Текст книги "О возможности жизни в космосе"

Автор книги: Мати Унт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– С чего ты это взял?

– Я же вижу. Неужели ты думаешь, что…

– Тише… Кто-то идет.

Аарне немного отступил от Эды. Шла учительница математики Вельтман.

– Ну, так вы здесь…

Учительница Вельтман умела всегда улыбаться, она улыбалась даже тогда, когда все другие уже плакали. Речь идет, конечно, об учениках. Но когда ученик улыбался в ответ, Вельтман сразу же становилась серьезной. Аарне не стоило бы улыбаться, говоря:

– Да, мы здесь…

– Я и сама это вижу. Но лучше было бы и для меня и для вас, если бы мы здесь не встретились…

Это была ирония. А может быть, и юмор. Но все-таки, наверное, ирония, потому, что на юмор ученик может ответить тем же. Здесь же оставалось только молчать, признавая правду.

Учительница Вельтман была молодой худощавой женщиной. Она великолепно вела свой предмет. Более полутора часов она прозанималась с двумя учениками. Она честно исполнила свой долг. Никто не мог теперь упрекнуть ее в недостаточной работе с отстающими. Стрелки приближались к пяти, когда она почувствовала, что устала. Принципиально она дала Аарне решить еще один пример. В пять часов она встала и разрешила двум грешникам отправиться домой.

Аарне и Эда спустились по гулкой лестнице в раздевалку. Они молчали. На улице Аарне повторил вопрос, заданный два часа назад. Ответа не последовало и на этот раз. День был по-прежнему серым. Эда сметала темно-красной перчаткой снег с заборов. Аарне видел ее профиль, и ему казалось, что рядом с ним идет несчастный человек. Но где взять счастье для Эды? Иногда его не поймать и бреднем, не говоря о пяти тонких пальцах.

– Ты куда идешь? – спросил он.

– Куда! Куда мне идти?

Аарне пожал плечами.

– Погуляем немного…

– Нет. Мне не хочется.

– А чего тебе, собственно, хочется?

– Ничего.

Как трудно иногда разговаривать с девушкой… Особенно днем. Но вскоре Эда тихо сказала:

– Свинья!

– Кто?

– Сам знаешь.

Аарне, стараясь быть тактичным, больше ни о чем не спрашивал. Вначале он решил, что это определение относится к учительнице Вельтман. Но, взглянув на Эду еще раз, он сразу же понял, о ком идет речь.

– Тийт?

– Да.

Опять наступило молчание, так как он не знал, о чем еще спросить. Ответ был исчерпывающим.

– А ты… его любишь?

Эда повернула голову и удивленно посмотрела на Аарне, посмотрела так, что он поспешно добавил:

– Ты извини, я слишком прямо…

– А… – пробормотала Эда и махнула рукой. Аарне заметил, как неуверенно она ступает. И причиной этой неуверенности наверняка был не лед, лежащий под снегом. Аарне почувствовал себя лишним. На следующем углу он остановился.

– Ну ладно… Ты идешь домой?

– Я не знаю.

– Перестань, Эда… Ну, я пошел тогда… Ты не сердишься?

– Нет.

Аарне внимательно посмотрел ей в лицо, но едва ли там можно было что-нибудь прочитать. Наконец она улыбнулась. Едва заметно.

– Прощай!

– Прощай!

Аарне оглянулся четыре раза. Эда исчезла в наступавших сумерках.

Ужин с тайным умыслом

В ОДИН ИЗ ТАКИХ ДНЕЙ тетя Ида удивила племянника неожиданно агрессивной улыбкой:

– Ты знаешь, Аарне, что у меня все-таки осталась и навсегда останется надежда? Слышишь?

– Да, слышу.

– У меня все еще есть надежда, эта упрямая надежда. Я все еще верю…

Тетя расчувствовалась.

– Это старая эстонская вера, всегда помогающая нашему народу. Почему-то я верю, что ты когда-нибудь поймешь. Также я верю, что наша земля еще будет свободной…

– Да?

– Аарне, я знаю, сейчас ты насмехаешься надо мной. Неужели ты действительно не понимаешь, что такое свобода?

– Что же?

Казалось, тете хочется поговорить. Все объяснялось очень просто. Настроения последнего месяца коснулись и ее, кроме того, она хорошо видела, что игнорирование и жестокость как воспитательные методы не принесли успеха. Она замечала, как парень с каждым днем все больше ускользает из рук. Кроме того, ей было необходимо с кем-то поделиться своими мыслями. Тетя Ида все еще любила Аарне, и во имя любви она была готова на все. Из альтернативы – голод или джентльмен – мальчик должен был выбрать последнее. Потому что…

– Свобода? Свобода означает то, что ты мог бы сейчас быть самостоятельным человеком.

