Текст книги "О возможности жизни в космосе"

Автор книги: Мати Унт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

И устав с дороги, кончив долгий путь,

под родной березой сяду отдохнуть…

– Ты свободна? – вырвалось у меня.

– Нет, – ответила она.

– Почему?

– Не все такие, как ты.

(Когда я пятилетним ребенком приехал однажды из деревни в город, тетя Элла послала меня за два квартала принести котенка. С котенком в корзинке, я уже почти достиг своего дома, как вдруг дорогу мне преградили двое городских мальчишек, чуть постарше меня. Старший гаркнул: «Куда это ты несешь мою кошку?» Я рос в деревне, был единственным ребенком в семье. Мы жили на краю леса. Я позволил отнять кошку. Если бы они ударили меня, это было бы еще понятно. Но нет. Мальчишки рассмеялись, увидев мою растерянность. Это было уж слишком. Я капитулировал и с позором пустился наутек. Мальчишки не отставали, предлагали мне котенка. Я же домчался до дома тети Эллы не оглядываясь. Мальчишки швырнули котенка мне вслед. Я впервые получил по носу).

Я нахмурился.

Эстер разглядывала меня.

Потом улыбнулась.

– Ты же ничего не знаешь обо мне.

Улыбка, постепенно исчезнувшая из ее глаз, осталась на губах и превратилась в бессмысленную гримасу.

Все это оказалось серьезнее, чем я думал. Так смотрят лишь тогда, когда в игре замешано что-то серьезное. Это подсказывает интуиция. Я не хотел ничему противиться.

– Я видел его.

– Кого?

– Его.

Она не спросила, откуда я знаю «его».

– Может быть, – сказала она безразлично. Я понял, что моя догадка оказалась верной.

– Я… отобью тебя, – выпалил я.

Эстер подняла голову.

– Так он же не единственный.

7. Эстер

Конечно, единственный. Иначе я не хочу. Но я должна была так ответить ему. По моему, он был слишком высокого мнения о себе. Мне захотелось его помучить.

– Честно, – добавила я.

Единственный?

Мы ходили с Велло на лыжах по последнему снегу. С непривычки он часто падал. Но весело смеялся. Склоны холмов уже стали зеленовато-бурыми. Это был чудесный день…

– Ну и что же, что не единственный, – сказал Энн.

Да, он тоже человеколюб. Ему было далеко не все равно.

– Благородство? – спросила я. – Тебя задевают такие вещи?

8. Энн

Так и я мог бы иногда заявить.

Неожиданная духовная близость и сочувствие взбесили меня. Я сжал кулаки. Мимо проехал велосипедист. Под шинами скрипел песок. Он принес успокоение, как будто прихватил с собой на багажнике частичку нашей размолвки.

Я поднял руку, чтобы погладить Эстер по щеке.

– Поступаешь в университет? – спросил я и опустил руку, не коснувшись Эстер.

– Ты же знаешь.

– Экзамен скоро?

– Мхм.

– Почему у тебя шрамик у носа?

– Петух клюнул.

– Что?

– Когда я была маленькой и ездила к бабушке в деревню, там был петух, злой-презлой. Он меня и клюнул, – объяснила Эстер.

Она засмеялась.

– Не смейся, – сказал я. – Будь этот петух половчее, не бывать бы тебе ни студенткой, ни кем другим.

– А в университете трудно?

– Трудно?

Неужели это было действительно так давно: в кафе вошла высокая девица (Иви), осклабилась, засмеялась и продекламировала: «Ты в Париже. Совсем одинок, ты в толпе, и бредешь сам не зная куда. / Тут же рядом с тобой мычащих автобусов мчатся стада… Аполлинер», – объявила она затем. Наверное, дальше не помнила. Мы сидели, Рудольф сочинял (Ты кто, человек / ты как дорога / как жизнь / как солнечная улыбка), Ферди сочинял (Этим летом солнце грело / грело целый день, громыхали грозы и цвела сирень), иногда сочиняла и Иви (муха на окне / солнца смерть), затем Иви становилась невменяемой (Монмартр, Монпарнас, Модильяни), и скомкав две свежие газеты, говорила, словно дитя природы, презирающее розовые абажуры и прочую чепуху: «Ребята, у меня идея. Давайте смоемся, пошли есть суп!» И мы шли есть суп, оставив на столике записку для какого-нибудь Макса: «Жди, мы скоро вернемся». Официантка, решив, что это письмо адресовано ей, унесла нашу посуду на кухню. Вернувшись, мы устроили скандал; Ферди требовал жалобную книгу, но ему не дали ее и велели немедленно покинуть кафе; мы ушли все вместе.

