Текст книги "О возможности жизни в космосе"
Автор книги: Мати Унт
Жанр:
Драматургия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
– Дело вовсе не в этом, дорогой Аарне… Вы ведь ничего не понимаете. Ничего. Ведь то, что вы говорите, совсем не важно.
– Как так?
– Разве я отрицаю, что она сварлива и старомодна? Я же не оправдываю ее. Но поймите: зачем вам раздражать ее? В жизни нужно уметь обходиться без крика. Оставьте в покое старого человека. Ее представлений уже не изменить… Вы должны это понять.
– Может быть. Но попробуйте пожить в этом доме. Пожалуйста, попробуйте! Извините, но я уверен, что вы не выдержите.
– Надо выдержать.
– Я не могу. Не могу больше.
– Вы не умеете терпеть? – удивился Корнель.
– Терпеть? Во имя чего?
По лицу Корнеля скользнула какая-то тень, он потушил сигарету и посмотрел в темноту окна. Он, вероятно, искал правильный ответ.
– Ну, если вы так спрашиваете, то вы совсем еще не умеете жить. В жизни никто не отпирает дверь ногой. А у вас совсем, нет характера.
– ?
– У вас еще не выработался характер. Вы еще ребенок. Вы никогда не думаете, что вы можете, а чего нет.
Аарне был поражен. Сказать человеку, что у него нет характера, все равно что сказать, что у него нет головы. Человек уверен в существовании своего характера.
– Почему?
– А вы что, думаете иначе? – спросил Корнель тоном солдата, сидящего в укрепленном окопе.
Как отвечать? Корнель старался все запутать. Аарне был жестоко оскорблен.
– У каждого человека есть характер.
– Может быть, но у вас нет.
– Только у меня?
– Я не знаю…
– А у Индрека?
– Есть.
– У Андо?
– Есть.
– У Андо?
– Да, есть. У них есть характеры. Конечно, еще вопрос – какие. Но они есть. Мне нужно их лишь отшлифовать. Немного прибавить, что-то убрать. Понимаете?
Аарне ничего не понимал. Ему казалось, что Корнель придирается.
– Откуда вы знаете, что у меня нет характера?
– Вы не умеете жить.
– Как так?
Корнель устало вздохнул.
– Ох… Вы не работаете. Раз. Вы не умеете себя спокойно вести. Два. Вы школьник, понимаете?
Быть школьником – значит пробираться сквозь лес запретов. Аарне лишь спросил:
– Что же я должен делать?
– Работать.
– Как? Еще?
– Работать. По крайней мере, три часа в день вы должны заниматься. Сидеть за столом и учиться. Три часа. По вечерам вы не должны так долго шататься по улицам…
– Вы думаете, что я хулиганю?
– Откуда я знаю, что вы делаете?
– Почему вы все время должны меня оскорблять?
– Разве я вру? – Голос Корнеля звучал металлически. – Я за вас отвечаю. Я. Вы слышите? Я. А что мне делать, если каждый день на вас приходят жаловаться? Что? К чему эти глупости под носом у учителей? Поцелуи и все такое. Сейчас учительская уже полна разговоров…
Аарне выпрямился.
– Майя не виновата.
– Может быть. Я не знаю. Но я запрещаю вам ходить с ней до тех пор, пока вы не исправитесь. А если вы не…
– Вы хотите компромисса? – спросил Аарне и тут же пожалел об этом.
– Никаких компромиссов! Через пять месяцев вы должны быть человеком. Повторяю еще раз: я отвечаю за то, каким вы выйдете из школы. Кроме того… Дайте же себе отчет в том, что вы делаете! Я вас знаю. Вы вполне можете испортить жизнь другому человеку.
– Как?..
– Я думаю, что совсем просто. Вы слишком самоуверенны. Учтите, что не все таковы. Не все.
– Я хочу добра.
– Тем хуже.
Корнель взял новую сигарету и откинулся на спинку кресла. Было одиннадцать часов.
– Теперь идите домой и занимайтесь.
У дверей, протягивая руку, он сказал:
– Так подумайте об этом… – Вдруг он улыбнулся едва заметно. – И будьте серьезным. Это неплохо… Сейчас терпеть легче. А позднее…
Аарне кивнул. Он устал. И заметил, что Корнель все еще держит его руку. Он пожал ее еще раз и спустился вниз. Корнель немного постоял, глядя ему вслед, и закрыл дверь.
Была тихая теплая ночь. В воздухе кружились одинокие снежинки. Аарне и сам не знал, что произошло с ним в этот вечер.
