Текст книги "О возможности жизни в космосе"

Автор книги: Мати Унт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Старая женщина неподвижно сидела на краю дивана и говорила. Говорила ли она мальчикам или же самой себе?

– Аарне, ты страшный обманщик… Никогда еще никто меня так не обманывал…

Аарне закрыл чемодан.

– Как мы их дотащим? – спросил Индрек.

– Как-нибудь.

Вот и все… Аарне выпрямился. Он думал, что сказать на прощанье. В восемнадцать лет он немного любил театральность… К счастью, он не нашел слов.

Поднялась и тетя Ида. Она выглядела совсем больной, тяжело дышала. Но у нее были свои слова:

– Аарне, мне жаль лишь одного… Это значит, я рада, что этого не видит твой отец… Это убило бы его. Твой отец спросил бы: «Кто сделал из моего сына нахала, хулигана? Кто?» Да, так бы он и спросил. Я спрашиваю то же самое. Скажи, кто тебя сделал таким? Кто?

– Ты, – ответил Аарне. – Ты сделала меня таким.

Тетя Ида беспомощно заморгала. Кровь отлила от ее лица. Она как будто хотела что-то сказать, но не смогла. Аарне шагнул в ее сторону. Тетя шарила руками вокруг себя, как будто искала куда бы сесть. А стула не было. Раньше, чем кто-нибудь успел пошевелиться, тетя Ида упала.

И еще один день

ААРНЕ ЕЩЕ РАЗ ПЕРЕЧИТАЛ второй пункт двадцать третьего билета. Завтра первый экзамен – физика. Дни пролетели быстро, как во сне. Месяц, целый месяц. Сейчас уже конец мая, за окном шумит молодая листва, и вечером долго светло.

Аарне думал об экзаменах без особого страха. Почти каждый день они с Индреком занимались… и все было не так уж страшно!

Вчера на консультации к Аарне подошла Линда и сказала:

– Аарне, тетя Ида вернулась из больницы и хочет тебя видеть.

Аарне ничего не ответил. Он не мог ничего ответить. Был ли он виноват в том, что тетя Ида получила инфаркт? Конечно, был. Может быть, нужно было иначе вести себя? Но как… В восемнадцать лет так трудно решить, что именно следовало делать, чтобы тетя Ида не получила инфаркта. Да, Аарне вел себя, как умел.

Он сложил книги. К физике он больше не притронется. Завтрашний день покажет…

ОН ВЫШЕЛ. Солнце грело совсем по-летнему. Его охватила какая-то тоска. Он не умел ее определить. Улицы будто вымерли в полуденной жаре. В тени, высунув языки, лежали собаки. Девушка в купальнике полола грядки. Аарне не любил летний город. Он скучал по запаху свежего сена, по белым ночам, когда в тумане монотонно свиристит коростель. Ему хотелось подержать в руках косу, увидеть, как падает под ноги прохладная утренняя трава, ему хотелось послушать летним вечером далекую песню.

Он уже не думал о смысле жизни и прочих абстрактных вещах. Если уж тебе дана жизнь, то нужно жить – со смыслом или без него. Если у тебя нет смысла жизни, то ты живешь, как животное, если он у тебя есть, то ты живешь, как человек. И ведь нельзя же все время думать о смысле жизни. Смысл приходит, когда ты работаешь. Без работы могут быть только поиски. Лишь умирая, замечаешь, что всю жизнь ты чего-то искал и ничего не нашел. Может быть, ты этого даже не поймешь. Об этом знают другие, но они промолчат, потому что о мертвом не принято говорить плохо.

ОН БОЯЛСЯ ВСТРЕЧИ С МАЙЕЙ. Странно, то, что началось туманной декабрьской ночью, еще не кончилось. Как-то он получил от Майи письмо. Девушка упрекала его. Она писала, что Аарне ей во многом помог, а потом все разрушил, но она все-таки собирается в художественное училище. Аарне стало жутко. Это известие еще более обострило накопившееся чувство стыда. Аарне подумал, что он, может быть, причинил другому человеку непоправимое зло… Возможно, все было бы по-другому если бы он любил… Но любви нет, а притворяться Аарне не умеет. «Ты не смог втоптать меня в грязь», – писала Майя. Как могла она быть такой несправедливой? Или все несчастные женщины таковы? «Я обязательно буду счастливой, – закончила Майя, – назло тебе я буду счастливой». – «Она права, – думал Аарне. – У нее будет все – дом, тепло, уют». И тут же подумал, какой он по сравнению с Майей бездомный. Ему пришлось крепко сжать кулаки и приказать самому себе:

– Прочь сентиментальность!