Стоял жаркий день; Ферди сказал, что изучение внеструктурных связей эстонской поэзии может дать богатейшую информацию; Рудольф попросил меня пожать ему руку; поскольку пожатие сконцентрировалось на пальцах, а не на ладони, он и во мне обнаружил родственную душу и спросил, почему я не подаюсь в филологи. Так мы выражали свой протест окружающей ограниченности. На другой день нас вызвал к себе продекан, между прочим, вы напрасно сдаете экзамены, ибо… Ну, раз уж вы начали их сдавать, то продолжайте, на всякий случай…

– Почему ты молчишь? – спросила Эстер.

– А?

– Ты что-то вспомнил?

– Так, ничего существенного.

– Расскажи.

– Не умею.

– Расскажи.

– Не могу и не смогу.

«Миленький ты мой» – на улице густой туман и слякоть, серый мартовский вечер, лыжный лагерь в Веллавере, а в соседней комнате пели наши девушки: «миленький ты мой».

– Почему не можешь?

…Старая снежная баба и фиктивная свадьба Хелины, и та старая кровать, и могила Пушкина, и знакомый огнетушитель Юлева…

– Это неинтересно.

– Почему?

– Это ничего тебе не скажет. Это слишком лично, слишком пресно.

– Ты мне не доверяешь? – спросила Эстер.

– Доверяю, – попытался я объяснить. – Но в этом не было ничего интересного. Просто были мы. Однако парня с нашего курса посадили…

– За что?

– Дурака валял. Семерых забрали в армию, двое перешли на заочное. Осталось трое.

– Я тебя спрашиваю, а ты ничего не говоришь, – огорчилась Эстер.

Говорить тебе?

Проще простого. Слова? Что-то другое? На чужих языках? На диалектах?

Я брошу к твоим ногам все библиотеки.

Пожалуйста. Полки вокруг.

К твоим красивым ногам…

– О, если б нам открылись все солнечные земли… Для тебя все стихи, вся проза, вся драма. Моя нерешительность прошла. Я уже не боюсь тебя, и не боюсь того, что должно произойти. Я этого даже хочу.

– Какой из меня рассказчик, – сказал я. – Давай еще походим.

– У тебя только одно на уме.

– Да.

9. Эстер

Мы бродили по улицам, нам встречались разные люди. Не хватало слов. Он взял мою руку и пожал ее. Мне было приятно, но я не ответила на пожатие. Потом я пошла домой.

Велло вернулся вечером вскоре после меня. Я стирала на кухне и не услышала, когда хлопнула дверь. Войдя в комнату, я увидела, что он уже переоделся и сидит за столом. Я не видела его лица, но его понурая фигура, его молчание заставили меня подойти к нему и взяться за спинку стула.

– Где ты был? – спросила я.

Он вздрогнул, но не обернулся.

– Ну? – спросила я снова, так как молчание затянулось.

– Гулял, – ответил он наконец и откинул голову. Его волосы коснулись моей руки. Его волосы были всегда такими жесткими. Я запомнила их с того лета, с того вечера, вернее, с Ивановой ночи. На землю уже пала роса, и место от костра выглядело в этом сиянии безобразным сухим и серым пятном. Качели были брошены и пусты, мы шли сюда через поля, и вдруг на меня нашло такое чувство, будто впереди больше ничего нет. Я шла, охваченная этим чувством, по мокрой траве, но Велло ничего не говорила. Когда Велло наконец заметил, что я повесила нос и спросил, в чем дело, я не сумела ему ничего ответить.

– Может, ты боишься? – спросил он.

Я кивнула.