– Что?

– Ну, если не им, то другим кем-нибудь. Какое это имеет значение? Главное – ты был бы кем-то. А сейчас ты ничто…

– Да?

– Конечно. Свобода еще не означает, что ты можешь приходить домой, когда тебе заблагорассудится. Это ничего не значит. – Тетя помолчала и кивнула в сторону окна.

– Ну, да разве в наши дни будешь сыт, если не станешь врать… – Затем она ударила себя кулаком по колену и неожиданно воскликнула:

– А я все-таки верю!

– Чему?

– Верю, что победит правда!

– Несомненно, – согласился Аарне. – В любом случае победит.

– Да… Аарне, я все еще верю. У меня осталась надежда. Если бы ты знал, Аарне, как я смотрела на тебя утром… Ты спал с открытым ротиком…

На лице тети появилась открытая, детская улыбка. Аарне почему-то стало неловко. Слишком поздно было отвечать тем же на эту неожиданную ласку.

– Аарне, может быть, мы еще поймем друг друга… Мы же старые друзья… А? Неужели мы не разберемся? Ведь нет ничего непреодолимого, да?

– Да… – пробурчал Аарне.

– Вот видишь! Я верю, что ты станешь джентльменом. Как ты сам думаешь?

Аарне пожал плечами.

– Я не знаю…

– Не знаешь?

Тетя почувствовала, что едва налаженная связь начинает распадаться. Если бы у нее хватило смелости посмотреть правде в лицо, она бы давно поняла, что никакой связи уже не существует. Вместо этого она сказала:

– Ты, конечно, хочешь есть?

Она верила в будущее народа и хотела сделать из этого мальчика настоящего джентльмена. И поэтому она принесла на стол два вареных яйца, бутерброды, холодное мясо и кофе. Идейная проблема превращалась в коммерческую. Два вареных яйца и холодное мясо, с одной стороны, и народ – с другой…

Тетя, заметив в глазах Аарне радость, подумала: «Я победила!»

И медведя можно заставить плясать из-за куска сахара! Теперь этот мальчик ест, и в его глазах благодарность… Он полон нежности и любви к своей тете Иде.

О тетя, тетя, мне хочется мчаться на белом коне, размахивая сверкающим мечом. Я ем и обретаю в этом любовь, а в любви я обретаю силу. Такой вот я, Аарне. Эгей!

Аарне видел в глазах тети покорное ожидание и думал: «Я победил!»

По-видимому, тетя Ида не выдержала поединка и сдалась:

О Аарне, Аарне, как это я сразу не поняла, что новое поколение более жизнеспособно, что у него есть могучее духовное оружие, и нам, старикам, приходится считаться с этим новым поколением. Прости свою старую тетю Иду, которая не сумела идти в ногу с прогрессом.

Приятно было есть, есть даже тогда, когда кто-то наблюдает за тобой, думая о своем. Аарне хорошо знал, что то, что он делает, эгоистично и бессердечно. Делать было нечего, так как любовь прошла.

Аарне убирал посуду. Тетя взяла бумагу, чтобы написать матери Аарне:

«В нашем доме наступили чудесные дни. Я никогда не забуду благодарный взгляд Аарне, увидевшего накрытый стол. Он, бедняжка, все время голодал, ведь на девчонок уходит столько денег. Их нужно водить в кино… Молю бога, чтобы эти дни продолжались.

Верю, что все плохое пройдет. Аарне, конечно, неаккуратен. Я не виню вас за его плохое воспитание. Всему виной государственный строй, при котором нет разницы между чужим и своим.

Это был прекрасный вечер. Тете Иде так хотелось отдать Аарне всю свою нежность.

Но он был безразличен.

Аарне сидел в углу, и перед ним так же лежал лист бумаги. Что ему нужно? Лишь позавчера тетя Ида с ужасом обнаружила среди бумаг Аарне листок со стихами Пушкина:

В крови горит огонь желанья,

Душа тобой уязвлена;

Лобзай меня: твои лобзанья

Мне слаще мирра и вина.

Тетя Ида чувствовала, как дрожат ее колени. Эти стихи опьяняли, это были очень опасные стихи. Ведь Пушкин был закоренелым охотником за юбками, достаточно вспомнить лишь некоторые анекдоты!..