Но сентиментальность поглаживала его по голове и улыбалась ему насмешливо и дружелюбно.

ВЕЧЕРОМ ОН ОТПРАВИЛСЯ на тихую улицу. На щебенчатой мостовой играли дети. Шелестели листья. Так же волнующе они шелестят в белые ночи.

Он нажал на кнопку звонка. Дверь открыла Линда. Она сказала, что тетя в своей комнате. На пороге в лицо ударил острый запах лекарств. В комнате было сумрачно, Аарне нерешительно остановился в дверях.

– А, – сказал кто-то, – проходи…

В углу на диване он заметил лежащую среди подушек тетю Иду. Аарне сел в кресло.

– Ну… как живешь?

– Хорошо, – ответил Аарне.

– Экзамены уже были?

– Нет, завтра первый.

Молчание. Где-то под потолком жужжала большая муха.

– Ничего, Аарне. Может быть, ты еще научишься уважать труд… видеть прекрасное…

– Может быть…

– Да…

Бессмысленные слова метались по комнате, как рыбы в аквариуме.

– Да, – сказала тетя, – время покажет, кто был прав… Может, и ты когда-нибудь поймешь, что… Как ты думаешь?

– Может быть…

– Да… так как угодничество… – Тетя достала из-под подушки носовой платок, высморкалась и продолжала: Очень… жаль, что среди молодежи так мало тех, кто в будущем не должны будут… да, ладно… зачем говорить об этом…

Аарне попытался улыбнуться и, не думая, сказал:

– Все равно умрем – насильственной смертью или естественной!

Тетя не обратила внимания на его слова и прошептала:

– Ну что ж, Аарне… Мне хочется, чтобы у тебя все было хорошо… Земля зарастет травой… Как все просто, не правда ли?

– Да, конечно… – «Как идиот», – подумал про себя Аарне. – Я должен идти…

– Погоди, посиди еще… Как мама?

– Хорошо.

– Домой ездил?

– Послезавтра поеду.

– Ты, наверное, в университет собираешься?

– Еще не знаю. Может быть, домой. Работать.

– Да, конечно… – сказала тетя. – Да, конечно… На какую работу? Ты же был талантливым… и кем там еще…

Слова о работе сорвались с языка случайно. Но он уже не мог расстаться с этой мыслью. Он стал искать причину в себе и нашел:

– Не такой уж я умный. Я устал. Хватит.

Зашевелилась совесть: «Ты принимал много красивых решений. И всегда они приходили так внезапно».

«Но однажды будет конец, однажды придется стать честным, – ответил Аарне. – Я сам хочу стать человеком… Раньше, чем превращать в людей других…»

«Ты не любил классических решений…»

«Оставь!» – отмахнулся от нее Аарне. Совесть задумалась.

– Да, – повторила тетя Ида. И без всякой связи добавила: – Аарне, твой отец любил эстонский народ. Твой отец был настоящим эстонцем… Помни об этом.

– Да, – Аарне поднялся.

– Посиди еще!

– Нет, спасибо, я должен идти.

Когда он дошел до двери, тетя сказала:

– Прощай. Не… Я тебя всегда… – Она почувствовала, что наплывают слезы, и закрылась простыней.

Аарне вышел из комнаты.

На пороге он ощутил грустный свет вечернего солнца и подумал, что победителя как будто и нет. Он уедет из этого города и вернется лишь тогда, когда… Да, когда? Осенью, когда воздух прохладнее и детство прошло, когда пахнет яблоками?

Рыжий кот валялся на солнце.

– Прощай, – сказал ему Аарне.

Когда он заворачивал за угол дома, ему показалось, что на улице его ждет Майя. Девушка обернулась. Нет, это была не она.

Аарне заметил, что из-за гардин желтого дома кто-то наблюдает за ним. Он выпрямился и, стараясь шагать ровно, пошел прочь.

1962–1966.