День, когда решили что-то сделать
СВЕЧА КУДА-ТО ИСЧЕЗЛА, спички тоже. И в этот вечер Аарне опять ничего не выучил.
– У меня такое чувство, будто моя душа стала материальной, – сказал он утром Андо. За окном, покрытым ледяными цветами, загоралась заря. Дни постепенно удлинялись.
Друг за другом в дверь входили мальчики и девочки. Андо старательно причесался и отложил папку.
– Ты сегодня ужасно лиричен…
– Здесь нет никакой лирики, скорее – это… не знаю… Ты когда-нибудь чувствовал, что твоя душа, как теннисный мяч?
– Конечно, нет. С какой стати мне это чувствовать.
– А я – да. Вчера в первый раз.
– Да? Может, я не понимаю…
Равнодушие друга рассердило Аарне.
– Скажи, можно с живым человеком разговаривать о его характере или духовной жизни? Слушай, я не знаю… В какой степени такой разговор вообще объективен?
– В той степени, в какой мы можем взглянуть на себя со стороны.
– Значит, в той степени, насколько мы можем сами перед собой кокетничать?
Аарне усмехнулся. Потом он подумал, что впервые смеется над собою.
– Легче всего кокетничать в серьезных вещах.
– Может быть, только таким, как ты, – улыбнулся Андо, выпятил нижнюю губу и пожал плечами. В последнее время он всегда так делал.
Холодный розовый рассвет скользнул по потолку. Аарне подошел к окну. От радиатора шло тепло.
– Почему ты заговорил об этом? – спросил Андо. Он раскрыл окно и высунулся наружу.
– Просто так.
Аарне пристроился рядом.
В ворота лился нескончаемый поток школьников.
– Хэлло! – крикнул Иво и помахал папкой. – Форменные фуражки внизу проверяют?
Андо отрицательно помахал рукой. И тут же заметил, что в ворота входит Вернер. Они отошли от окна.
– Ты был у Корнеля? – спросил Андо.
– Да.
– Не мог иначе?
– Что? – не понял Аарне.
– Пришлось идти просить, да?
– Я ничего не понимаю.
– Понимаешь… У тебя совсем нет характера.
– Ты не первый мне это говоришь.
– И ты еще не понял.
– Понял. Именно поэтому понял.
– Если бы у тебя был характер, ты бы не пошел унижаться.
– Что я должен был делать?
– Откуда я знаю!
– Тогда лучше и не говори, – рассердился Аарне. Андо просто повернулся спиною, и, разглядывая его широкие плечи, Аарне убедился, что его друг действительно силен.
– Ребята, идите сюда, – послышался за их спиной резкий голос. Оглянувшись, Аарне увидел Вернер.
– Вы опять кричали из окна?
– Кричали, – с улыбкой согласился Андо.
Вернер опешила.
– Что?
Парни ничего не ответили. Появление Вернер их тотчас же примирило.
– Разве вы не знаете, что нельзя кричать из окна?
– Не знаем.
Это сказал Андо. Сегодня он вел себя гениально.
– Ну что ж, – протянула Вернер и ушла.
– Ябедничать отправилась, – сказал Андо. – Посмотри-ка.
Думать так были все основания. Именно Вернер организовала в школе неделю безопасности движения и по ее инициативе коридор был расчерчен белыми линиями. Ходить по коридору можно было только парами – дорожки между линиями были узкими. На первом этаже лежал журнал движения. Андо как-то случайно заглянул в него и прочитал. «Мандре и Вески гуляли втроем». Тогда он взял ручку и написал на полях: «А врачом это подтверждено?» Получился хорошенький скандал, но виновника так и не нашли.
…Однако Вернер прошла мимо стоявшего в коридоре Корнеля, не сказав ему ни слова, и скрылась в учительской.
– Они в ссоре, – деловито заметил Андо. – Мы спасены.
ПОСЛЕ УРОКОВ КАРИН, КОМСОРГ КЛАССА, ОРГАНИЗОВАЛА классное собрание. Всем хотелось домой, всем было скучно…
– Ну, подумайте, мы же выпускной класс, у нас почти все комсомольцы… Вам не кажется, что у нас что-то не так?
Карин была красивой девушкой, прямые каштановые волосы обрамляли ее круглые щеки, придавая большому рту упрямое детское выражение. Она сама знала, что красива, и не думала это скрывать.
– Ребята! Необходимо что-то предпринять!
Большинство догадывалось, в чем дело.
Харри сразу же закричал:
– Слишком поздно об этом говорить!