Тетю Иду так давно никто не целовал. Да, в порыве какой-то нежности или радости ее раз поцеловал Аарне. Это случилось в первый год его жизни здесь. Но тот поцелуй относился скорее к разряду «чмоканий». Тете Иде тогда хотелось, чтобы Аарне целовал ее немного дольше. Ох, нет, не думайте ни о чем неприличном!.. У тети не было к Аарне никаких женских чувств, это было бы несолидно. Тетя просто хотела знать, что это такое… Человек жив не хлебом единым.

Хорошо, что Аарне ничего не знал об этих мыслях. Возможно, он испугался бы…

Аарне все еще видел перед собою удалявшуюся Эду. Девушка шла и боялась упасть… Аарне иногда казалось, что он знает женщин, но увидев Эду, он понял, что это не так.

Майя простая и хорошая. Эда вносит в сердце тоску, Майя уносит ее. Кого же ты выберешь?

«Я люблю Майю», – подумал Аарне и испугался того, что может думать об этом совсем равнодушно. Он испугался и стал повторять бесчисленное количество раз, что любит Майю. Но все же…

«Что произошло между Эдой и Тийтом?»

Человек, ты стараешься все усложнить!..

День суда

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ 11-Й «Б» КЛАСС ПРОВЕЛ литературный суд на тему «Я хочу жить». Накануне вечера Индрек сказал Аарне:

– Я верю, что все будет хорошо, но я боюсь одного: выйдет ли это у вас серьезно, так, чтобы подействовало…

Андо, стоявший рядом, презрительно пожал плечами. Этой весною он был скептиком больше, чем когда-либо. Впрочем, никто не сердился на него за то, что он не принимал в этом мероприятии никакого участия. Андо был хороший парень и признанный молодой спортсмен. Он мало говорил, и его считали сильным. Поэтому его никто не беспокоил.

– Ты думаешь, что в зале будут смеяться? – спросил Аарне у Индрека.

– Нет, этого я не боюсь, но… Знаешь, по-моему, нельзя шутить такими вещами!

– Понимаю. Но в любом случае «суд» не произведет такого впечатления, какого хотелось бы. Люди отошли от войны, люди хотят танцевать!

Индрек странно усмехнулся.

– Значит, воздействие может оказать лишь сама война?

– Да. Но какая польза мертвым от урока?

Аарне сильно ударил друга по плечу.

– Пусть смотрят и слышат живые. Ты не веришь, Андо?

– Нет.

– Почему? Чему ты, собственно, не веришь?

– Я не верю, что этот цирк может спасти мир. Если война будет, то будет независимо от того, читаем мы свои стишки или нет.

Индрек нахмурился.

– Ты ждешь войны?

– Оставь… В конце концов, это не важно. Она начнется, если в этом есть необходимость…

– Как ты это объяснишь?

– А с какой стати я должен объяснять? Почитай лучше сонник. В общем-то я считаю, что ты и я, да и та девушка, идущая по коридору, и все мы – кто? – многозначительно заключил он.

– Ну? – спросил Индрек, не вынимая из карманов рук.

– Вот – ты, я и та девушка. А кто мы все вместе? Этого никто не знает. Человека понять можно, а людей – никогда.

– И охота тебе так говорить и людей пугать?

– Может, люди должны жить иллюзиями?

– Иллюзии никуда не денутся, – махнул рукой Индрек, – стоит ли их разбивать?

Андо усмехнулся горько и высокомерно. На улице стемнело. Зажглись огни.

Литературный суд прошел удачно. К концу выяснилось, что в подготовке к вечеру участвовал почти весь класс. Для постановки потребовались техника, освещение, звуковое оформление и еще многое другое.

Потом были танцы. Иво под аккомпанемент оркестра исполнял в духе джаза «Не могу молчать», притворяясь, что поет на иностранном языке. На каком именно – не разобрать. Да это и не интересовало танцующих, занятых друг другом. «Цветет, как в детстве, мой вишневый сад…» Наступала весна. Учительница Вернер отмечала про себя, кто с кем танцует. Небо было пугающе, опасно чистое.

После этого вечера в учительской стали говорить, что из выпускников еще может что-нибудь выйти.

Было пятое апреля.

ААРНЕ НЕ ХОТЕЛОСЬ ТАНЦЕВАТЬ. Он чувствовал себя усталым. Майя заметила это и сказала:

– Давай уйдем отсюда…

Они спустились по каменной лестнице. Музыка осталась где-то наверху. Все классы и коридоры были пусты.

– Давай посидим в каком-нибудь классе…

– А если кто-нибудь зайдет?