Долг

(Повесть)

1

ВЕЧЕРОМ ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ я сидел у раскрытого окна, смотрел в сумерки, где цвели желтыми цветами какие-то кусты, прислушивался к шагам, и думал:

ЕЩЕ ПЯТЬ ЧАСОВ, и мы с Малле поедем к морю. В шесть мы встретимся на автобусной станции, так что все остальное может на время катиться ко всем чертям. Мне хочется перемены места, мне надоело видеть все те же дома, все те же лица, все то же небо. Такой молодой, скажете вы, а уже дошел до точки? Но я вовсе не дошел; откуда вам знать, дошел я до точки или нет? Просто я хочу поехать к морю и немного проветриться.

Даже в «Швейке» сказано: «С юных лет ему хотелось перенестись куда-то далеко». Совсем как про меня, хотя у Гашека этот тип был, кажется, ненормальным. Я тоже хочу вышагивать, как какой нибудь первооткрыватель, хотя земной шар уже открыт и, может быть, только где-нибудь в горах или в болоте случайно сохранился какой-нибудь примечательный квадратный метр, «куда еще не ступала нога человека», или что-нибудь в этом роде.

Я не говорю, что мне надоела жизнь, просто мне все опостылело. И еще: когда же мне переноситься-то куда-нибудь далеко? Ведь годы идут, и скоро уже никуда не перенесешься. Начнешь стремиться к тому, чтобы на полке был подсвечник из толстой проволоки, а на стене оригиналы. Вот именно. Пусть даже самая последняя мазня, но непременно оригинал. Как у моего папаши. Он где-то прослышал, что репродукции – это дурной вкус, и теперь приколачивает на стены квартиры всякие натюрморты.

Да, годы идут, и ты даже не заметишь, как станешь конченым человеком. Но даже и тогда тебе, конечно, нет-нет, да и вспомнится все.

Я очень хорошо представляю себе, как там, через дорогу, в комнате, наполненной звуками танго, сидит мужчина и слушает радио. Там-тара-там… rote Laterne, dunkle Gestalten… Да, вот он поднимает голову, его взгляд скользит по обоям, как у молодого орла, и ему вдруг вспоминается что-нибудь этакое: кабальеро танцуют с прекрасными женщинами под оранжевой луной, благоухают лилии или баобабы… страна юности, синяя птица, лазурное море и так далее, и так далее. Жена, конечно, его не понимает и спокойно вяжет чулок; он припоминает, что и раньше она казалась ему мещанкой, дьявольски бесчувственной и тупой. О, зов просторов… Романтик с досадой топает ногой и отправляется спать.

Я представляю себе это так отчетливо, что начинаю удивляться людям. Кабальеро и лазурное небо… Всегда бывает мало того, что есть.

А я поеду в Пярну, растянусь на песке и закрою глаза. Только море будет шуметь, все остальное исчезнет, и хоть раз в жизни я не должен буду обязательно что-то делать. Если говорить об очищении, то оно возможно только у моря.

Впрочем, я могу посмеяться и над этим. Потому что на самом деле… Ну что такое на самом деле это море? Масса воды без конца и края. Это не такая штука, которую можно взять под мышку и притащить домой. Оно не дается в руки. И твою душу наполняют тоска и сладкая боль.

Но это ничего не значит, что я могу так думать. Я могу думать и по-другому. Я вообще по-всякому могу думать. Иногда мне нравится посмеяться над возвышенными вещами. И не потому, что я какой-нибудь циничный фашистский тип, как заявил наш школьный комсомольский секретарь Пихлак, а потому, что если вещь действительно прекрасна, то ты хочешь изучить ее со всех сторон и не боишься, что она развалится. Она в тебе и она твоя, эта драгоценная вещь, и ты знаешь ее истинную цену.

Я ведь могу сказать, что море и любовь к морю – это все выдумки, но мне ничто так не дорого, как море.

Какой-нибудь пижон может сказать, что для меня нет ничего святого. А вы думаете, что у тех, кто на все глядят влажными телячьими глазами, есть что-нибудь святое? Вы думаете, что тот, кто берет на руки каждого младенца и сюсюкает над ним, обожает детей? Вы думаете, что зевак, рыдавших на могиле Ааво, прямо распирало от жалости и благоговения? Мы, мальчишки, не плакали. Мы знали, чего стоит наш друг, только мы знали это, и мы имели право гордиться и смотреть на других свысока.