Карин не обратила на него внимания. Она откинула голову и попыталась перекричать поднявшийся шум:
– Пожалуйста, вносите предложения. Мы должны устроить что-нибудь интересное, слышите! Быстрее! Сколько говорить вам эту…
– … чепуху! – прервал ее Тийт очень деловито.
У Карин засверкали глаза. Она стукнула кулаком по столу.
– А ты чего лезешь? Ты-то уж мог бы помолчать. Скажи, что ты сделал хорошего для класса?
Тийт нахмурился и тихо проговорил:
– А ты что сделала? Говорить и я умею, не думай, что ты единственная…
Карин рассердилась. Вообще-то она не умела сердиться на ребят, а если сердилась, то ненадолго. Ребята это знали. Но сейчас была действительно обижена: видимо, на этот раз дело было слишком серьезным.
– Тийт, выйди за дверь!
Девчонки в заднем ряду приготовились захихикать.
– Не выйду, – процедил Тийт сквозь зубы и сделал театральный жест.
– Тогда помолчи, – бросила Карин и собралась продолжать.
– О, наша самая красивая девушка сегодня так сердита… – подмигнул Харри ребятам. Карин опустила глаза, чтоб скрыть улыбку. Она жалела, что не умеет быть солидной и холодной.
– Ну ладно, давайте быстрее! – закричала Ирма, у нее было крепкое тело спортсменки. – Мне к четырем на тренировку.
– Для тебя личные интересы дороже интересов всего класса?
– Вот трепло, – прошептала Лийви, а затем закричала: – Откуда у тебя вдруг эти классные интересы вылезли? Приказ директора? Осталось четыре месяца – и вдруг появляются какие-то классные интересы?
Класс зашумел.
– Конечно, мы должны что-то сделать!
– А, бросьте!
– Теперь у вас горячка!
– Ты ничего не понимаешь…
– Понимаю!
– Нет!
– Да!
– Прекратите наконец.
– Уходи, если не нравится!
Карин старалась всех перекричать:
– Ну послушайте же! Тише… Дайте мне сказать! Ведь вы сами понимаете, что нельзя так.
– Ясно, о чем и говорить! – воскликнул Харри.
– Ну да! Нет коллектива, и не надо! Но так же нельзя расходиться! Что вы за люди?
– А себя ты забыла?
– Ну, ладно! Что мы за люди? Какая школе память от нас? Как свора собак, честное слово!
Класс опять закричал. Анне подняла руку. Карин это заметила.
– Тише! Пусть скажет Анне!
– Я не собираюсь произносить речь. Я только хочу сказать, что Карин права. Что у нас за класс такой? Честное слово! Иногда встретишь на улице своего одноклассника, смотришь и думаешь, как будто где-то его видела… и это все. Нельзя так.
Она села.
– А что же ты тогда воображаешь! – закричал кто-то. – Неизвестно, за кого ты себя принимаешь… с такими, как мы, тебе и разговаривать не о чем.
– Что за «мы» и «вы»!
– Что ты предлагаешь? – спросила Урве.
– Мы все вместе должны провести какое-нибудь мероприятие. Как вы считаете? Совершенно серьезное. Я предлагаю устроить литературный суд.
– Суд? Над кем?
Карин задумалась.
– Что-нибудь современное и злободневное… Что было бы… Ну… Например, устроим суд над войной?
– Идет! – закричал Харри.
Тийт играл в скептика до конца.
– Детская игра… Что вы знаете о войне? И какое ваше дело?
– Замолчи! – закричала Карин. – Это дело каждого.
– Делайте, как хотите, – вздохнула Ирма.
– А ты в это время будешь прыгать в высоту, да?
– Ты, Анне, сиди себе за своим роялем.
Класс настроился воинственно.
Карин перешла к делу:
– Эда, а ты как считаешь?
Эда встала и равнодушно произнесла:
– Я никак не считаю.
– Что?
Аарне посмотрел на Эду и тоже удивился. Ее карие глаза были страшно пусты, и казалось, что в любое мгновение в них могут появиться слезы.
– Что ж, ладно…
Эда села и закрыла лицо руками. Она не плакала.
– Андо, а ты чего сидишь? – неожиданно спросила Карин. – Что ты думаешь?
Андо усмехнулся.
– Я ничего не думаю.
– Ничего? Ты в нашем классе учишься?
Андо не ответил, и Карин махнула рукой.
– Хорошо. Это дело мы проведем. Так, что… Ах, да. Сценарий напишет Аарне, найди себе помощника и…
– Я?
– Да, да, ты. Не кривляйся. Собрание окончено.
Все разбежались.