– Пусть заходит, нам какое дело!

Мимо школы проезжали машины, по темным стенам время от времени скользил свет. Где-то далеко играл оркестр. Майя села за первую парту.

Аарне подошел к окну и посмотрел в ночь.

– Ты никогда не думал, кем мы будем? – услышал он неожиданно голос девушки.

– Я не знаю… Почему ты спрашиваешь? Я не знаю.

– Ты хочешь стать знаменитым?

– А ты хочешь?

– Нет. Не хочу. А ты?

– Да, – ответил Аарне.

– Тогда станешь.

– Может быть… Знаешь, я не то чтобы хочу быть знаменитым, я хочу, чтобы меня любили. Слава бывает разная. Ильзе Кох тоже была знаменита. Я хочу, чтобы меня любили, понимаешь?

– Кто-то идет…

В конце коридора послышались шаги, все ближе, ближе… Еще. Еще ближе. Аарне встал.

Шаги прошли мимо.

– Если бы это была Вельтман… – Майя улыбнулась. Аарне не видел ее лица, но чувствовал, что она улыбается. И улыбнулся тоже.

– Ничего, старая дева до смерти бы напугалась! – Но он знал, что все это не так уж просто. Если бы это была Вельтман и если бы она открыла дверь темного класса… Ну, да чего уж там!

– О чем мы говорили?

– О любви и славе.

– Да, но любовь и слава придут сами, если будешь работать. Таммсааре тоже это говорил.

– Ты будешь знаменитым.

– И ты тоже, Майя.

– Нет, нет, нет.

– Будешь.

– Нет.

– Почему ты так говоришь?

– Из меня ничего не выйдет.

Аарне подошел ближе.

– Ты опять за свое! Я сказал, что выйдет. Я чувствую.

– Нет.

– Я знаю.

– А я не знаю, Аарне.

Аарне подсел к девушке и обнял ее за плечи. Парта была ужасно маленькой и неудобной, здесь, вероятно, занимался какой-нибудь третий класс. Аарне почувствовал себя ребенком.

– Ты рисуешь?

– Нет.

Аарне надолго замолчал. Слова девушки ошарашили его. Это все уже стало надоедать.

– Почему?

– Не умею.

– Умеешь.

– Нет.

– Майя… – Аарне крепко обнял девушку. Майя на него не глядела, и Аарне пришлось силой повернуть ее голову к себе. Внизу, на улице, проехала машина. Свет скользнул по лицу Майи, и Аарне заметил, что она сейчас заплачет. Он отпустил ее.

Тишина.

Когда-то Майя сказала: «Я все смогу, если ты мне поможешь…» Как же ей помочь теперь? Как? Ну скажите же, как?

Никто не отвечал.

Майя прошептала:

– У меня ничего не выходит. Позавчера порвала четыре рисунка. Не выходит ничего. У меня ничего не выходит…

Аарне гладил ее волосы.

– Майя, я ведь с тобой, да? Майя, жизнь – ужасно трудная штука, но все проходит. Я верю, что трудом можно всего добиться. Всегда добивались.

– Майя, ты хочешь быть художницей?

– Очень.

– И ты не обманываешь?

– Зачем же мне обманывать?

– Извини… Если хочешь, то сможешь! А ты… я понимаю, работать тяжело и скучно. Но со всем можно справиться…

– Я не могу…

Юноша не знал, что еще сказать. Майя опустила голову на парту. В огромном здании хлопали двери. Наверху играл оркестр. Аарне посмотрел на часы, они показывали только четверть одиннадцатого. Еще одно усилие!

– Майя, ты меня слышишь? – Он приподнял ее за плечи и встряхнул. – Майя! – закричал он. – Майя, ты будешь опять работать, слышишь! Будешь, если любишь меня!

Это были жестокие и красивые слова. Слишком жестокие. Такие, что он сразу пожалел о них. Затем он опять услышал в коридоре шаги, они приближались, мучительно медленно. Кто-то зазвенел ключами. «Может, классы на ночь запирают…» – промелькнуло в голове. В коридоре раздались еще чьи-то шаги, они двигались навстречу первым. Послышался неясный разговор. Остановились как раз у этой двери. Если теперь…

– Ну, ладно, отнеси ключ наверх.

Это был Лахт, преподаватель физкультуры.

– Хорошо.

Это была уборщица.

– Запираешь двери?

– Да…

– Послушай, отнеси сперва ключ. Директор ждет…

– Ой, да у меня только один класс и остался… Аарне и Майя замерли. За дверью послышался голос самого директора.