Только так можно жить в наше время. Переживать в себе, но не пихать свои чувства другим под нос. Ведь они ни за что в жизни не поймут тебя, да им и незачем понимать. Это нормально. Они тут же выскажут тебе свое мнение, и для них это мнение, конечно, гораздо важнее, чем ты сам.

Вот так думаю я о земных делах. Может быть, я неправ, ведь мне только восемнадцать. Ладно, это мы увидим позже, так как в восемнадцать я в любом случае рассуждаю как восемнадцатилетний, и было бы ужасно, если бы я вдруг стал рассуждать как тридцатисемилетний. Позвольте мне побыть дураком. Все равно с годами я поумнею.

Я СОВСЕМ ОБЫКНОВЕННЫЙ ПАРЕНЬ. Конечно, не самый обыкновенный. Только в романах последнего времени все страшно обыкновенные. Разве я такой уж обыкновенный? Как-то не хочется верить. Даже имя у меня необычное: Лаури. Такие имена встречаются не часто – одно на пятьсот. Так что я уже чуть-чуть необыкновенный. Конечно, не только поэтому. Ведь считать себя обыкновенным – это попахивает притворством, и быть обыкновенным довольно-таки страшно. Тогда ты просто нуль, и тебя можно выкинуть на помойку. Что-то ты все же должен уметь лучше других. Хотя бы копать землю или щелкать на счетах. Тогда от тебя в этом мире будет какая-то польза. Если же ты считаешь себя обыкновенным, то все другие покажутся тебе необыкновенными, и ты готов плясать под их дудку. И тогда все пропало.

ЗАВТРА мы с Малле поедем к морю. Может быть, там будет лучше, чем здесь. Там все чисто и ясно: внизу вода, наверху небо, под ногами песок. Нет этой извечной муры, которая здесь так раздражает и мешает думать. Ох, как мне хочется к морю!

Малле выглядит гораздо спокойнее. Это и понятно, она ведь старше меня на два года… хотя я думаю, что и через два года я останусь таким же.

Я почему-то надеюсь, что никогда не состарюсь. «Пусть в моих членах оседает свинец, пусть увядает луг моих кудрей» и так далее. Понимаете?

А Малле говорит, что чувствует себя старой. И когда она это говорит, у нее такое лицо, что ты уже ничего не можешь возразить. Знаешь, что все это сплошной треп и ерунда, а возразить не можешь. Наверное, я все-таки слишком молод. Но ничего, придет время, и я смогу ответить человеку даже тогда, когда у него такое лицо, от которого немеешь.

Старая в двадцать лет? Смешно, но я готов поверить. Малле говорит это так, что ты, будто воды в рот набрал, начинаешь невнятно бормотать и гладить ее плечо. Но мне кажется, что она была такой уже тогда, когда мы встретились впервые. Это довольно глупая история.

ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ я возвращался из кафе. Это было прошлой весной. Мы с приятелями распили пару бутылок, и я чувствовал себя очень легко. Проходя мимо витрины книжного магазина, я заметил, что впереди творится неладное. Два здоровенных парня приставали к какой-то девушке. Когда я приблизился, она довольно громко крикнула:

– Помогите!

Наверно, я все-таки был немного навеселе, ибо во мне проснулся герой. Обычно это не случается так просто и каждый день, как у парней из молодежной газеты. Когда я иду ночью один через пустой парк и мне навстречу попадаются разные типы, я немедленно сворачиваю в сторону.

А сейчас, без долгих раздумий, я пошел через улицу.

Парни смотрели, как я подхожу, но девушку не отпускали. Я подошел ближе и остановился. Их лиц не было видно – фонарь стоял слишком далеко.

– Отпусти девушку, – храбро сказал я.

– Привет, – вежливо произнес один из типов.

– Отпусти девушку, – повторил я.

– А твое какое дело? – спросил тип. – Ты двигай домой. Учи уроки. Повторенье – мать ученья.

– Ну и свиньи же вы, – сказал я. Девушка попыталась вырваться. Я толкнул одного из парней, того, который все время молчал. Он покачнулся, блеснули стекла очков.

– Отойдем на пару слов, – сказал он. Знал я, что это за пара слов.

– Катись-ка ты со своими словами. Отпустите девушку или нет?