Прямо-таки мистический день
– НА САМОМ ДЕЛЕ Я НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ О ВОЙНЕ.
Аарне сел в кресло. Свеча горела уже четвертый вечер. На потолке дрожали расплывчатые тени.
Индрек сидел напротив. На нем была ярко-зеленая рубашка, делавшая его загорелое лицо еще темнее. В комнате было тепло.
– У тебя здесь как в мистерии, – улыбнулся Индрек. – Нечто очень романтичное… Совсем как…
– Т-с-с… Тетя на кухне. Романтика? Нет, пусть уж лучше мистерия. Почему ты не отвечаешь?
– Ты же ничего не спрашиваешь.
– Нет, я спросил. Например, могу ли я говорить о войне? У меня о войне нет никакого понятия.
– Ты об этом литературном суде?
– Да.
– Учти, что никто из нас не знает о ней больше, чем из книг… А их сколько хочешь… Барбюс, Бек, Ремарк, Хемингуэй, Симонов, Шолохов. Больше не помню сейчас…
– Все из книг, все… А теперь еще по приказу коллектива я должен сам стать писателем! Я только слышал… – Аарне закинул ногу на ногу и опустил голову на спинку кресла. – В ту ночь, когда я родился, кругом были пожары. Этого я, конечно, не помню, и это чисто для иллюстрации. Мой отец погиб на войне. Я не знаю о нем ничего. Мать об этом никогда не говорит. Только тетя Ида говорит, что он был в эстонском легионе… Тетя Ида, кажется, любила его больше всех… Я знаю лишь то, что он мой отец и что он испортил мою чистую анкету…
Индрек махнул рукой.
– Ерунда!
– Конечно, ерунда… Для меня война всегда останется абстрактным понятием… И этот наш вечер тоже ничем не сможет помочь…
Друг покачал головой.
– Знаешь, твой разговор тоже ерунда. Мы ведь играли деревянными ружьями и танками…
– Да. Но мы начинаем забывать. Даже те, кто был на войне, и они… Мы уже не понимаем размеров бедствия, мы уверены, что войны не будет… Слишком уверены.
– Может быть, – ответил Индрек, – но разве из-за этого нужно сидеть в подвалах и дрожать?
Аарне подумал, что все это ужасное умничанье. Зачем об этом говорить? Война? Что же делать? «Бороться», – говорят все. Так говорят газеты. Все. «Внесите свой вклад в дело защиты мира».
– Что это значит: внести свой вклад в дело защиты мира?
– Это? Это значит, что нужно бороться.
– Час от часу не легче!
Индрек уже не улыбался.
– Наше государство борется за нас. Мы только принимаем то, что нам дают, и еще ворчим. В школе я два раза голосовал за мир. Поднимал руку, и все. Что это за борьба, черт возьми!
– У тебя есть лучшее решение? – спросил Аарне. Индрек закрыл глаза и потянулся. Затем сел как раньше, пощипывая порвавшуюся обивку дивана.
– Ты сам только что высказал красивую газетную фразу. Но точнее было бы: своим трудом внести вклад в дело защиты мира. Не усмехайся…
– Я не усмехаюсь, – ответил Аарне. – Только мне эта фраза ничего не говорит.
Индрек взял подвернувшийся под руку карандаш, провел на листе бумаги жирную линию, затем вторую и стал рассеянно штриховать лист. Наконец он поднял голову.
– Труд… об этом всегда говорят! Запомни: труд!
Аарне ждал.
– Что дает труд?
– Человек трудится, и он счастлив. Он не хочет убивать.
– Перестань, я не ребенок. Но все-таки? Ведь все решает сила. Если ты сильнее, я пытаюсь тебя обогнать, и наоборот, не так ли? Вот тебе и борьба за мир.
– Ты иронизируешь?
– Нет.
Молчание.
Вдруг Аарне спросил:
– Скажи честно, ты веришь, что будет война? Только честно.
– Нет.
На улице поднялся ветер.
Вы правы. Я иногда боюсь. Особенно по ночам, когда метель и над дальними просторами мчатся огромные снеговые тучи. В лесах растут сугробы; чудится, будто кто-то плачет между старыми деревьями, плачет и не может найти дороги к солнцу. И это правда: я боюсь тогда, и ты боишься, но не стоит говорить об этом. Зачем об этом говорить? Не надо, правда, не надо. Мы и сами это знаем.
– Как ты можешь быть в этом уверен? Ты можешь?
– Да.
– Как?
