а начальство всегда останется начальством. Вот так надо жить, милый Лаури. Ну, выпьем.

Печальнее всего то, что многие принимали его слова всерьез. Один молокосос, сияя от восторга, сказал мне:

– Если бы ты знал, до чего смелый парень Пихлак! Есть же у человека свое мнение. Если бы ты слышал, до чего смело он говорил, когда мы были вдвоем…

Веселенькая история.

На выпускном вечере Пихлак сказал, что теперь у нас начинается самостоятельная жизнь. Если раньше нам прокладывали дорогу учителя, то теперь… и так далее, и тому подобное.

Неправда! Мы не получили никакой свободы. Мамки и няньки не исчезли, их даже прибавилось. На место учителей пришли милиционеры, дружинники, директора, мастера, бригадиры, общественные контролеры, прохожие на улице, все, все.

Мы выскочили, как телята из загона. Раньше приходилось следить, не маячит ли где-нибудь учитель. Теперь на учителей было наплевать, и мы воображали, что обрели свободу. Как бы не так! Теперь за тобой следили все. Хлоп! Общество приняло нас.

ПИХЛАК ЛГАЛ и грязнил комсомол, но в моем представлении комсомол все-таки остался чистым. Я верил и верю, что комсомольцы могут немало сделать, и революция совсем не умерла, как думал когда-то Энно. Она может умереть, если мы перестанем заботиться о том, чтобы она жила. Сама по себе она не будет жить. Что такое революция? Она может быть ничего не значащим громким словом. Покажите мне революцию! Ее не возьмешь в руки. Посмотрите на людей. Это они – революция. Пока они живут, живет и революция. И вместе с ними она умрет. А если умрет какой-то Пихлак, то это еще не значит, что умерла революция. Ведь то, что Пихлак по должности был комсомольским секретарем и должен был бы стать одним из тех людей, благодаря которым живет революция, еще ничего не значит.

ВДАЛИ ПОКАЗАЛОСЬ МОРЕ. Показалось и снова исчезло.

– Море, – сказал я Рэзи.

Она кивнула.

Автобус въехал в город.

Встречать его пришли незнакомые мне люди. Пассажиры стали собирать вещи.

4

ВЫЙДЯ С АВТОБУСНОЙ СТАНЦИИ на улицу, мы пошли рядом. Я, кажется, вовсе не думал о том, что у нас могут быть разные дороги. Я ведь не знал, куда мне идти. К Энно я собирался зайти вечером, а про Малле, я почему-то не вспомнил.

Мы перешли главную улицу и оказались в тени деревьев.

Рэзи остановилась.

– Ты куда идешь? Ты приехал… отдыхать?

Зачем я приехал? Зачем же я все-таки приехал? Ах да, черт возьми. Я, не отрываясь, глядел на удалявшуюся голубую детскую коляску.

– Пожалуй, да.

– Пожалуй? Какой же ты рассеянный.

– Пожалуй, да. А ты куда идешь?

– К тете.

– Где она живет?

– А зачем тебе это знать?

– Да, вроде незачем. Но… я еще увижу тебя?

– Меня? Зачем? – удивилась она.

– Просто хочу тебя видеть, и все.

Она испытывающе посмотрела на меня, и я снова испугался, что зашел слишком далеко. Но она улыбнулась и сказала:

– Хорошо, я приду… к половине первого на пляж.

– Скажем, на углу возле курзала? – предложил я. – Ладно?

Она кивнула. Затем повернулась и ушла по какой-то зеленой улице.

Я смотрел ей вслед, на ее длинные загорелые ноги, синее платье, темные волосы и вдруг поймал себя на мысли, что все это – чертовски глупая история.

Я ШАТАЛСЯ ПО ГОРОДУ и разглядывал прохожих. Было много курортников в соломенных шляпах, с пучками ревеня в руках.