– Время покажет, – сказал первый. Похоже, он был напичкан крылатыми словами. Мое терпение стало подходить к концу. Я подошел к нему и попытался отцепить его руку от девушки.

Вдруг раздался топот, и я увидел еще одного парня, который несся ко мне на всех парах. Я в темноте не разобрал, чего он хочет, да и не успел, ибо он со всего размаха заехал мне в лицо кулаком. Тут я и грохнулся.

…Я открыл глаза и увидел небо. Надо мною склонилось девичье лицо. Точь-в-точь как в кино. Раненый солдат и сестра милосердия. Или какой-нибудь граф и княгиня. Я был подобен бравым героям Жана Маре. Я думал об этом вполне сознательно, так как нигде не чувствовал боли.

Я поднялся. Улица снова была пустынна. Только ветер шумел в густой листве.

– Вы ранены? – спросила девушка.

– Да, осколок застрял в боку, – сказал я и стал отряхивать пальто. Девушка помогла мне.

– Куда удрали ваши рыцари?

– Не знаю, не спросила.

Я посмотрел на нее. Она была красива. Светлые волосы, узкие плечи… и, конечно, глаза. Она была так хороша, что я смотрел на нее и думал, уж не такая ли она. Она в самом деле была слишком красива, чтобы быть порядочной.

– Что ж, большое спасибо, – сказала она.

Только сейчас я почувствовал во рту кровь и выплюнул раскрошенный зуб. Заныло.

– Вы же в крови.

– Пустяки, – ответил я таким тоном, как будто мне сказали, что у меня туфли запылились. Я понял, что ушиб и спину.

…После того, как враги в диком галопе бежали, граф де Бомарше стоял все на том же месте. Он вытер кровь носовым платком и застегнул на пальто пуговицы. Графиня Пюви де Шаванн в упор смотрела на него. Но не серебряный медальон вынула она из сумочки, а пачку сигарет.

– Закурите, – сказала она. – Это притупляет боль.

Я дымил и соображал, что предпринять. Девушка мне страшно нравилась. Она могла быть и такая, но сейчас это не имело значения.

– Чего они хотели?

– Чего обычно хотят.

Я был ошарашен, но и виду не подал. Только спросил тоном знатока:

– Попытка изнасилования?

Она рассмеялась.

– Не преувеличивайте, не так уж все это было серьезно.

– А что же? – спросил я опять.

– Просто так.

– Что – просто так?

– Ну, приставали.

– Понятно, – сказал я. До меня дошло, как глупо я вел себя. Поэтому я продолжал уже более решительно:

– Пошли. Или вы ждете, пока они вернутся?

– Теперь не вернутся.

– Откуда вы знаете?

– Знаю.

Мы пошли. Под фонарем я разглядел ее получше. Честное слово, когда я вижу красивую девушку, мне лезут в голову всякие глупости. Например, сейчас я подумал, как было бы здорово, если бы она пригласила меня к себе. Так сказать, врачевать мои раны и… всякое такое… Жан Маре и прочее. На самом деле мало таких девушек, увидев которых, я думаю, что они могли бы пригласить меня к себе, раз я защищал их честь или еще что-нибудь. А про нее подумал, хотя и не считал, что проявил какую-то отвагу, просто дал сбить себя с ног и своим падением, так сказать, спугнул бандитов.

Да, к сожалению, тогда она не пригласила меня к себе. Я проводил ее до дверей огромного дома. Имя я выпытал, совсем обыкновенное: Малле. Одно на семьдесят пять, по крайней мере.

С ТЕХ ПОР МЫ И ЗНАКОМЫ. Теперь я уже не думаю, была ли она такая, или не была. В конце концов, это не мое дело. Священником быть очень просто, а попробуйте верить. Как говорится, пустыми спорами тут ничего не добьешься.

Я был у нее не первый, как и она у меня. Не стоит из-за этого цапаться. К чему растрачивать нашу короткую жизнь на решение подобных проблем. Друзья, это излишняя роскошь!

КАК НАЗВАТЬ МНЕ то, что случилось недели через две? В нашей литературе на этот счет ужасно маленький запас слов. «Он остался на ночь», «Он переночевал у нее». «Он потушил свет». Вам не кажется иногда, что большинство эстонских писателей – евнухи?

Но в конце концов, меня это не касается. У книг своя жизнь, а у меня своя.