– Не бойся, – сказал он, и в этой фразе мне послышался пустой звон. Бывает же так, что когда людям больше нечего говорить или нечего делать, это сразу выплывает наружу, и ты тотчас понимаешь, что все кончено. Но если это касается других, ты уверен, что не все еще потеряно, это просто скрывают, хотя и не понять, зачем. Та Иванова ночь на этом не кончилась, не потонула в предрассветной грусти. Мы не нашли цветка папортника, у нас не было своего костра, мы не были подготовлены к этой ночи. За каким-то кустом в полумраке нам открылась мерзкая картина. Лежали мужчина и женщина, оба были пьяны и грязны, мужчина выл, как животное, мне казалось, что я в жизни не видела ничего отвратительнее, женщина была прижата к мокрой траве, и я физически ощутила, как прилипает ее платье к спине. Именно тогда я решила поступить в университет. Они не заметили нас, солнце уже окрасило в ярко-алый цвет восточную стену дома, стоявшего на горизонте. Мы отпрянули и направились к реке. Последний пароход еще не отчалил. Когда мы ехали назад, ветер дул навстречу, и металлические поручни на палубе были холодными, с них капало. Велло ничего не говорил, в городе мы сошли на причал. Солнце стояло высоко. Не было как будто ничего особенного, не было ореола. Мы отправились домой по пустынному городу.

Теперь я гладила его волосы, как тогда на пароходе, робко, испытующе; мне хотелось узнать, что было, что есть, что будет.

– Ты устал? – спросила я.

– Ничего.

– Как – ничего?

– Просто, ничего.

– Тебе все-таки надо отдохнуть.

– Надо, – улыбнулся он. – Да, надо.

– Ну?

– Завтра поеду кататься на велосипеде.

– А книги оставишь дома?

– Одну возьму с собой.

Спорить не имело смысла. Хорошо, что он вообще решил прокатиться. Весной он ездил несколько раз и всегда возвращался бодрым. Ведь такой сидячей жизнью можно угробить себя. Пусть едет. Он всегда ездил один, и я боялась ему сказать, что иногда и я бы с радостью поехала с ним. Я думала, пусть хотя бы там, на природе он побудет один. Но когда он вечером накачивал шины, я почувствовала даже своего рода радость, что завтра и я смогу делать, что захочу, что завтра у меня не будет никаких обязанностей, хотя эти обязанности я придумала себе сама. Но странно, сейчас все это интересовало меня как будто меньше, чем весной.

Я вспомнила Энна и нашу прогулку. Энн сказал, что и он, по-видимому, поступит в аспирантуру, в институт, разумеется, если найдется свободное место.

– Ты беспокоишься обо мне? – посмотрел на меня Велло. У него было хорошее настроение. Или мне так показалось? Я кивнула. Он внимательно смотрел мне в глаза. Когда-то он сказал, что так расплавляется мир. У него были большие и ясные глаза. Но я не спросила, расплавляется ли мир. Он ведь твердый, как же он может расплавляться? Стол не дрожал, лампа не раскачивалась, потолок не растрескивался, книги не воспламенялись. Так проходит мгновение, затем второе, третье и четвертое, но ничего не поделаешь. Бывают такие странные вечера: на столе последний блик солнечного луча, муха на голубой бумаге, остановившиеся часы, ручка, которая в данный момент не пишет. И снова думаешь, что же будет дальше, ведь впереди еще столько лет. Когда я работала в бюро, заместитель заведующего сказал мне: «У вас такая надменная улыбка». Как надменная? – не поняла я. – «Вы что, не видели себя в зеркале?» – спросил он опять. «Конечно, надменная улыбка». Что мне оставалось делать. Бывает же что-то такое, против чего ты бессильна, что причиняет тебе боль. Я знаю человека, который сказал про умирающего: «Ничего не поделаешь, приходится сказать, что будет немного жаль, если он умрет». Мужчина смущенно улыбнулся, наверное, он стеснялся своей доброты. Иногда по ночам я вспоминаю это. Например, когда прямо в лицо светит луна: холодная, тихая, ослепляющая. Тогда в голову лезут всякие мысли. Иные и живут только головой. Например, Велло. Я рассказала Энну, как надоела мне эта философия в нашем доме. Все только думают о жизни, а сами жить не хотят. Энн заявил, что его по-прежнему интересует, есть ли жизнь в космосе. Оттого, есть ли в мировом пространстве другие цивилизации, зависит многое. Одно, мол, дело, если мы одни, единственные исключительные явления, другое – если существуют нам подобные. Энн сказал, что в первом случае возможность конца человеческого рода его не особенно волнует. Пусть они конструируют себе бомбы, изобретают новые яды и марки автомашин, пусть смотрят телевизор; одному случайному явлению в развитии материи это дозволено – случайно возникло, так же случайно исчезнет, и никто не будет его оплакивать. Но если имеются и другие цивилизации (имеются ли? – сказал Энн, – если у нас есть жизнь, то считать, что она везде должна быть – чересчур самонадеянно), если они имеются, если мы – закономерное и нормальное явление, то будет просто стыдно перед сородичами с других планет, что мы не выдержали. Совсем не безразлично, погибнет какой-нибудь выродок или член большой семьи. Так говорил Энн. Но мне все это казалось слишком отвлеченным. Ведь мы все делаем во имя чего-то. Для кого-то, во имя будущего. Ничего для себя. Какое мы имеем право в таком случае делать что-то во имя других, если мы не сделали ничего для себя? Энн беспокоится о человечестве, но я еще и в глаза не видела этого человечества. Мне попадались только люди. Энн, ведь десяток дураков еще не означают одного умного?