Странный все-таки город Пярну. Отдыхающие убеждены, что он создан для них, что здесь есть только то, что требуется им. Пляж, приморское кафе, столовые и лотки с мороженым. Дома обставлены удобной старомодной мебелью, в них живут ласковые старомодные тетушки, которые берут тебя на пансион. Дома окружены садиками. Приляжешь в таком саду вечерком и забудешь все свои невзгоды. Погода будет как на заказ, чтобы, вернувшись из отпуска, ты мог похвастаться своим загорелым телом. Так они считают.

А местный житель продолжает работать, варить обед, стирать белье, поливать грядки, и у него совсем не остается времени сходить на пляж. Приезжие для него – надоедливые мухи, и если уж он пустил к себе дачников, то на будущий год он этого не сделает. Дачники залили боржомом его книги, а их собака загадила все углы.

Таков Пярну.

Но мне здесь ужасно нравится.

Два года назад я впервые был на молу. Мы ходили туда с Энно.

Когда мы дошли до конца мола, мы увидели кучу народу. Были там парочки, были и старухи, в общем, самые разные люди. Вроде того, что «на последнем камне мола милый поцелует…»

Все это было в самом деле чудесно. Солнце село, вода была такого цвета, что уже и не понять, где ты находишься.

Вдали тарахтела моторка. И верилось, что двое стоящих на самом конце мола уже давным-давно слышали легенду о пярнуском моле. Честное слово, это походило на земной рай. Границы между небом и водой не было видно. Воздух был так чист, что можно было обалдеть. Я подумал, что на земле все-таки можно быть счастливым.

Но тут этот известный певец… сами знаете, кто… во всю глотку завел песню про бригадира Юри, который, в общем-то, парень хоть куда, но вот навоз он до сих пор не вывез и т. д. Да вы знаете эту песню. Народная такая и прочее. Сперва я не понял, откуда она. Подумал, что свихнулся. А потом увидел, что один элегантный молодой человек завел свою шарманку. Шарманка болталась у него на шее и оба – он и его девушка – слушали с невероятно блаженными лицами. Юноша, кажется, даже отбивал такт ногой.

Энно поглядел на них и сказал, что пойдет спихнет их в море. Мне с трудом удалось удержать его.

Потом мы говорили о том, что люди боятся тишины. Вы не замечали этого? Обычно шума хватает. Но если найдется местечко потише, то непременно начинай свистеть или горланить. И пускай этот Юри возит навоз в сопровождении эстрадного оркестра, а то еще кто-нибудь заподозрит тебя в дурацкой чувствительности. Вдруг подумает, что ты какой-то сентиментальный чудак. Разве это допустимо в наше время?

Мы с Энно и у себя обнаружили этот недостаток. Скажем что-нибудь хорошее, душевное, а потом быстренько съязвим, чтоб, не дай бог, не подумали, что мы действительно так думаем.

Недавно в театрах и в кино полно было всяких молодых людей, которые выступали против громких слов. По-моему, это напрасная трата сил: ведь никто, кроме карьеристов, не пользуется громкими и пустыми словами. Мне кажется, беда в другом. Молодежь теперь боится и красивых слов. Никто, например, не скажет: «Мари, мое сердце переполнено любовью к тебе», а скажет примерно так: «Мари, мое сердце, так сказать, переполнено, как говорится, любовью к тебе…» Ох, молодежь, с тобой забот не оберешься. Да, я и сам такой…

РЭЗИ ПРИШЛА ровно в половине первого, и мы отправились на пляж. Мы торчим здесь вот уже полчаса. Солнце светит тускло, вокруг него расплылись круги. Они означают, что погода скоро испортится, но также и то, что сейчас загар пристает чертовски здорово.

Я СИДЕЛ, обхватив руками колени, и глядел сквозь черные очки на воду. Я люблю носить черные очки, как Збигнев Цыбульский. Знаете, как приятно, если ты видишь всех, но никто не видит, что ты на них смотришь.

Море сводит меня с ума. Я вдруг подумал, что случилось бы, если бы через море ко мне направился циклоп. Так сказать, конец человеческого рода. Но эта мысль показалась мне дико реакционной, и я перестал об этом думать.