Мы с Малле были где-то на озере. Солнце как раз садилось, и озеро было красное. По длинным мосткам мы перешли с размытого берега на дощатую площадку посреди озера. Малле провела ногой по воде. Я скинул одежду и спустился по прогнившим ступенькам в воду. Отплыл подальше и окунулся с головой; солнце алело у горизонта.

Малле в нерешительности стояла на площадке. Я окликнул ее. Она сняла блузку с юбкой и осталась в голубом купальнике. Она была очень загорелая. Это мне понравилось. Я не переношу отвисшие белые животы. Вы не представляете, как я боюсь растолстеть.

Малле была в самом деле коричневой, а свет заходящего солнца превращал ее в индианку.

– Иди сюда, – повторил я и подплыл ближе.

Она вошла в воду. Озеро было теплое, как парное молоко, и очень странного цвета, потому что солнце как раз опускалось за лес. Она подплыла ко мне, и я взял ее на руки. Вы ведь знаете, каким легким становится человек в воде. Я чувствовал, какая у нее гладкая кожа и что она вообще красивая. Я взглянул на нее. В ее глазах не было как будто ничего особенного, но мне вдруг стало жарко. Она выскользнула из моих рук и уплыла.

Потом нам стало прохладно. Мы выбрались на площадку и начали вытирать друг друга. Малле сказала, что замерзнет в мокром купальнике. Я не успел ничего ответить, как она повернулась ко мне спиной и попросила развязать узел. Я развязал, и она стала вытираться, все еще стоя ко мне спиной. Затем отжала лифчик и надела блузку. Солнце теперь зашло совсем, и на небе не было ни облачка.

Мы сошли по мосткам на берег, и в лесу я стал целовать ее. Затем случилось все это. Я говорю, как те эстонские писатели, которых я ругал, но я не знаю, как сказать иначе. Каждый и сам поймет. Кроме блузки и юбки, на ней ничего не было. Честно говоря, я вовсе не думал, кто она. Я не знал этого, мы были слишком мало знакомы. Я знал только, что она Малле. Но имя тоже не имело значения. Это был ничтожный звук, который я мог шептать ей на ухо, и это заменяло всю болтовню, которую выдают в романах и в кино. Пахло лесом, а может быть, это был аромат ее кожи. Неважно. Главное, что пахло так хорошо.

Потом она уже не стеснялась меня. Оделась и только сказала, что из-за этих мокрых трусов она может в будущем не иметь детей. От этих слов я слегка опешил, но не очень.

Лесом мы вышли на дорогу, а по дороге – в город. Так это и случилось в первый раз. У меня не хватало одного зуба, и я пробовал кончиком языка пустое место, как будто за этот вечер я отдал зуб. И я отдал бы все свои зубы, лишь бы впереди были такие же вечера. За каждый такой вечер, когда на ней нет ничего, кроме блузки и юбки, я отдал бы по зубу. А к тому времени, когда зубы кончатся, я провел бы с ней уже тридцать два вечера, а там поглядел бы, как быть дальше. Наверное, я стал бы отдавать пальцы, нос и уши. Я отдавал бы до тех пор, пока не превратился в урода, и она отвернулась бы от меня. И тогда я мог бы спокойно умереть, сложа руки на груди, если они у меня останутся.

ТАКИЕ ГЛУПЫЕ МЫСЛИ лезли мне в голову, когда мы шли в сторону Тарту. И еще я думал, как странно может рассуждать человек, и какая была бы ерунда, если бы все стали говорить то, что они думают. Пишут, что недалек день, когда машины станут читать мысли. Ученые заявляют об этом с гордостью, но, по-моему, человека, который изобретет подобную машину, следует немедленно расстрелять, а машину сжечь. И в дальнейшем запретить это изобретение под страхом смерти. А то произойдет та же история, что и с атомной бомбой, которую тоже не хотели изобретать, но все же изобрели, а теперь каятся.

По дороге Малле спросила, кто же я такой. Мне нечего было ответить, так как месяц назад я окончил школу и пока собирался идти в шоферы. Дальше учиться я не думал – не настолько умен, да и в аттестате зрелости несколько троек. И чего я забыл в этом университете? Общественной работой я почти не занимался, сыграл пару раз в драмкружке, только и всего. Комсомольцем я был, но в комитет меня не избрали. Действительно, что я забыл в этом университете?