– Войны, во всяком случае, кончились, – сказал, наконец, Индрек. – Технический прогресс достиг такого уровня, что может быть еще только одна война. Коллективное самоубийство, при котором прогресс уничтожит своих создателей.
– И ты уверен, что этого не произойдет?
– Уверен.
– Почему? Как ты можешь быть уверен?
Индрек улыбнулся:
– Я верю совершенно естественно.
Аарне неожиданно ударил кулаком по столу и вскочил.
– Черт побери!
– Что с тобой?
– Этот дом сведет нас с ума. Неужели ты не понимаешь? О чем мы болтаем?
– Который час? – спросил Индрек.
– Полдевятого.
Аарне распахнул одну дверь, затем вторую, третью. Метель ворвалась в коридор. Входная дверь ударилась о стену. На столе дрожали листы бумаги, колебались тени. Индрек посмотрел на Аарне, не понимая, что с ним. Аарне улыбался. Его волосы были растрепанны.
– Что с тобой?
– Давай впустим немного свежего воздуха…
Дверь, ведущая из коридора в кухню, открылась, и тетя Ида поспешила закрыть ее. Снег кружился по двору. Дверь вырвалась из рук тети и еще раз ударилась о стену. Дом вздрогнул.
– Метет, – сказал Аарне. – Будет оттепель. Я пойду помогу…
Но вот дверь закрыта, и мокрая, растрепанная тетя вошла в комнату.
– Аарне, неужели тебе еще мало того, что ты на меня донес! Теперь ты будешь ломать мой дом! Ты…
Аарне повернулся к ней.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я спрашиваю, тебе еще мало было доноса?
– Что ты хочешь этим сказать?
– То, что ты слышал.
– Я спрашиваю: что ты хочешь этим сказать?
– Некрасиво и нечестно выдавать тайны дома, – сказала тетя. – Если хочешь знать, то это подло!
– Да что же я выболтал? Объясни мне, пожалуйста.
– У каждого дома есть свои тайны.
Тетя Ида как будто не замечала вопроса.
Аарне не выдержал и закричал:
– Я в последний раз спрашиваю: что я тебе сделал? Слышишь?!
Тетя окинула его долгим взглядом и покачала головой.
– Вот как далеко мы уже зашли. Так-так. Ты уже угрожаешь мне? Ты уже угрожаешь мне?
Тетин голос вознесся до крещендо и оборвался. Это был почти истерический визг. Индрек все еще стоял у двери.
– Сопляк! Ты… Ты… смеешь мне так говорить? Ты…
Аарне на мгновение закрыл глаза, открыл их и прошел мимо тети, слегка задев ее плечом, сказал «извините» и подошел к Индреку.
– Я провожу тебя.
Он подтолкнул Индрека вперед, вышел сам и закрыл дверь. Тетя Ида осталась в комнате одна.
– Видел?
– Видел.
– Извини, ты не обиделся?
– Нет, отчего?
– Дурацкое положение.
– Интересно.
– Да, но не сейчас. А сейчас мне хочется плакать. Пожалуйста, уходи.
За дверью выл ветер. Индрек протянул руку.
– Если выгонит, приходи ко мне.
– Пока.
– Пока. Но знаешь, этот дом не для тебя. Спокойной ночи.
Дверь закрылась. Аарне вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Ему стало страшно, но он все-таки вошел в комнату. Тетя Ида была уже в постели.
В эту ночь спали лишь тетя Амалия и Линда. Это была шестая ночь без электричества. Тетя Ида не спала из-за глупого мальчишки, которого она ненавидела и любила, как сына. Ей казалось унизительным то, что не шел сон. И она вдруг подумала, что скоро наступит смерть. Она испугалась. Надо спешить. Ей хотелось дожить до лета.
И Аарне считал дни, ожидая лета. Он не думал о смерти. Просто у него ныло сердце.
На улице в самом деле наступила оттепель. Эта зима была очень капризной.
Первый весенний день
ШЛИ ДНИ.
Жизнь тети Иды текла по-прежнему.
Время проходило где-то вдали от тети Амалии. Иногда она подсаживалась к радио, включала его на полную мощь и слушала последние известия. Она не отрываясь глядела вдаль, и никто не мог понять ее дум.
В эти дни Андо впервые поцеловал Ингу.
Индрек притворялся, что у него все в порядке.
Корнель здоровался с Аарне равнодушным кивком. Он ждал, когда начнут действовать его слова.
КАК-ТО УТРОМ ТЕТЯ ИДА СКАЗАЛА:
– С сегодняшнего дня ты будешь сам покупать себе еду. И не смотри на меня так. Каждый человек должен однажды стать самостоятельным.