Приятно посмеяться над такими вещами. У моего поколения, кажется, и вправду, всего достаточно, раз оно может так смеяться. Это по-своему опасно. Я могу смеяться над концом света потому, что уверен, что этот конец не придет. По крайней мере, не так скоро. Но, может быть, если я буду таким беспечным, то конец и наступит. Кто знает, как связаны между собой земные дела.

Я ДУМАЮ ТАК МНОГО, что вы небось уже усмехаетесь, что это за шофер такой.

Вы лучше не суйтесь, я могу рассердиться. Меня раздражает, какими глупыми выставляют рабочих людей в современной литературе.

Вы не очень-то, и шофер может мыслить. Кроме того, я не считаю себя последним дураком и даже собираюсь учиться дальше. Ну, теперь вы довольны? И буду учиться. Мир стал настолько сложным, что без учения больше не прожить. До чего же простые слова. Но вдумайтесь в них: по-своему они даже смешны. Человек хочет ужасно много знать. Он хочет проникнуть во все. Я тоже хочу. Ведь я все время толкую об этом.

Люди летают в космос, это так здорово. Я бы и сам полетел. А с другой стороны – какой в этом толк. Космос бесконечен, лети, куда хочешь – все равно никуда не прилетишь. Это палка о двух концах. Как и все в этом мире. Хорошо, что пока люди не перевелись, они могут лететь все в новые и новые места и тратить на это все свои деньги. Опять же денег жалко. Но человек таким уж создан. С космосом такая же история, как со мной. Я помчался на свидание с девушкой и не поел. Вот где проклятье человеческого рода: будь то звезда или девушка, а ты должен идти.

А ДЕВУШКА ЛЕЖИТ здесь же на песке, раскинув руки и повернув лицо к солнцу. Мы уже купались два раза, и теперь, закрыв глаза, она загорает… Я смотрю на нее, и у меня такое чувство, какое всегда бывает, когда разглядываешь девушку на пляже.

Она чертовски красива. Слева слегка бьется сердце. Я смотрю и чувствую, что почти хочу ее. Глупости, глупости, парень, замолчи, этого еще не хватало. Пойди, окунись, тогда пройдет.

Я ПОДНЯЛСЯ.

– Ты куда? – спросила Рэзи, поглядев на меня затуманившимся от солнца взглядом.

– Пойду искупаюсь. Ты не хочешь?

– Неохота. Иди один.

Я пошел по песку. Примерно в пяти метрах от воды он становился мокрым и твердым.

Когда я шел к морю, у меня было такое чувство, словно все деревья, цветы и города остаются позади, а впереди нет ничего.

Я вошел в воду и пошел вперед. Затем поплыл. Я заплыл далеко. В воде были разные типы. Несколько толстух, не умевших плавать, стояли по грудь в воде, шлепали руками и воображали, что никто ничего не понимает. Какая-то девушка лупила своего парня по голове резиновым крокодилом. Оба визжали. Им было невероятно весело.

Я поплавал и повернул к берегу. До чего хорошо, когда сзади тебя догоняют волны. Сначала волна ударяет в затылок, затем поднимает, как будто бы ты оказался на спине огромного зверя, и идет дальше. А сзади шумит новая волна.

Впереди кричали дети, играла музыка, и все так сияло и сверкало, что у меня стало чертовски хорошее настроение. Какая-то девушка с глазами Уллы Якобсон неслась мне навстречу, и я подмигнул ей. Она прыснула, а я пошел дальше и побежал к Рэзи.

ОНА СИДЕЛА НА ПЕСКЕ И УЛЫБАЛАСЬ. Я присел рядом.

– Который час? – спросила она.

– Четыре.

– Уже?

– Вот именно.

Она поднялась, и я опять залюбовался ею. Лениво потянувшись, она сказала:

– Мне пора к тете.

– Почему?

– Она просила.

– Обязательно?

– Да.

– А вечером? – спросил я.

– Вечером?

– Придешь?

– Куда?

– Все равно, куда.

– Но зачем?

– Просто так.