– Ты же взрослый мужчина, зачем мне за тебя волноваться? – ответила я Велло.

Он поцеловал мне пальцы.

– Верно.

Я…

Велло встал и пошел на кухню. Я услышала, как из крана побежала вода. Он вернулся в комнату.

В это время позвонили.

Я хотела пойти открыть.

– Я сам, – остановил меня Велло и вышел в переднюю.

Мой взгляд упал на стеклянную трубочку, лежавшую на краю диванного столика. Я взяла ее и прочитана: анальгин. Тут я услышала шаги Велло и быстро положила лекарство на прежнее место.

– Я получил телеграмму от руководителя, – помахал Велло бумажкой. – Он зовет меня ознакомиться с материалами.

Велло подошел ко мне, наклонился и погладил меня по голове. Когда он снова уселся за письменный стол, стеклянной трубочки уже не было на столике.

Я стояла у окна. Зачем ему анальгин? Болела у него голова? Но я не решилась спросить. И к чему придавать вещам большее значение, чем они имеют? Я не спросила. Наступал вечер, на западе была большая туча, похожая на сидящего старика. Я знала, что предзакатные тучи, которые напоминают людей, считаются предвестниками дождя. Тетя мне говорила…

В детстве у меня было двое друзей: Хейно и Мати. Мы играли в войну, ходили воровать яблоки. Я принимала участие во всех проделках мальчишек. Больше всего мне нравилось ползти в высокой темной траве. Там пахло как в джунглях, и мне очень хотелось стать букашкой – вот было бы тогда здорово жить. Я училась в третьем классе, когда Хейно переехал в Вильянди. Мати становился все более важным, он узнал много глупых слов и, наконец, стал звать меня девчонкой. Мы отдалились друг от друга, хотя и жили в одном доме. В первый раз меня поцеловали во сне. Это был один известный певец. Потом у меня появились подруги. Нам все еще нравилось искать приключения. Мы слонялись вечерами по улицам, лазили по заборам и кричали под окнами своих одноклассников, чем очень раздражали бедных мамаш. Бегать в тренировочных брюках тогда еще не считалось неприличным. Однажды вечером ко мне в комнату зашел Мати и стал включать и выключать свет. Затем он подошел ко мне, и мне пришлось защищаться. Он ушел с окровавленной щекой.

Предвестник дождя превратился в тело, мучающееся в агонии. Лиловым, как чернила, краем он слился с неподвижным желтым фоном. Темнело, пейзаж приобретал таинственный вид. Внизу, через улицу, сады, там застыли кусты крыжовника, улыбается в ожидании вечно зеленая туя. Гроздьями, прижавшись друг к другу, среди альпийских растений затаив дыхание лежали камни.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала я уже не знаю в который раз.

– Зачем?

– Все люди отдыхают.

– Пусть себе отдыхают.

Он хотел подойти ко мне, но остановился на полдороге.

– О чем ты думаешь? – спросил он. Но я не различала его лица, я видела лишь силуэт на сумеречном фоне окна.

– Думаю, что иногда тебе надо подумать и о себе. Что ты капризничаешь, словно ребенок…

– Вернее… о тебе?

– Что?

– Ты хочешь, чтобы я больше думал о тебе. Чего же ты говоришь от моего имени?

– Заткнись!