Я ПОМНЮ, как меня принимали в комсомол. Я учился тогда в десятом. До этого у нас с секретарем Пихлаком было несколько разговоров.

Пихлак был очень странным парнем. Он был умным и знал, как надо жить. Если бы вы слышали речи, которые он произносил на собраниях и торжественных вечерах! Они были великолепны. Его можно было слушать, раскрыв рот. Он говорил о честности и неподкупности, о дисциплине и будущем человечества.

В узком кругу он заводил другую пластинку.

– Ты должен вступить в комсомол, – сказал он мне. – Вообще-то, откровенно говоря, кому это нужно… Я бы тоже не занимался этими делами, но, видишь ли, я собираюсь в Москву, в институт международных отношений. А там, знаешь, такой порядок, что… ты и сам понимаешь. Надо уметь. А ты? Ты думаешь, что сможешь учиться дальше, если не вступишь в комсомол?

– Я собираюсь идти работать.

– Оригинальничаешь? Так сказать, родина нас зовет?

– Нет. Просто, куда большинство идет.

– Ну да, – озабоченно вздохнул он. Я понял, каким умным парнем он себя считает.

– Ну, а дальше?

– Пока не знаю.

Он покачал головой. Он мог чертовски гордиться своими блестящими перспективами, а я был представителем серой массы, с которым не стоит обострять отношения. Поэтому он протянул мне руку и по-мужски пожал мою. Что-то вроде того, что свои, мол, парни и т. д. Я понял, что ни сегодня, ни в дальнейшем ему не о чем говорить со мной.

Меня принимали в комсомол.

– Следующий! – выкрикнул Пихлак из радиорубки, где заседал школьный комитет.

Я вошел. Секретарь стоял. Две девятиклассницы внимательно разглядывали меня. Мой друг Энно сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и лузгал семечки. Пихлак зачитал мое заявление и спросил:

– Какие будут вопросы?

После небольшой паузы одна из девятиклассниц спросила:

– Что такое демократический централизм?

Это я, конечно, знал. Энно поднял голову и с присущей ему манерой растягивать слова, лениво протянул:

– Кто твой любимый писатель?

Я знал, что он это спросит. Энно и прежде говорил, что он задает разные вопросы, а то Пихлак оставляет очень странное впечатление.

– Таммсааре, – ответил я.

Энно кивнул. Секретарь вдруг улыбнулся:

– Если бы твой отец был контрреволюционером, ты бы выдал его?

Я хотел спросить, как бы он поступил, но решил не возникать. Просто ответил:

– Мой отец не контрреволюционер.

– А если бы он был? – не унимался Пихлак.

– Но он не контрреволюционер, – упрямо стоял я на своем. Я не люблю, когда мне задают такие вопросы. Тем более, когда это делает наш секретарь. Меня выручил Энно.

– Когда ты в последний раз ходил в кино?

– Позавчера.

– Что ты смотрел?

– «Аиду».

– Ясно.

Энно хотел еще что-то спросить, но Пихлак прервал его.

– Так… Вопросов больше нет? Ставлю на голосование. Кто – за? Единогласно. Кто – против? Против – нет. Позвольте вас поздравить, товарищ Лаури Мяги.

Он энергично пожал мне руку. Я стоял в недоумении.

– Разве?..

– Пока все, – сказал Пихлак.

Я вышел чертовски злой.

Вечером я спросил у Энно:

– Почему ты не спросил, зачем я вступаю в комсомол?

– А ты хотел, чтобы я спросил это?

– Конечно.

– Почему?

– Ты можешь быть искренним со мной?

Энно долго шел молча. Потом остановился и посмотрел на меня:

– Ты уверен, что сумел бы ответить на этот вопрос?

– Не знаю.

– А я знаю. Ты сказал бы: хочу быть активным строителем коммунизма. Хочу помогать созидательному труду нашего народа. Твой ответ был бы очень скользким, потому что такими фразами каждый день полны наши газеты. Это, конечно, верно, никто из нас не хочет поступать наоборот. Но скажи, ты уверен, что в комсомоле сумеешь принести больше пользы?

Я задумался.