Она укладывала вокруг головы черный жгут волос.
– Где я возьму денег? – спросил Аарне.
– Получишь. Я напишу твоей матери.
– Вот как… С чего вдруг ты это придумала?
– Я же сказала. Тебе нужно обязательно повторять несколько раз?.. Будешь сам о себе заботиться.
Вмешалась сестра тети Иды:
– У нас не так уж много денег, чтобы… И чего ты нам сделал хорошего, что мы должны тебя кормить?
Это было уж слишком откровенно.
Тетя Ида прикрикнула на сестру:
– А ты молчи! Поела и иди спать!
Аарне оттолкнул тарелку, встал и пошел в школу.
Каков прожиточный минимум восемнадцатилетнего юноши? Причем, учтите, что у него в кармане немногим больше двух рублей, а мать живет примерно за шестьдесят километров отсюда и ничего об этом не знает.
Аарне купил буханку хлеба и двести граммов масла. Затем пересчитал деньги. Остался рубль и сорок копеек. Еще пачка плавленного сыра. Все. Чай он получит от тети Иды.
В СЕРЕДИНЕ МАРТА В ПОЛДЕНЬ НАЧАЛ ТАЯТЬ СНЕГ. Струйки сбегали в грязь и снег, покрывавшие тротуар, время от времени попадали прохожим за воротник, отчего те весело вскрикивали. В воздухе пахло весной, на улицах было все больше людей без головных уборов, а в больницах все больше больных гриппом.
На сколько хватит буханки хлеба и двухсот граммов масла? Только на два дня. На третий день в кармане у Аарне осталось шестьдесят копеек.
– Идем в кино, – сказал он Майе. «Пропади все пропадом». Из-под колес автомобилей летела мокрая снежная каша. Проезжая часть дороги местами уже чернела. Весной улица полна солнца: солнце в каждой лужице, в каждой струйке, в каждом ледяном кристалле.
– Ты сегодня ужасно веселый.
– Конечно. Что может со мною случиться?!
Майя улыбнулась.
– Ничего.
Аарне снял шапку и запихал ее в карман.
– Пойдем после кино смотреть весну?
– Мхм.
Вечером лужицы покрылись льдом. Солнце зашло часов в семь, стало холодно… Небо запылало беспокойным оранжевым пожаром. Аарне смотрел на людей, ступавших по хрустящему льду, и думал, что весна делает их беспокойными.
От его прежнего бравурного настроения не осталось и следа. Он шел тихо и рассеянно отвечал Майе. Он смотрел на пожар на западе. Закат неисчерпаем, как мировая скорбь.
– Что с тобой? – спросила Майя.
– А что со мной должно быть?
– У тебя что-то не так. Раньше ты был очень веселым.
– Я не в состоянии быть веселым целый день.
– Пожалуйста… – Майя сжала его руку. Ее глаза смотрели так умоляюще, что Аарне почувствовал неловкость.
– Извини меня…
– Лучше скажи, что с тобой?
– Я сказал, ничего.
– Нет, скажи! Поверь, тебе станет гораздо легче.
Аарне махнул рукой. Что он должен сказать? Вслух все звучит пошло и сухо. И кроме того, Майя этого никогда не поймет, никогда не поймет она мыслей Аарне. К черту все! Сейчас у него есть только небо. Для такого грустного вечера этого вполне достаточно.
– Я люблю тебя, слышишь, – сказал он и обнял Майю за плечи. Девушка прильнула к нему.
Они пошли дальше. Сегодня Аарне ничего еще не ел. Но они шагали в ногу.
– Знаешь, как ехали Осе и Пер в страну Сорию-Морию?
– Нет.
– Не знаешь… Ладно. Это из «Пер Гюнта». Закрой глаза!
– Что?
– Закрой глаза и крепко прижмись ко мне. Так. А теперь пошли.
– Куда?
– Куда ты хочешь.
– Я бы хотела в горы, – прошептала Майя.
Они шли по обледеневшей дорожке, крепко держась друг за друга и старательно закрыв глаза.
Обледенелая прозрачная дорога ведет к белым гребням гор. Выше всех – огромное синее небо, такое синее, что взгляд тонет в нем. Вдоль дороги – сугробы, пронизывающий насквозь ветер несет над сугробами мелкую снежную пыль. Шаг за шагом, шаг за шагом, поверь, вершина уже близка; внизу леса, и они все в снегу, а дышится так хорошо, что даже в груди становится больно.
Неожиданно Майя остановилась. Ее тело как-то обмякло. Аарне открыл глаза и увидел, что она плачет.