Я крикнула так глупо, зажегся свет – он стоял у выключателя. И когда мои глаза привыкли к свету, я увидела его, мне показалось, что он похож на святого, честное слово. Он был прекрасен, в его глазах был такой же блеск, как прежде, и я почувствовала, что люблю его, и я его ненавидела, потому что он был прав. Я снова почувствовала себя перед ним пустым, нечистоплотным и никчемным человеком, для которого нет ничего святого на свете, который думает только о своем личном благополучии, и поразилась, как тонко он умеет меня унизить, и я поняла, что уже не люблю его. Но я знала, что мы все равно будем вместе, и отвела взгляд.

– Ты настоящий человек, – сказала я не думая. Он сжал кулаки.

Помолчав, он быстро сказал:

– А ты чего хочешь?

– Я?

– Да, ты.

– Я хочу хотя бы изредка быть счастливой.

Его тонкие чувствительные пальцы судорожно впились в спинку стула. И я снова поняла, что есть нечто такое, чему ты не можешь противостоять, от чего тебя не спасет никакое бегство, никакой сон, никакое одиночество. И я поразилась, что это чувство нашло именно на меня.

А он продолжал:

– Сидеть на диване? Кто тогда, по-твоему, будет вести мир вперед? Кто-то ведь должен! Кроме хнычущих и восторгающихся интеллигентов должен быть кто-то, кто в состоянии что-то сделать! Можно малевать красные квадраты, можно копаться в любом движении души, все можно! А работать будут другие?

Он тяжело дышал.

– Не считай меня дураком, – продолжал он. – Но я спрашиваю, кто будет вести мир вперед?

– Куда?

Он замолчал, глядя на меня как будто с удивлением. По дому ходили люди, внизу кто-то разговаривал, в соседней квартире играло радио. На ковре был большой красный круг. Велло стоял на одной стороне этого круга, я на другой. Между нами лежал пылающий круг, мягкий, как трясина, освещенный теплым светом абажура.

– Как – куда?

Я не сумела ответить.

– Исторический процесс имеет свое определение. Есть то, что должно быть. И то, что будет. А как могло бы быть, говорить об этом бессмысленно. – Он вернулся к столу. – И в какой-то мере мы должны жертвовать собой.

– Я хочу ребенка… в какой-то мере, – сказала я неожиданно.

Он молчал, как будто и не слышал.

Мне стало неловко.

– Если мы махнем на себя рукой, – снова услышала я его голос, – то мы пропадем.

– Что?

– Нас засосет мещанство. И сделает это так, что мы сами этого не заметим.

– И что же ты собираешься делать?

– Я?

– Ты.

– Я должен думать только об одном.

Я включила радио. Его радио. Медленно загорался зеленый глазок. Я повернула ручку. В мире болтали, танцевали, ссорились. Где-то маршировали. Я прислушалась. Поставила громче. Комната наполнилась маршем. Когда-то такая музыка мне нравилась. Я любила смотреть парады. В кино я даже плакала иногда…

я бегу босиком к берегу приближается шторм поднимается вверх птичья стая и летит на море

Я увидела низкое в тучах небо, темное море и различила в надвигавшейся темноте детей, которые скользили с деревянного слона в году. Большие волны ударялись о его фанерные бока. Ярко-желтое платьице мелькало в наступающей ночи…

– Я поставлю кофе, – сказала я. – Ты будешь пить?

Он кивнул и улыбнулся.

10. Энн

Когда я утром ехал из обсерватории в Тарту, Юрка пытался растолковать мне свою точку зрения на бесконечно протяженное пространство. Юрка – филолог, но он испытывает живой интерес к моей специальности. Это, конечно, вполне закономерно и понятно. Филолог знает лишь филологию. То есть во время работы он занимается примерно тем, чем мы в свободное время, чтением. Разумеется, он читает не как простой смертный, а одновременно и исследует, почему писатель написал именно так, действительно ли он так написал, не мог ли он написать иначе и как, по мнению филолога, он должен был бы написать. Затем он складывает все существительные и все глаголы, умножает, делит, применяет математический анализ (с чьей-нибудь помощью) и находит индекс писателя. Иногда он пишет в газету: видите ли, я не понял этой книги. Отсюда следует, что литература – штука запутанная: я бы ни за что не решился поместить в газете, в порядке реплики, что я не понял теории (того или иного ученого). И в свободное от работы время филолог говорит о литературе. Поэтому однажды ему это надоест и он ощутит острый интерес к физике. Эти рассуждения, конечно, несправедливы, потому что Юрка мой друг.