– А, так вы здесь… А я все ищу и ищу. Давайте ключ и пошли.

Шаги направились в сторону лестницы. Лишь сейчас Аарне заметил, что вспотел.

– Пошли отсюда.

Они вышли в коридор. Пронзительно скрипнула дверь. Было без четверти одиннадцать, наверху играли «Маленького ослика». В коридоре было полутемно.

Выйдя на улицу, они услышали шум воды в водосточных трубах и почувствовали на лице теплый влажный ветер.

– Скажи, ты… любишь меня? – спросила Майя. Аарне уловил в ее голосе что-то странное.

– Да, – ответил он быстро.

– Почему?

– ?

– Что можно любить во мне? Ты ужасно далек от меня.

Аарне остановился.

– Как тебе не стыдно!

Майя отвернулась и прикусила губу. В голых ветвях над головой свистел ветер – весенний ветер.

Аарне очень осторожно подыскивал слова.

– Послушай… Ты пойми, я очень ценю человеческие руки. Но еще больше мне нравится, когда у человека есть голова… Голова! Разум, понимаешь… И не книжный, а… понимаешь… просто человеческий разум! Если у человека отнять голову, то, я считаю, он потеряет намного больше, чем если бы у него отняли руки. А ты как думаешь?

– Я не знаю…

– Чего ты не знаешь?

Майя ответила не сразу. Некоторое время они стояли под большим мокрым деревом, стараясь не глядеть друг на друга.

– Ладно, пошли… – прошептала она наконец.

– Черт!

– Что с тобой? – испугалась Майя.

– Ничего. Пошли, пошли…

– ТЫ МНЕ НЕ ОТВЕТИЛ, ААРНЕ…

– Что ты спросила?

Аарне понял.

– Извини… За что я тебя люблю? – Он остановился. – Знаешь, может быть, я не так люблю тебя, существующую… Я очень люблю ту девушку, которой ты когда-нибудь обязательно станешь! Обязательно! Веришь? Скажи, веришь?

– Я не знаю.

– Я заставлю тебя измениться, слышишь? Я знаю, что ты сможешь. Ты должна найти свою цель, слышишь?

– Заставь меня, – улыбнулась Майя. – Прошу!

– Как?

– Ну хотя бы стукни меня…

– Перестань. Ты будешь рисовать. Я не приду к тебе раньше, чем ты что-нибудь сделаешь.

– Хорошо.

Шел мелкий теплый дождь. Асфальт мерцал в свете неоновых ламп, как во сне.

– Весна, – сказал Аарне.

– Нет. Еще будет снег…

– А ты посмотри – весна в воздухе!

Действительно, было хорошо. Верилось, что весна придет, несмотря ни на что.

День сомнений

В ЛУЖАХ ОТРАЖАЛОСЬ СОЛНЦЕ, между лужами чернела грязь. В черном пальто было жарко. Аарне поднялся по лестнице и привычным движением открыл дверь. На лестнице лежал свернувшись рыжий кот. И ему было тоже тепло.

Окна комнаты выходили на север. Было прохладно и тихо. Аарне швырнул папку на диван и сел.

Вошла тетя Ида.

Посмотрев на нее, Аарне почувствовал, что не все в порядке. Она никак не могла начать. Пройдя по комнате, она подошла к столу, взяла оттуда спицу, повертела ее в руках, постучала ею по столу и, наконец, положила обратно в ящик. Затем поглядела в окно и вздохнула. Аарне, не поднимая головы, раскрыл первую попавшуюся книгу. Он чувствовал, что тетин взгляд обращен на него. Это продолжалось секунд двадцать. Наконец Аарне поднял голову. Тетя ждала именно этого момента.

– Где третий том моей энциклопедии?

– Что?

– Я спрашиваю, куда ты дел третий том моей энциклопедии?

– Почему именно я его куда-то дел?

Тетя криво усмехнулась:

– Будь честным, Аарне, и все будет хорошо. Ну, я понимаю…

– У меня его нет.

– Ну, я понимаю, тебе были нужны деньги, что же делать, и ты его продал… да?

– Я уже два раза сказал, что у меня нет никакой энциклопедии.

Тетя выпрямилась, повернулась и села на диван. Поправив занавеску, она произнесла слегка изменившимся голосом:

– Старая дура… Я действительно была дурой… Я все еще надеялась и верила. Я надеялась до этой минуты. – Тетя приняла несколько театральную позу. – Теперь моя надежда угасла. Я надеялась три года. Я верила, что ты вырастешь настоящим мужчиной, настоящим мужчиной. Я бы все тебе отдала, всему бы научила…

Тетя закрыла лицо руками. Видны были только глаза – мокрые, остекленевшие. Молчание. На улице какая-то девчушка прыгала по лужам.