– Что с тобой? Я глупый, да?
Майя не отвечала, она лишь кусала губы, и он вдруг все понял.
– Ты хочешь отсюда уехать, да?
Девушка молча кивнула. У Аарне опустились руки, Аарне посмотрел вокруг и увидел вместо сверкающих гор окраину Тарту.
– Как ты догадался? – спросила Майя. Она больше не плакала.
– Я знаю. По себе знаю.
Они стояли очень долго. Где-то наверху громыхала жесть. Тогда они еще не понимали, что город – это очень хорошо, и что в жизни совсем не обязательно каждый раз делать обобщения. Мысли у них были общие. На горизонте сходились стертые до блеска рельсы, в них отражалось небо.
– Ты что-нибудь рисуешь? – спросил Аарне.
– Рисую.
– Что?
– Большой горшок.
– Молодец. Как получается?
– Да так, не особенно. Помаленьку.
– Мда…
– Что с тобой было перед этим?
Поколебавшись, Аарне неожиданно смущенно сказал:
– Майя, ты не могла бы дать мне кусок хлеба?
– Что?
– Нет, ничего! Я попробовал сыграть в сентиментального нищего. Это очень интересно…
Аарне переступал с ноги на ногу, но девушка все уже поняла.
– Тетя Ида, да?
– Что?
– Дурак. Пошли ко мне, у меня нет никого дома. Мама с папой ушли на день рождения.
– Не пойду.
– Пойдешь!
Аарне пошел, ругая сам себя. «Я как попрошайка», – думал он. Но был совсем не против куска хлеба с маслом. Да и как может быть иначе, если человек целый день ничего не ел, а за два предыдущих дня съел буханку хлеба и двести граммов масла, и в кармане у него три копейки.
У ворот Аарне сказал:
– Я не пойду…
– Почему?
– Не пойду. Твои могут вернуться.
Майя немного постояла.
– Ладно, подожди, я сейчас.
Через три минуты она вернулась, держа в руках огромный бутерброд с колбасой.
– Хватит?
– Конечно, хватит!
– Тогда ешь!
Аарне не спорил, ел. Майя смотрела на него с доброй материнской улыбкой, и ему было как-то не по себе.
– Ну что?
– Спасибо!
– Хочешь еще?
– Нет. – Аарне соврал. – Честное слово, не хочу…
– Поцелуй меня, – сказала Майя. – Нет, не так. Ты вымазался…
– Так?
Вдали показалась машина, поравнялась и проехала мимо.
– Ты должен идти.
– Я не хочу.
– Должен. Что скажет тетя Ида?
– Неважно.
– Важно. И мои могут вернуться каждую минуту.
– Ну, позволь…
– Нет. Иди. Спокойной ночи… – Майя убежала в комнату.
По дороге домой Аарне опять почувствовал страх. Равнодушно стояли голые деревья. Было очень тихо. Но Аарне охватил страх. Может быть, именно из-за этого. Он не смотрел вокруг и шел, шел очень быстро. За ним по пятам ступал страх. В прихожей страх опустил свою руку ему на плечо. Он вздрогнул и потянулся за ключом.
Ключа не было. Аарне наклонился и пошарил рукой по полу прихожей. Ключа не было. Он включил свет и заметил, что лампочка под потолком запылилась и покрыта мушиными следами.
Ключа не было. Было два часа. Аарне оставили за дверью. Впервые в жизни. Он не знал, что теперь делать.
Он вышел на лестницу. Ночь была холодной. Через минуту он нажал на кнопку звонка. Шаги приближались, приближались. Аарне решился и вышел во двор. Дверь открылась. Он стоял в пяти метрах от двери и видел белую фигуру тети Иды. Тишина.
– Ну? – спросила тетя.
Аарне не шевелился.
– Ты что, оглох?
Аарне сделал шаг к воротам, затем второй… «Уйду, – подумал он вдруг. – Конец». Он не оглядывался.
– Аарне!
Еще один шаг, еще один.
– Аарне, ты слышишь?
Еще шаг. Скрипит снег.
– Аарне-е!!
Эхом отозвалась сонная окраина. Он дошел до угла. Он больше не мог.
– Иди сюда! Немедленно!
В соседнем дворе жалобно тявкнула старая собака.
– Долго я буду ждать?
Аарне повернул. Мужество покинуло его, он пошел назад и остановился перед тетей Идой. Впервые он заметил, что тетя намного ниже его. Тете приходилось поднимать голову, чтобы посмотреть ему в лицо.
Губы старой женщины сжались в узкую бескровную полоску. В то же мгновение Аарне получил сильную пощечину.