– А все-таки зачем? – повторила она.

– Мне так хочется.

– Правда? – Она вдруг улыбнулась совсем по-женски.

– Да, честное слово.

– Хорошо. А куда?

– Сюда же.

– Во сколько?

Я подумал.

– Ну, скажем, в половине восьмого.

Она кивнула, натянула через голову платье и собрала свои вещи. Мы пошли в город, и она снова свернула на ту же зеленую улицу, на которой жила ее тетя.

Я пошел к Энно.

ЭННО был в школе моим лучшим другом; теперь мы уже долгое время не виделись. Он принадлежит к богеме: учится в художественном институте и в то же время пишет рассказы и стихи. Он хороший парень, хотя наши мнения порою расходятся.

В школе он ужасно менялся. Неделю он мог быть очень аккуратным и тихим. А на следующей неделе он мог прийти в носках разного цвета или выкинуть что-нибудь такое, от чего волосы у учителей вставали дыбом. Но он был честью и гордостью нашей школы, и поэтому на многие его выходки смотрели сквозь пальцы.

Считалось, что он гордый. Я могу вам сказать, что это не так. В школе ведь про всех, кто хоть что-то делает, говорят, что он задается.

Пожалуй, Энно и помог мне понять, что такое на самом деле литература и искусство. Он таскал меня на концерты и по театрам. Да, Энно я обязан многим.

ОН ОТВОРИЛ МНЕ ДВЕРЬ, и я увидел, что он носит все ту же ярко-зеленую рубашку, что и в школьные годы. Это, конечно, была замечательная рубашка. При виде ее учителя всегда хмурились.

Рассказывают, что раз он был в Ленинграде. На нем была эта рубашка и шорты. Неожиданно его окружили несколько агрессивных старух и потребовали, чтобы подобное бесстыдство исчезло с улицы. На шум собралась куча народу.

Энно не растерялся и принялся лопотать на каком-то невероятном наречии с массой гортанных звуков. Бабы уставились на него, разинув рты, а Энно с важным видом продолжал свою тарабарщину. Под конец он стал хлопать женщин по плечу и повторять: «Мир, дружба, мир, дружба». Все пожимали ему руки и даже простили короткие штаны. Его отпустили как экстравагантного иностранца.

На такую штуку способен, конечно, один только Энно.

– Привет, – сказал я. Энно сделал широкий жест.

– Чувствуй себя как дома. Мои старики на три дня укатили в командировку.

– Ты совсем один?

– Совсем один.

Он не изменился. Только очки были теперь в черной роговой оправе. Честно говоря, у него был очень важный вид.

Мы прошли в комнату. Пол был завален набросками, они висели на стенах, а два даже были приколоты к потолку. Я думаю, что такой беспорядок был сделан нарочно. Так сказать, ради эффекта. Но в то же время это были дьявольски сильные рисунки.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Курсовую работу, – небрежно махнул рукой художник. – Иллюстрирую.

– Что?

– Да так, ничего особенного. Присаживайся. Я кое-что приготовлю.

Он вышел из комнаты. Я разглядывал валявшиеся на полу наброски. Особенно меня поразило одно лицо на фоне серого неба и болот. Я просто опешил от этого лица. Энно просунул голову в дверь и спросил:

– Слушай, ты хочешь помыться?

Конечно, я хотел. Я мылся в ванной. В это время мой друг достал полбутылки вина.

– Пей, пропащая душа, – сказал он. – «Тот, кто однажды добрался до ада, напрасно трепещет и просит пощады».

ИМЕННО ЭТУ СТРАННУЮ ФРАЗУ, половина которой заимствована, кажется, из «Травиаты», сказал он мне год назад.

Тогда я еще чувствовал боль от выбитого зуба. Три дня тому назад меня поколотили из-за Малле. Мы с Энно кончили одиннадцатый класс.