Неожиданно тетя вытерла глаза и засмеялась. Смех прозвучал фальшиво и неуместно. Даже жутковато. Она заговорила совсем другим тоном – легко и весело.

– Да, вот так-то. Мне Итти вчера рассказывала: был хороший мальчик, сын доктора Ральфберга, да, действительно, хороший. И одет хорошо, интеллигентный. Друг у него был, тоже очень симпатичный… – Время от времени она смотрела в окно. – Именно сейчас я об этом вспомнила… Смешно, да, ха-ха? Да, и он убил своего друга, кажется ножом, и запихал его в сточный колодец. Да вот так она, эта жизнь, и идет… Конечно, ночи напролет он где-то шлялся, где уж его папочке было смотреть… Папаша думал, что его сын будет писателем, ха-ха-ха…

Аарне почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Тетя опять стала удивительно серьезной.

– Для чего нам разговаривать, Аарне… Говорить тебе или стене – это одно и то же… Забери все, что у меня есть, но только не ври. Слышишь!

Ее голос стал громче, глаза засверкали.

– Слышишь! Забери все мое добро, унеси все, продай, но только не ври. Ты слышишь?

Тетя подошла к Аарне. Он встал. Тетя показалась ему совсем чужой.

– Я ничего не брал.

– Ты врешь, щенок!

Аарне не двигался.

Тетя сжала зубы, побледнела. Сделав шаг к Аарне, она с бессознательной настойчивостью повторила:

– Ты врешь, щенок!

Ее рука поднялась для удара. Аарне схватил ее руку – она была холодной, дрожащей и бессильной. Тетя отвернулась и прошептала:

– Иди!

И еще раз:

– Иди!

Аарне не мог сделать ни шагу.

– Куда?

– Иди!

Тетя будто впала в транс. Она подошла к полке, вытащила целую кучу старых книг и нашла большую картонную коробку с надписью «Сигулда». На синей крышке красовалась несколько неуклюжая танцующая пара в красных с золотом костюмах. В коробке лежали конверты и бумага для писем. Тетя вынула один конверт и лист бумаги и, аккуратно положив коробку на место, села на диван.

– Я буду писать. Я буду писать твоей матери.

Это было сказано с гордой безнадежностью. Заскрипело перо. Всего лишь несколько строк – небрежно, дико.

Через минуту заклеенный и надписанный конверт опустился на стол перед Аарне.

– Пожалуйста, отнеси на почту.

Аарне встал и, не глядя на конверт, вышел из комнаты.

АНДО И ИНДРЕКА он встретил в кафе. Рядом с Индреком сидела незнакомая девушка с черными, как у цыганки, волосами.

– Познакомьтесь, – улыбнулся Индрек.

– Ингрид, – сказала девушка, протянув прохладную сильную руку.

– Аарне.

– Ингрид отличница, – похвастался Индрек.

– В таком случае, вы друг другу не подходите.

– Почему?

– Как-никак, конкуренция.

– О нет, у нас ее не будет.

– Вы в этом уверены?

– Да, мы слишком разные.

Аарне посмотрел на них. Индрек беспечно улыбался. Прядь волос все время спадала ему на глаза.

Ингрид была серьезной. Кто она? Как бы в ответ на эту мысль Индрек пояснил:

– Ингрид учится в седьмой школе.

– Вот как.

На столе бы легкий беспорядок.

– Знаете, я, кажется, вылетаю из квартиры, – сказал Аарне.

Андо усмехнулся:

– Ничего удивительного… Самое время.

Ингрид не поняла, ей пришлось объяснить.

– Это же очень интересный экземпляр – тетя Ида, – сказала Ингрид.

– Знаете, давайте говорить «ты». Хорошо? – предложил Индрек.

Аарне наклонился вперед.

– Андо, вот это-то и грустно, что не все понимают. Пока еще не понимают.

– Людей нужно воспитывать, – сказала Ингрид.

– Воспитывать! – передразнил Андо. – Как? На примере положительного героя?

– Не провоцируй.

– Ребята, вы не верите, что на этом свете есть положительный герой? – спросила Ингрид с каким-то внутренним волнением.

Андо сожалеюще усмехнулся, даже Индрек покачал головой.