Итак, мы рассуждаем о бесконечно протяженном пространстве.

Мы в состоянии воспринимать только три пространственных измерения и одно временное (хотя существуют многочисленные гипотезы о нескольких совершенно разных временных измерениях: например, некоторые считают, что имеется два времени, текущих друг другу навстречу).

Сейчас Юрка фантазирует, будто у пространства может быть бесконечное число измерений. Поэтому, например, на том месте, где мы сейчас находимся, может якобы ехать другой поезд, хотя мы этого и не воспринимаем. И в этом другом поезде также могут сидеть два парня и говорить о том же самом. Предположим, что между ними и нами возникнет некий подсознательный контакт, и поэтому нам в голову неожиданно придет такая, может быть, странная мысль о чужих протяженностях.

– Этим объясняется все в этом мире, – заключает Юрка.

– Как – все? – спрашиваю я.

– Понимаешь, эмпирически это пока не доказано, ну… теоретически тоже, только, очевидно, это так и есть. Когда-нибудь докажут. Именно так. Этим объясняется все: искусство, мораль, любовь, политика, эстетика… Все. Мне нравится такое объяснение.

– Гм, – только и могу я ответить на это. Юрка считает, что ученый-естествовед – циник, и старается быть солидарным со мною. Но цинизм меня не интересует и проблемы других миров тоже не увлекают. Между прочим, я верю в бессмертие души, но меня не интересует, где и как оно совершается.

– Послушай, приходи сегодня в Дом писателей, – неожиданно предлагает Юрка. – Там будет диспут о взаимоотношении науки и литературы.

Этого еще не хватало.

– Я подумаю, – отвечаю я вежливо, чтобы не обидеть Юрку.

Но тут мне вспоминается вчерашняя беседа с доцентом Шеффером. Мы стояли у новой башни обсерватории, и доцент неожиданно спросил:

– Думаете стать ученым?

– Нет, – ответил я.

– Замечательно, – сказал доцент. – Замечательно. Мне нравятся дальновидные люди.

Я удивленно взглянул на него. Он сунул в рот сигарету (мне, разумеется, не предложил) и объявил:

– Конечно, вы дальновидны. Даже очень. Знаете, что сказал мне в кафе Пелак?

– Вы были в городе в кафе?

Доцент, не обратив внимания на мою шпильку, продолжал:

– Пелак сказал, что, по его мнению, примерно через двадцать лет наука остановится в своем развитии. Почему? – спросил я, подумав, что он найдет какой-нибудь стоящий любопытный аспект… Поэты как раз и находят порой такие аспекты. А он ответил, что просто хватит этого прогресса науки, хватит! Ну как?

Я видел, что доцент Шеффер сильно задет, и состроил чинную мину. Мой учитель подошел поближе, ухватил меня за отвороты пиджака и раздраженно повторил:

– Представьте! Просто так! Хватит! Шутить изволят…

Затем с подчеркнутым спокойствием широким шагом он направился к главному зданию.

Это небольшое происшествие я и вспомнил, когда мы с Юркой ехали в Тарту и уже закончили рассуждения о бесконечных мирах, где все возможно, где все объяснимо чем-то необъяснимым и так далее.

11. Эстер

Семь часов. Не знаю, что делать. Дом пуст. Слоняюсь из комнаты в комнату. Внезапно меня осеняет идея. Ищу в сумке измятый клочок бумаги, на котором записан телефон Энна. Телефон? 44–48.

12. Энн

Только я собрался пойти погулять, как внизу зазвонил телефон. «Энн, это вас», – крикнула хозяйка.

Я спустился. Хозяйка деликатно скрылась в соседней комнате. Я взял трубку.

– Энн, извини, – услышал я женский голос. Я не сразу узнал, чей.

– Да… но…

– Это Эстер.

– Ты?

– Я!

– Что случилось? – по-глупому спросил я.

– Ничего особенного. Просто мне захотелось поговорить с тобой. У тебя есть время?

– Конечно, – обрадовался я и тут же мне стало стыдно, потому что в голосе Эстер было что-то такое, что мешало радоваться. – Ты где?