Айли не знала еще ничего. Иногда я – ужасный трус и боюсь кому-нибудь сказать плохое. Мы сидели у Энно на квартире в Тарту, с нами был еще один парень из нашего класса, который как бы заменял в нашей компании Ааво. Вскоре пришла Малле, и я познакомил ее с ребятами. Я боялся их оценки. Но, кажется, она им понравилась. С тех пор мы с Малле встречались у Энно, так как я боялся приглашать домой знакомых девушек.

Потом мы стояли на лестнице и смотрели, как дождь моет окна, это был первый настоящий дождь в ту весну. Энно демонстрировал нам, как талантливый литератор Нийманд произносит речь. Он был очень хорошим имитатором. В это время на лестнице послышались шаги. Энно жил на третьем этаже большого коммунального дома. Родители Энно уже были отозваны на работу в Пярну, и Энно жил один в квартире. Когда он закончил школу, квартиру отдали, и больше я никогда не приходил в тот дом на улице Тийги.

Услышав шаги, я поглядел вниз. Ах ты дьявол, я понял, что мне предстоит пережить самую мерзкую историю из всех прежних. По лестнице поднималась Айли. Глаза у нее были заплаканы. Она смотрела на меня так, что я вспомнил все дни, проведенные с нею.

Я как раз обнимал Малле, Айли, конечно, все увидела, но слишком поздно. Она была немного близорука и почти вплотную подошла к нам. Энно знал ее. Айли протянула ему руку, потом, в замешательстве, и третьему парню, которого она не знала. Следующей была Малле, Айли уже подняла руку, но тут все поняла.

– Вам, кажется, весело, – сказала она резко. Ей никто не ответил. В окно стучал дождь.

– Я, кажется, лишняя? – спросила она и, так как никто не сумел отреагировать, она постояла, повернулась и спустилась на одну ступеньку с лестницы. Мне стало не по себе. Айли сделала еще шаг, еще один, еще, еще, обернулась и бессмысленно повторила:

– Я, кажется, лишняя, да? Так я могу идти?

Никто не пошевелился, и Айли побежала вниз. Я слышал, как в глубине лестницы исчезает звук ее каблучков. Чешские туфли, тридцать пятый размер, подумал я и закричал ребятам:

– Догоните ее!

Я подумал, что может произойти что-то непоправимое.

Но ничего не произошло. Когда я вышел на улицу, ребята стояли на другой стороне и курили. Дождь все шел. Айли не было.

– Я свинья? – спросил я у Энно.

– Разумеется, – ответил он. Затем отбросил сигарету и сказал:

– Пошли наверх. У меня есть вино. Пей, пропащая душа, ибо тот, кто однажды добрался до ада, напрасно трепещет и просит пощады…

– Ладно, – сказал я.

Энно наполнил стаканы. Это было приятное сухое вино. Мы говорили о том, кто чем занимается и так далее. Думали, что вот и проходит молодость. Все девчонки, с которыми мы танцевали на школьных вечерах, обзавелись шляпками и проплывают мимо с таким гордым видом, что боишься и поздороваться. Уже через шесть месяцев после окончания школы некоторые одноклассницы шли навстречу с детскими колясками. Стражи морали, где были ваши глаза? Ребята смотрят на тебя: «Ну, как живешь? – А ты? А где этот? – Там-то и там. А тот? – В армии – ничего не поделаешь – ну да, так мы еще увидимся…» И такие странные метаморфозы случаются… Парень, который дважды разбивал окна в кабинете директора, выпил школьный спирт и курил на уроке, разгуливает в черном пальто с воротником шалью и лишь приподнимает опухшие веки, когда ты идешь ему навстречу. Наш староста уже успел развестись, а самый глупый парень нашего класса поступил в университет на юридический. Пихлак – инструктор городского комитета комсомола. О чем они думают, эти наши дорогие одноклассники и одноклассницы? О чем вы думали, когда мы были вместе? Не жалеете ли вы теперь, что мы так мало знали друг друга? О чем же вы все-таки думаете?

Но этого нам никогда не узнать. Вот мы и делаемся сентиментальными. А какими чудными вы были, особенно вы, Керсти, Хельга, Анне, Мильви и другие… Постороннему эти имена, конечно, ничего не говорят. Простите нам с Энно это маленькое отступление.