– Все зависит от того, каков тот положительный герой, которого ты имеешь в виду…

Ингрид очень искренне и грустно сказала:

– Я имею в виду хорошего, чудесного человека. Героя. Есть он или нет?

– Есть, – сказал Аарне. – Но если он человек, то он в то же время и плохой…

– Не знаю… а я все ищу. Я расскажу вам одну историю, Индрек знает ее… Как-то летом я работала в колхозе с одним человеком. Он был героем для меня, верите! Он столько рассказывал о своих путешествиях и работал за двоих! Когда я спросила, зачем он так старается, он ответил: «Этот колхоз так беден. У меня свободное лето, отчего бы мне не поработать?» Вначале я была поражена, затем восхищена. Спросила, что он будет делать с деньгами. Он сказал, что собирается много путешествовать. Он мне понравился, мы с ним много говорили… А потом… однажды вечером он напал на меня в соломе и… Мне пришлось его укусить… Кровь… Позднее я видела его в городе, он штукатурил свой индивидуальный дом. Понимаете, мне хочется плакать… Где же он, этот герой нашего времени?

Никто не смог ничего сказать.

– Я все ищу его, – продолжала Ингрид. – Я верю, что он есть.

– Может быть, ты ищешь его не там, где надо, – предположил Аарне.

– Почему?

– Ну, я не знаю… Мы слишком молоды и глупы.

– Я ищу прекрасное, понимаете. Ведь есть же на свете прекрасное?

– Есть.

– Ведь есть, правда? – обратилась Ингрид ко всем.

– Да. Но его никогда не найдешь!

– Человека можно найти.

– Едва ли.

После паузы Ингрид спросила:

– С чего начался наш разговор?

– С тети Иды.

– А тетя Ида типична?

– Да, – кивнул Индрек. – Старая женщина… Корни в одном обществе, стебель – в другом…

– И цветов вообще нет! – закончил Андо.

– Очень типична, – сказал Аарне.

– А сам ты не типичен. Помнишь, ты сам говорил, – повернулся к нему Индрек.

Ингрид рассмеялась от всего сердца и повернулась к Аарне:

– Не типичен? Как это с тобой случилось?..

– Да, я ужасно боюсь, что не типичен, – кивнул Аарне с деланной грустью.

– Не кривляйся, – пробурчал Андо, но Индрек уже продолжал:

– Я не знаю, что такое типичность. И откуда мне знать? Но мне кажется, что мы все в какой-то мере не типичны… Грустно, да? Ну, скажите же! Наше мировоззрение и идеология в порядке, но… мы слишком много думаем… о вещах… над которыми… не нужно думать… Вам не кажется, что мы чем-то испорчены.

Никто не знал, как ответить. Где-то далеко засвистел паровоз. В светлом небе два самолета выписывали серебристые восьмерки…

Опускалось солнце. В квадратный дворик уже вползла синяя тень. На карнизе собрались воробьи, греясь в последних солнечных лучах.

Воробьи грелись и грелись, и не было им никакого дела до тех четверых под окном в кафе, которые только что открыли для себя свободу духа и она ударила им в голову, словно шампанское.

…ТЕТЯ ИДА ОТКРЫЛА ГЛАЗА.

– Ты, конечно, отнес письмо на почту?

Вопрос был бессмысленным, потому что белый конверт лежал здесь же на столе

– Отнес, да?

Аарне, не отвечая, принялся стелить постель.

– Я подожду до завтра, – сказала тетя, повернулась на другой бок и привычным движением натянула на голову одеяло.

Сон не шел к Аарне. Прислушиваясь к далекому гулу автомашин, он вдруг почувствовал неосознанный страх. Вел ли он себя правильно? И что все это значит? Словно в предчувствии кары он спрятал лицо в подушку и зажмурил глаза.

Снова над городом пророкотал самолет.

День диалога матери с сыном

ВЕСНА БЫЛА У ЛЮДЕЙ В ГЛАЗАХ, на устах, в крови. По вечерам матери стояли у освещенных окон и ждали своих дочерей, приходивших из синей ночи со странной умиротворенностью на лицах. Весною трудно быть одному. Кровавый закат окрашивает тонкий вечерний ледок, и еще голые деревья отбрасывают едва заметные тени.

Мать приехала после обеда. Она позвонила, ей открыли. Когда она снимала пальто, тетя Ида спросила:

– Ну, какая у вас там погода?

Мать что-то ответила, но Аарне этого не слышал. Он сидел в комнате на диване. Ручка повернулась, и мать вошла в комнату.

– Здравствуй, Аарне!

– Здравствуй.