– Я говорю из дому. Давай сделаем так: я начну медленно спускаться с горы и буду ждать тебя на углу.

– Иду! – крикнул я и бросил трубку.

…Автобусом я доехал до центра. Лица прохожих казались ужасно сонными и усталыми. Разве они знали, куда я еду? Автобус останавливался очень часто, почти у каждого столба.

…Эстер уже ждала. Я подошел к ней. Был душный вечер. Сердце мое бешено колотилось.

– Что случилось? – спросил я теперь уже, кажется, кстати.

– Знаешь, Велло пропал.

– Велло?

– Ну, тот парень, с которым я…

– Куда же он пропал?

– Не знаю. Вчера днем поехал кататься на велосипеде, обещал вернуться к шести. Вчера не вернулся, сегодня тоже.

– Может, смотал удочки? – пошутил я.

– Нет.

Я опустил голову.

– Он всегда такой точный, – добавила Эстер.

– Надо узнать, не…

– Я уже все обзвонила.

– Никто ничего не знает?

– Нет.

– Может, он в самом деле смылся? – попытался я еще раз пошутить. Но именно теперь я действительно ощутил тревогу. Я понял, что Эстер ждет от меня помощи, и это сейчас самое главное. Иначе она не позвонила бы. Прежде всего я решил сам во всем разобраться.

– Куда он поехал?

– Сказал, за город. Он ездил иногда проветриться. Куда – не знаю.

– А раньше… он пропадал так?

– Нет. Мне жарко. Давай, перейдем на ту сторону.

Я купил Эстер эскимо. Она сосала его, вытянув губы трубочкой. Из открытого окна доносились звуки гармошки. Машины вздымали пыль. Эстер вдруг показалась мне маленькой-маленькой девочкой, хотя ростом была почти с меня. На небе не было ни облачка.

– Был у него отец? Или мать?

– Отец развелся, мать… больна.

– Больна?

– Да, в клинике для нервнобольных.

– Давно?

– Года два-три.

По городу шли такие будничные люди. Три девушки возвращались, наверно, с пляжа. Старуха тащила сетку с луком. Мать бранила детей. Легкий ветер шевелил волосы и юбку Эстер. Все казалось таким нереальным.

Наши взгляды встретились. Чужая судьба. Секунда – как тупой удар. У меня запершило в горле. Никогда нам этого не понять. Это слишком велико. По крайней мере, для нас. В любую минуту что-нибудь может случиться, и мы исчезнем из этого мира, так ничего и не поняв.

– Знаешь, мне страшно, – сказала Эстер. – Давай-ка лучше сходим в кино. Я не хочу ждать просто так. Понимаешь?

Не знаю, понимаю ли.

Но мы идем.

Молча шагаем в кино и не думаем о том, что мы случайно созданы для продолжения и сохранения своего рода; покупаем билеты, входим в зал.

К счастью, фильм захватывающий. Мне нравятся такие фильмы: следователь поправляет очки в роговой оправе, за ними умные усталые глаза. Бандит спортивного вида совершает головокружительные прыжки, публика вскрикивает от восторга. Его сообщник молод и плаксив. Ясно, что из него еще выйдет толк. Пританцовывая проходит девушка. Певичка из кабаре поет про ночь. В конце – погоня по крышам на фоне вечерней зари, выстрелы. Затем: следователь звонит домой, разговаривает с дочуркой. Завтра воскресенье.

Так прошли два часа. Было уже десять, когда мы вышли в сухой и пыльный воздух. На улице совсем стемнело.

Мы шли через парк, снова вокруг нас качались тени, моя рука нечаянно коснулась твоей, в Летнем саду все еще молотили по роялю и барабаны выбивали все ту же мелодию: ничего не понять никогда не понять ничего не понять никогда не понять… Я спросил Эстер, готовилась ли она в эти дни к экзаменам. Она покачала головой. Мы опять все вспомнили. Парк обрел новое значение, лист падал с дерева со смыслом, стая птиц взлетала в воздух с какой-то целью. И когда самолет преодолел звуковой барьер, заставив нас вздрогнуть, то это была не только звуковая волна, а содрогнулось небо. Затем из темноты вышел какой-то незнакомый мужчина. Подойдя ко мне, он что-то спросил. Я не понял.

– Что? – переспросил я его.