– НЕОХОТА ПИСАТЬ, – сказал вдруг Энно. – Не поймешь, кто чего хочет. Одному подавай Маресьевых, другому – молодых лоботрясов. Довольно шутить. Все равно скоро пойду в армию.

– Ты?

– Да, я пойду. Вот там из меня сделают человека. Знаешь, Лаури, я думаю, что для таких людей, как я, маленькая нивелировка не помешает. А армия по своей сущности – нивелировка, этого никто не скрывает… Я вот ношу сейчас ярко-зеленую рубашку и болтаю чепуху, а там у меня будет форма и я буду говорить «слушаюсь!». Так-то…

– Так ты же никуда не пойдешь, – усмехнулся я. – У тебя ведь очки минус пять.

– Да, верно, – тут же согласился Энно. Он всегда был таким. Никогда не поймешь, говорит он правду или фантазирует.

Он опять вышел, а я стал рассматривать его наброски. Затем он вернулся и спросил:

– Послушай, а ты один в Пярну?

– Нет.

– С Малле? Так перебирайтесь ко мне. Я всегда за аморалку.

Я почувствовал, что краснею. Я не знал, как ему объяснить, и я сам не мог разобраться в этой истории.

– Знаешь… и да и нет… Я с Малле и не с ней.

– Как так?

Энно стал серьезным. Он положил руки на стол и уставился на меня. Он не любил такие вещи, я очень хорошо это знал.

Но делать было нечего. Я рассказал ему всю историю. Как мы с Малле должны были поехать сюда, как я проспал, как познакомился в автобусе с Рэзи и вечером пригласил ее в ресторан.

Энно слушал и глядел на меня, не отрываясь. Затем он снял очки и начал протирать их носовым платком. В комнате жужжали мухи. Энно надел очки и спросил:

– Чего ты хочешь от этой Рези? Уж не?.. – произнес он довольно непристойное слово. Когда Энно начинал сердиться, он всегда говорил резкости.

– Перестань, – сказал я. – Я ничего не знаю. Все это так случилось, и теперь я окончательно завяз.

– Малле здесь или нет?

– Я не знаю.

– Когда ты узнаешь?

– Я думаю, завтра утром.

Энно отхлебнул вина и махнул рукой.

– Меня ты тоже приглашаешь в ресторан?

– Да.

– Я рад. – Он усмехнулся. – Я не судья. Поступай, как знаешь. Во сколько мы должны там быть?

– В половине восьмого.

– У нас еще полтора часа. Какие у тебя новости?

– Кажется, никаких.

– В университет не собираешься?

– Нет. Думаю, на будущий год.

– На физику?

– Попытаюсь.

– Пытаться нельзя. Попытка наказуется законом, – загадочно произнес Энно. – Разве не так?

– Пожалуй.

Я оперся о спинку стула и стал расспрашивать, какие новости у него. Энно рассказал, что ездил на практику и показал несколько картин. В общем они мне понравились, за исключением одной. Мы заспорили и продолжали спорить уже о другом.

МЫ ГОВОРИЛИ О ТОМ, есть ли смысл в самодеятельном искусстве. Я сказал, что искусство должно быть полноценным, если уж оно вообще существует. А второму сорту здесь не место. Энно спросил, неужели я в самом деле считаю, что искусство создают единицы. Я пожал плечами.

– Хотя бы. Но конечно, все его воспринимают.

– Ерунда, – сказал он с видом победителя. – В будущем искусства не будет. Заметь, искусство станет повседневной вещью и его уже не будут выставлять. Искусство растворится в предметах быта и так далее. Куда ни посмотришь, везде – искусство.

Я спросил, не шутит ли он. Он потряс головой и сказал, что и ему самому это не очень нравится, но об этом можно поспорить.

– Искусство должно оставаться на воскресенье, – сказал я. – Ведь нужно и разнообразие, а если все станет искусством, то для разнообразия может потребоваться неискусство.