Ударив его, она немного отступила:
– Не подымай рук!
Аарне усмехнулся. И получил за это вторую пощечину. Он вонзил ногти в ладони, чувствуя, как от обиды и гнева становятся мокрыми глаза.
– Сегодня ты останешься без ужина, – сказала тетя Ида и пошла спать.
Тревожный день
ВЕСНА УЛЫБНУЛАСЬ НЕНАДОЛГО. На следующий день пошел снег.
Аарне заметил это, когда стоял у доски. Он с отвращением вертел в руках кусок мела и не мог ни о чем думать. Бежали секунды. Снег скользил мимо окон.
– Ну? Что же дальше?
Доказательство теоремы было на половине, и, кажется, на этом должно было остановиться. Аарне пристально смотрел на дебри белых линий, смотрел и думал, что на сегодня все кончено. Оценки по стереометрии были следующие: 2–2-3-4–3. А теперь? Все идет насмарку. Он следил за своими мыслями, совсем как посторонний.
«Я не могу думать, в голове нет ни одной мысли. Мысли, почему вы не приходите? Я должен думать. Я не понимаю. Я устал. Я должен думать. Я опять получу двойку. Я должен собраться с мыслями и понять…»
За окном дрожали снежные пунктиры. Постепенно окна становились мокрыми.
– Вы учили?
– Учил, – кивнул Аарне.
– Пожалуйста.
Он постоял еще немного. Нет, делать нечего. Он положил мучнистый мелок и выпрямился.
– Так вы не знаете?
– Нет.
– Гм… Ну что ж… Садитесь.
В уравнение вписали еще один минус, и равновесие исчезло.
Урок продолжался.
Оценки были таковы: Рийна – пять, Криста – четыре, Анне – три, Эда и Аарне – по двойке. Как видите, представлены были все варианты. Но двух последних из этого ряда попросили после уроков зайти в учительскую. Этот неудачный день еще продолжался.
ВО ВРЕМЯ УРОКА КОРНЕЛЯ ААРНЕ ОЖИДАЛ допроса. Но ничего не случилось. Может быть, Корнелю еще не успели сказать? И какова его позиция? Не сдержать данного слова – тяжелое преступление. Аарне попытался найти себе оправдание, но оно показалось ему таким жалким. Нет! Под влиянием мгновенного импульса ему вдруг захотелось, чтобы все было хорошо. Он подумал, что нужно исправиться, взяться за работу, и т. д. Но это были глупые мысли, потому что Корнель ждал дел, а не слов. Теперь только дел. Если бы он простил еще на этот раз… Если бы он понял. Постой-постой. Понял? Что? Ничего. Что Аарне просто ленив? Чего здесь еще понимать? Нет, Корнель, видимо, не простит. Немного неожиданно для себя Аарне взглянул вдруг на все как бы со стороны. Корнель не имеет права простить. Ему нельзя. Он будет тряпкой, если простит. Но в то же время…
ОН УСТАЛ, он был голоден и с удовольствием бы заплакал. Он прижался лицом к холодному стеклу в учительской и посмотрел вниз, на грязный двор. В сером небе рассеивался черный дым. «Из мелочей вырастает большая беда». У него уже не было ясного представления обо всем случившемся. Мелочей было слишком много… «Мелочи? Какие они, эти мелочи? Быть может, все это важные вещи? Двойка – это мелочь или нет? Пощечина – это мелочь или нет?» Неизвестно. Все относительно.
…В коридоре послышались чьи-то шаги.
Эда.
– Ты уже здесь?
– Да.
– Математичка не пришла?
– Нет.
Эда встала у соседнего окна. Она действительно очень изменилась. Они долго молчали. Аарне хотелось сказать что-нибудь, хотя бы два слова, но он боялся, что Эда не ответит. Странно говорить, не получая ответа. Это похоже на диалог с пустотой. Изредка из классов доносились голоса. У вечерней смены шел второй урок. По двору прошел истопник, держа в руке какое-то ведро. Два малыша играли с полосатыми, красно-белыми санками. По улицам ехали груженые автомобили. Это было все.
– Куда она пропала?
Эда нетерпеливо отвернулась от окна.
– Ты измазалась известкой, – сказал Аарне.
– Где?
– Сзади. Давай, я помогу…
Черное платье девушки было испачкано где-то у левого плеча. Беда была невелика, и после нескольких сильных взмахов пятно исчезло.
– Эда…
– Что?
– Скажи честно, что с тобой случилось?
– Со мной?
– Да, с тобой?