Мужчина сжал губы и откинул назад голову.

– Может быть, вам это неудобно? – пробормотал он со злостью.

– Что такое? Я не расслышал.

– Ладно, ладно, не нужно. Будьте счастливы. – Он еще раз ухмыльнулся и исчез в темноте. Я в растерянности поглядел ему вслед. Затем увидел, что мы уже подошли к дому Эстер.

Там наверху в окне горел свет.

Я притворился, что не замечаю этого: пусть увидит сама, меня это не касается…

Эстер ускорила шаг. Наша общая мысль…

– Вернулся, – прошептала она нечаянно и пошла еще быстрее. Я отстал. Если так, то мои функции самаритянина выполнены.

Эстер, не обращая на меня внимания, вошла в дом. Я ждал.

Из садов поднимались теплые запахи.

Я закурил. Под фонарем мелькнула бабочка. Я пошел по улице. В стороне разворачивалось такси. Прошла мимо пожилая пара. Теперь я лишний? Снова первая мысль о себе, не так ли?

Затем свет в окне погас.

Хлопнула дверь. Эстер.

Я ничего не спросил.

Она смотрела в сторону, в темноту. Листва качалась по ветру, роняя на ее лицо то свет, то тень.

– Я сама включила свет. Днем…

Зачем ты это говоришь? Или моя ранимая душа не вынесет этого? Может, все-таки лучше задумчиво помолчать?

– Пойдем.

– Ты должна быть дома. Может…

– Ты думаешь?

– Да.

– Пойдем со мной.

– Зачем?

– Пойдем.

Мы поднялись по лестнице. Запах старого дома, голубые обои…

– Ключ не поворачивается.

– Давай, я попробую.

– Почему ты говоришь шепотом?

Дверь открылась. Мы вошли в темноту.

Мне было бы легко обнять ее здесь, на пороге, где нас окружала неизвестность. Я споткнулся. «Тсс..», – услышал я шепот Эстер и смешался еще больше. Прошел дальше. Затем почувствовал ее. Мы задержали дыхание. Я посмотрел через ее плечо на тусклый квадрат окна, который уже стал видимым, так как глаза привыкли к темноте. Опустил руку на ее лицо. Незнакомый пейзаж, живые горы и долины, влажность глаз. Коснулся губами ее губ. Они были шершавыми, не ответили мне, и я был рад, что не ответили. Затем моя смелость пропала. Я отступил. Зажегся свет.

Я сел на диван и стал перелистывать журналы. «Когда он кончил, раздались громкие аплодисменты. Может, не такие громкие, как в начале. Вахтанг не поклонился, не улыбнулся, лицо его было белым, как бумага. И прежде чем дамы в вечерних туалетах успели схватить цветы и устремиться на сцену, он исчез». Эстер беспокойно ходила по комнате. В этой комнате мы не обменялись еще ни одним словом. Комната была уютной. Письменный стол, диванный столик, телевизор, радио. Я бы все равно не смог ничего сказать. Да моих слов и не требовалось. Я оказался здесь случайно. Любой на моем месте был бы сейчас необходим Эстер. Главное, чтобы он дышал и говорил. Неважно, какое у него лицо, неважно, какие мысли в голове. Около дома остановилась машина. Я притворился, что ничего не слышу. В комнате стояла мертвая тишина. Минута, вторая, третья, четвертая, пятая…

Ничего.

– Я, пожалуй, сварю кофе, – сказала Эстер нерешительно.

– Спасибо, не стоит возиться.

– Да тут нет никакой возни. Ладно?

– Ну, если ты сама тоже хочешь…

Она пошла на кухню.

В это время зазвонил телефон.

Эстер остановилась.

Я сидел. Это меня не касалось.

Эстер взяла трубку.

13. Автор

Короче говоря, последовал разговор с официальным лицом. Слышимость была плохой, и Эстер попросила повторить. Хриплый голос известил, что вещи Велло найдены на берегу Эмайыги, в двадцати пяти километрах от города вверх по течению. Обещали тотчас же прислать машину. Эстер спросила еще что-то, но трубку уже положили на рычаг, и она услышала лишь знакомые далекие гудки. Ошеломленная, она смотрела на трубку, как будто это был какой-то незнакомый предмет. И только потом обернулась к Энну, который стоял с раскрытым журналом в руках.