Энно усмехнулся и сказал, что все это, конечно, звучит красиво, но не убедительно. Я задумался. Энно спросил:

– А если у тебя на душе именно то неповторимое, интересное, чего нет ни у кого другого?

– Но ты художник и…

– Предположим, что нет. Но я знаю, что у меня на сердце именно это неповторимое.

– Ты, конечно, сейчас же постараешься это выложить.

– Может быть.

– Кроме того, – продолжал я, – если ты не художник, то не сумеешь это так хорошо… ну, передать. В конце концов получится что-нибудь обыкновенное, и никто не поймет, что ты хотел сказать что-то неповторимое.

Энно решил, что в таком случае он стал бы учиться. Я сказал, что у меня нет для этого времени, а в свободные часы я отдыхаю. Энно сказал, что, черт его знает, но все-таки… В общем, мы ни к чему не пришли, и казалось, ответа не найти. Мы прервали разговор, так как уже было семь часов.

Мы оделись получше и вышли.

5

РЭЗИ ЖДАЛА НАС. На ней было простенькое светлое платье, на ногах белые туфли. Я познакомил ее с Энно. Затем мы пошли в ресторан. Небо было ясным, солнце опускалось к горизонту.

Вопреки всем обычаям, ресторан оказался сравнительно пуст. Мы нашли место как раз у окна. Отсюда хорошо было видно море.

В зале сидела самая разношерстная публика. Здесь были отдыхающие, от толстых теток до сверхэлегантных пижонов; местная молодежь, также самых разных категорий. На подмостки вышли оркестранты и стали настраивать инструменты. Море было очень спокойным. Мы заказали бутылку сухого вина и какое-то жаркое. Рэзи вначале молчала, но потом освоилась. Она рассказала нам о своем родном поселке. Я смотрел на нее, когда она рассказывала, и вдруг очень ясно представил себе, как там живут.

МАЛЕНЬКИЙ ПОСЕЛОК, который никогда, наверно, не станет городом. Четыре улицы, школа, клуб, четыре магазина, шерстепрядильная фабрика, маслобойня, на горе могила писателя, жившего в прошлом веке. Благодаря этой могиле, поселок и получил некоторую известность. Иногда на могилу приезжают экскурсии, их сопровождает учитель Рооне.

…Весною солнце опускается за гору, и кольцо цветущих черемух неожиданно розовеет. Вечера очень тихие, а пыль на проселочной дороге гладит ноги, как шерстка котенка.

…Рэзи на год старше своих одноклассников, так как она тяжело болела. Поэтому она чувствует себя среди других не совсем хорошо. В мае кружок натуралистов организовал большое соревнование по сбору насекомых. Соревнование было общешкольным. Победителем стал ученик, набравший большее количество разнообразных насекомых. Рэзи не принимала в этом участия.

…Один раз в день мимо проезжает поезд и привозит почту. Это видно из классного окна. Оттуда видно многое. И старый мост, от которого начинается ряд ив, склоненных в одну сторону…

…Мать Рэзи работает счетоводом в колхозной конторе. Рэзи приходится иногда помогать ей. Но для нее нет ничего противнее, чем считать на счетах.

…За неделю до отъезда она и ее подруга налили на коврик перед дверью учителя Куузепуу валерьянки. Они думали, что к утру там соберутся все кошки поселка. Но кошки не пришли. Хотя в полумраке у реки они вопили и мяукали…

– ПОШЛИ ГУЛЯТЬ, – сказал я вдруг. Голова от дыма стала совсем тяжелой. Я поднялся.

– Вы идите, – набрежно махнул рукой Энно. – Мне не хочется. Я покараулю место. Я буду размышлять. Правда, погуляйте. Я могу делать это каждый день. Сейчас девять. В десять возвращайтесь.

Я удивился, хотел ему еще что-то сказать, но он только кивнул головой. Я кивнул в ответ, и мы пошли.

СОЛНЦЕ КАК РАЗ ЗАХОДИЛО. Мы сели у самой воды. Между камнями плескались волны. Мы долго слушали тишину и этот плеск.