В продолжение этого диалога тетя Ида поправляла диванное покрывало. Мать села в кресло и положила на колени сумочку. Весна уже успела покрыть ее худощавое лицо коричневым загаром. Волосы с проседью спадали на воротник платья кирпичного цвета.

– Ну, как вы живете? – спросила она.

– Да уж как-нибудь, – ответила тетя Ида, поправляя в вазе цветы. – В деревне уже пашут?

– Еще нет.

– Ну да… Да, конечно…

Мать сидела между Аарне и тетей Идой, спиною к тете. Подняв глаза, чтобы посмотреть на мать, Аарне встретился взглядом с тетей Идой, сидевшей у противоположной стены.

– Что нового слышно в городе? – спросила мать лишь для того, чтобы что-нибудь сказать.

– Ну, что тут услышишь… «Голос Америки» больше не поймать… Ничего сейчас не известно… Уж, наверное, к войне идет…

– Только бы не это, – сказала мать.

Тетя Ида сложила руки и, перебирая пальцами, сказала:

– Никому не известно, что хорошо и что плохо. Мир нужно немного почистить… – закончила она шепотом.

– Может быть, – пробормотала мать. – Кто знает, что кому нужно…

– Нужна борьба, – заключила тетя. Спустя некоторое время она фальшиво улыбнулась. Это была та самая улыбка, от которой Аарне становилось не по себе.

– Видишь, и мы с Аарне здесь воюем, ха-ха-ха! – Смех перешел в плач.

– Что?! – спросила мать испуганно. – Ради бога, расскажите, что у вас случилось! Я получила письмо… Всю ночь не спала…

– Ох, да чего тебе-то расстраиваться, – тетя Ида вытерла глаза. – Хватит того, что я расстраиваюсь… хватит… Скоро меня похоронят…

Аарне увидел, что мать сейчас заплачет, заплачет раньше, чем поймет причину.

– Иди сюда, – сказала вдруг тетя Ида. – Иди, иди ко мне.

– Я? – Мать встала и села рядом с тетей Идой. Тетя обняла ее и запричитала:

– Поплачем вместе, две старухи, пусть старухи поплачут вместе…

Мать тоже заплакала. Комната наполнилась рыданиями.

– Аарне, посмотри на свою мать… Посмотри на свою плачущую мать… Посмотри на свою старую мать, – повторяла тетя, сама явно растроганная этой сценой.

Аарне встал и подошел к матери.

– Мама, давай уйдем!

Он взял ее за руку.

– Мама, слышишь! Пожалуйста, прекрати сейчас же!

– Видишь, как он с тобой разговаривает, – прошептала тетя.

– Мама, неужели у тебя нет ни капли гордости, зачем ты здесь плачешь? Ты же моя мама.

Мать подняла голову.

Тетя Ида не хотела сдаваться. Она поспешно заговорила:

– Где была твоя гордость, когда ты накинулся на меня, а? Где она была, когда ты относил в антиквариат мои книги? Есть ли в твоем дневнике что-нибудь, кроме двоек? Где ты пропадаешь каждую ночь, у какой девки ты бываешь? Говори, у какой?

Аарне хотелось закрыть тете рот. Но он только сжал кулаки и вышел в кухню. Он пил воду из ведра. Вода была теплой, и в ведре плавала муха. «Наверное, первая муха», – подумал Аарне. Его чуть не стошнило. Из комнаты доносились громкие голоса. Он пошел туда.

На диване сидели две женщины и плакали. Мать плакала сильнее, и тетя Ида заботливо ее обнимала. Аарне подошел к окну.

В комнату вошла сестра тети Иды. Ощупывая руками стены, она дошла до дивана и, проведя рукою по лицу матери, весело спросила:

– А это кто такая? Мать Аарне, что ли?

– Да…

– Смотри-ка, какой гость у нас… Ну, как вы там живете?

– Спасибо, хорошо…

– Ну, тогда все в порядке. Я кормила цыплят… У вас уже есть цыплята?

– Амалия, выйди, – сказала вдруг тетя Ида.

– Что?

– Я сказала, уходи!

– Почему?

– Сколько раз мне повторять? Уйди в другую комнату!

– Но почему? Я хочу поговорить с гостьей…

– Не твое дело… Уходи!

– Ты как базарная торговка… – сказала обиженно тетя Амалия и, хлопнув дверью, вышла.

– Да, – сказала через некоторое время тетя Ида уже спокойнее. – Аарне совсем бессовестный. Как он со мной разговаривает! Так со мной не говорили даже эти грубые русские политические агенты!..