Мне в голову не приходило ничего существенного. Комсомольцы платили членские взносы да время от времени проводили собрания. Последнее, на тему «Моя любимая книга», состоялось два месяца назад. Пришли человек пятнадцать и перечислили свои любимые книги. На том и разошлись.

Мы долго говорили о всяких вещах. Энно спросил, не думаю ли я, что последние настоящие комсомольцы были во время Великой Отечественной войны. Меня удивили его слова. Энно сказал, что сам он, пожалуй, не думает так, но ему хочется, чтобы я поспорил. Мне хотелось спорить, но я не умел. Энно сказал, что людей мало что трогает. Главное, чтобы им хорошо жилось, а до остального им нет никакого дела. Построят себе дом, уставят шкаф подсвечниками, постелят на пол медвежью шкуру. Страсти и пафос уже как будто не вписываются в интерьер.

Мне было неприятно слушать его. Потому что мой отец тоже построил дом и у нас на полу лежит медвежья шкура. Я не имею ничего против медвежьей шкуры, на ней так приятно поваляться. Я спросил у Энно, разве это плохо, когда мне хорошо. Энно ответил, что плохо тогда, когда ты уже ничего больше не хочешь. Если человеку очень хорошо, он скоро умрет. Он будет жить до тех пор, пока его тормошат. Энно сказал, что его девиз – беспокойство.

Все это было настолько путано, что мы ни до чего не договорились. Ночью я стал гадать, чего же мне хочется. И ничего не смог придумать. Но это было неудивительно, ведь мне только-только исполнилось семнадцать.

ТЕПЕРЬ МНЕ ПОЧТИ ДЕВЯТНАДЦАТЬ, и я смотрю в окно. Отец говорит, что он уже в четырнадцать начал зарабатывать себе на хлеб. Что ж, я верю. А я пошел работать только через год после окончания школы. Вот уже почти двенадцать месяцев я шофер.

Да, мой отец начал свой трудовой путь с четырнадцати лет, и сейчас он вполне положительный тип. Он работает завскладом, построил себе дом и учит меня, что нельзя держать руки в карманах, что мы живем в великое время и что курить так рано вредно. Он боится ревизии, так как у него явно что-то не в порядке. Так же и с домом, а то зачем бы ему брать в жильцы дядю Альберта, который, приходя к нам в гости, вытягивает из дивана конский волос и говорит глупости.

Я ТАК МНОГО УСПЕЛ ПЕРЕДУМАТЬ, но это потому, что во время долгих поездок привыкаешь размышлять. В последнее время я курсирую между Тарту и Таллином на «Праге». Дорога прямая, надоедливо прямая. Если, не отрываясь, глядеть вперед, то кажется, будто между колесами машины протаскивают черную ленту. Иногда у обочины голосуют люди. Если в это время у меня включена не очень большая скорость, я беру их. Если мне предлагают рубль, не отказываюсь, а если не дают – кислой мины не строю. У «Праги» большая кабина. Сижу и еду. Иногда курю или насвистываю, особенно, когда еду один. В жаркий день остановишься в каком-нибудь городишке, а он как будто вымер. На улице – ни души, даже кур не видно, только громкоговоритель надрывается на столбе. Вечером едешь навстречу закату. Чертовски здорово. А зимой снег бьет в лицо… и так далее, и так далее.

Так я разъезжаю между Тарту и Таллином. Казалось бы, чего лучше – жизнь на колесах и прочее, но я чувствую себя маятником, который качается по Эстонии: Тарту – Таллин, Тарту – Таллин… Хочется в сторону. Нет, профессия шофера не по мне.

Завтра у меня начинается отпуск. И я смоюсь отсюда. В шесть утра.

Малле поедет к тете, ну что ж, и я поеду. Так что впереди – веселая жизнь.

Я вот шучу, но все-таки мне почему-то грустно. Сам не пойму, отчего.

Ночи становятся уже темными. Начало августа.

2

МЕНЯ РАЗБУДИЛА СИРЕНА. Я открыл глаза и увидел красный свет, который дрожал на стене против окна. Кроме сирены, с улицы доносились крики, рев машин, топот бегущих.

Я вскочил с постели и подошел к окну. Распахнул его. В комнату ворвались шум и завывания.

Я увидел, что улица полна народу, у соседнего дома на машину грузили мебель. Красный свет, падавший на стену, шел с моря. Только сейчас я вспомнил, что нахожусь в Пярну.