– Мне ужасно нравится голос моря, – сказала Рэзи. – Он бывает тихим-тихим, но все же доходит до тебя. Правда? У леса другой голос. – Она посмотрела в сторону горизонта, потом вдруг на меня.

– Знаешь, я иногда думаю, что море будет всегда, и всегда, скажем… через сто лет, здесь будет кто-нибудь сидеть и он еще… будет помнить, что здесь сидели именно мы. Через тысячу лет будут помнить только то, что здесь просто кто-то сидел. А… через миллион раз миллион лет уже не будет никого, кто мог бы что-нибудь помнить. Но море будет… И моя мысль. Она вечна, потому что она может дойти туда, где не будет ни одного человека. Странно, да?

От ее слов у меня закружилась голова. Нет, это не от вина. Солнце висело над горизонтом, как перезрелый помидор. В стороне на пляже несколько дачников вдыхали свежий воздух. Еще дальше висели качели и кольца, совсем как виселица.

– Время – удивительная вещь, – сказала Рэзи. Ее щеки слегка горели. Как цветок, подумал я.

– Ты веришь, что есть реки времени и они текут в море времени? Я иногда плачу от этого… А теперь сиди тихо-тихо, Лаури… Чувствуешь, как сквозь тебя течет время?

Я сидел неподвижно, я не понимал, что со мной. Темнее не становилось, но по тростникам гулял ветер, одна на другую набегали волны. Я почувствовал, как их ритм сливается с моим пульсом и вдруг целиком оказался под этим впечатлением.

Глаза Рэзи сияли. На западе море было точь-в-точь цвета какао. Снова начало темнеть. Мы ждали, когда стемнеет совсем. Скоро темнота наступила и превратилась в августовскую ночь.

Осталось два огонька – ресторан вдали и луна над морем. Вода была темной, почти черной. Только лунная дорожка бежала от горизонта к нам. Сквозь меня текло время. Я вдруг почувствовал, как вращается земной шар. Земля поднималась с запада, отворачивалась от солнца и проваливалась в темноту. И никто не думал о том, с какой скоростью несемся мы через темное холодное пространство.

Девушка посмотрела на меня.

– Хорошо бы выкупаться…

– Сейчас? Давай, – сказал я.

Она смутилась.

– У меня… нет ничего с собой.

– Давай так, – сказал я. – Я не буду смотреть. И кроме того, уже темно.

Рэзи вздохнула.

– Ладно, давай.

Я отвернулся и услышал шорох одежды.

– Не смотри, – сказала Рэзи. – Беги в воду.

И я побежал. Я запомню это на всю жизнь, честное слово. Мы шли вдоль лунной дорожки. Вокруг все было черно, по лунной дорожке бежали редкие черные волны. Затем, против воли, я взглянул на нее. Мы были по пояс в воде. Я не видел в жизни ничего прекраснее, честное слово. Она окунулась и исчезла. Я поплыл к луне, а затем в сторону. Я искал ее, но на море было темно. Вдруг ее голова появилась совсем рядом со мной. Как сияли ее глаза! Я взял ее за плечи и повернул к себе. Какая-то жилка билась под моим пальцем. Нет, нет, подумал я, нет, нет, катись к черту, парень, слышишь… Я нырнул и поплыл к берегу.

Мы оделись. Вдали нарастал рокот, он приближался. Низко над берегом пролетели три реактивных самолета. Вдруг стало холодно и грустно, мы пошли по песку, ноги увязали. Я смотрел на нее, почти ребенка, и произнес слово «любовь». Конечно… Вы помните, как были влюблены в первый раз? Вы не могли понять, что за странное чувство охватило вас вдруг. Просто было странное чувство и все. Хорошее чувство. Пока вы вдруг не понимали, что это любовь. А дальше все шло как положено, как в романах, фильмах, рассказах друзей, подруг, странное чувство исчезало без следа, и вы становились рабом одного слова. Ох, если бы не было слов!