Текст книги "О возможности жизни в космосе"

Автор книги: Мати Унт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

– Ну что? – спросил Энн.

И сделал шаг вперед. А Эстер отвернулась и сказала совсем тихо:

– Его вещи нашли у реки.

– Где? Когда?

(Как будто эти факты еще имели какое-то значение? Но мы уж таковы, что даже в подобных случаях ведем себя как специалисты, которым необходимы точные данные, чтобы составить себе ясную картину о деле, а затем поставить диагноз и назначить лечение. Даже в смерти мы специалисты, мы все. Мы очень любим своих ближних, не так ли? Но Эстер рассказала Энну все, что она узнала по телефону, и Энн принялся тщательно анализировать положение).

– Он умел плавать?

– Умел?

– Я хотел сказать – умеет?

– Нет.

– Совсем?

– Не знаю. Я знаю, что он один никогда не купался. Только с ребятами.

– А с тобой?

– Нет.

14. Эстер

До меня наконец дошло, что я действительно не знаю, умеет он плавать или нет. Я как будто впервые узнала, что мы ни разу не ходили купаться вместе. «Я никогда не ходила с тобой купаться», – стучало в голове, я с трудом сдерживала слезы. Распахнула окно и увидела светлую и ясную Большую Медведицу, мерцавшую сквозь городское марево. Неужели в жизни все так просто? В кинофильмах перед этим обычно звучат грустные голоса скрипок, небо заволакивают тучи, женщины надевают траур, ветер гнет деревья. И все встают. Все встают. Начинает играть джаз. Женщины плачут. Мужчины помогают им надеть пальто. Пойдем на улицу, прочь отсюда, под небо, под небо, под небо…

– Эстер…

– Эстер, машина пришла.

– Эстер, машина на месте.

– Уже?

Я как будто очнулась. Где я была? Почему не слышала шума машины? Смотрю вниз. Под деревьями мелькает стоп-сигнал, я различаю лицо, оно смотрит вверх и словно ждет чего-то. Что тебе надо, лицо?

– Эстер Тарьюс?

– Да, да.

Я все еще видела это белое лицо и вокруг него орнамент из листвы. Меня охватило странное чувство, как будто мое тело на колесах и оно медленно отделяется от головы, отъезжает, а голова повисает над окном, как на веревке. Я схватилась за подоконник, чтобы мое туловище не уехало…

– Мы ждем, – сказало белое лицо.

Теперь я поняла.

– Можно, со мной поедет мой… и его друг?

Мне очень не хотелось ехать без него.

– Пожалуйста.

…Мы садимся в машину рядом с какими-то мужчинами. Я не вижу их лиц. Вспыхивают кончики сигарет, в воздухе разливается густой сладкий аромат. Загораются фары, они разрывают темноту улицы и бульвара. Машина с ревом трогается с места. Из темноты выскакивают деревья, дома, случайные прохожие. Все молчат. Энн кладет мне на плечо руку, гладит его, пожимает мне пальцы, будто хочет помочь. Напрасно. Мне хочется быть одной в этой ночи, думаю я, когда мы выезжаем в поля и телефонные провода серебряными нитями теряются впереди. Лежать одной на мягкой земле, уткнувшись лицом в белый клевер…

Все по-прежнему молчат. Милиционер за рулем включает радио, звучит танцевальная музыка. Он тут же выключает приемник. И здесь чуткие люди! Все готовы заботиться обо мне, оберегать меня, поддерживать меня.

Мы сворачиваем на проселочную дорогу. На краю обочины светятся кошачьи глаза, перед домами цветут черно-лиловые георгины. Все, все идет так, как должно идти. Не видно ни огонька. Сквозь лес, сквозь еловые стены, сквозь редкий туман. Снова поля. Впереди заросли ольхи. Машина рычит и подпрыгивает на ухабистой дороге. И останавливается раньше, чем я ожидала. Это возвращает меня в реальность…

Трава в росе, ноги сразу промокают. Милиционер включает карманный фонарик. В пучке света скользят комары. Энн дотрагивается до меня и говорит:

– Поднимай ноги повыше, как журавль. Тогда не промочишь их.

Он показывает, как надо идти.

Мне обидно, что он хочет меня хоть как-то развеселить, и я притворяюсь, что не слышу.

Коростель скрипит не переставая. Изредка попискивает еще какая-то птица. Затем деревья расступаются. Впереди река, окутанная туманом. Фонарик освещает прибрежные кусты. Энн берет меня под руку.

Неожиданно у самых моих ног – река. Черная вода бежит не останавливаясь. Я покачнулась, Энн теперь действительно должен поддержать меня. Я ищу глазами на этом ускользающем берегу какую-нибудь неподвижную точку и нахожу ее: лист кувшинки, дрожащий, но все-таки обещающий опору.

– Товарищ Тарьюс!

Я знаю, что мне покажут. Да, да, все. Да, его. Здесь все, кроме плавок, все лежит в этой росистой траве. Раскрытый Плеханов, бутерброды – моя, теперь ненужная, работа. Точно. Все. Да, да. Подписать? Пожалуйста. Крепитесь, говорит мне кто-то.

Энн показывает на реку.

– Смотри, здесь у берега, по крайней мере, два с половиной метра.

Может быть, двести пятьдесят, может быть, две тысячи пятьсот. Я не хочу ничего видеть. Милиционеры собирают вещи. Один из них берет на плечо велосипед. Оглядываюсь. Как тихо здесь под лесом. Где-то плещет рыба. Милиционер еще раз подходит к воде и направляет вниз луч света. Я отхожу в сторону. Они тихо совещаются. Предполагают, что команду можно будет вызвать лишь завтра утром. Чего вы крутите, какая еще команда…

Кто-то говорит мне, что найденные вещи еще ничего не значат, это еще не доказательство того, что он утонул. Бывали случаи, когда человек сам объявлялся через несколько дней. – Кроме того, следует прочесать близлежащий кустарник, – добавляет он. Меня охватывает ужас. Уйти бы отсюда…

Вот и все.

Снова мокрые кусты. Машина. Едем назад. В окно дует ветер, свистит в ушах.

Мы останавливаемся, вокруг непривычно тихо и тепло.

Тихо, тепло, но все-таки нереально.

Окно раскрыто, в комнате свет. Милиционер (или кто он?) пожимает мне руку, как будто поздравляет, как будто вручает свидетельство об окончании – какое слово! – Мы известим вас, – говорит он на прощанье. Машина умчалась, на улице остался запах бензина.

Мы с Энном поднимаемся по лестнице, входим в комнату.

Мне совсем не хочется спать.

– Отдохни немного, – говорит Энн.

– Отдыхай сам, я не хочу.

– Я тоже не хочу.

15. Энн

– Ты, наверно, не думал, что тебе придется заниматься такими делами, когда ты заигрывал со мною в поезде? – спросила Эстер, лежа в кресле. Мой взгляд скользнул по ее оголенным коленям. Она заметила это. В комнате установилась странная атмосфера, совершенно недопустимая атмосфера.

– Не думал же, правда? – повторила Эстер.

– А что? – спросил я.

– Ничего. В шкафу, кажется, есть коньяк. Налей мне.

Как послушный ребенок, я подошел к шкафу, достал две рюмки и початую бутылку. Мне вспомнился Осборн: кто не видел умирающего, тот страдает злокачественной невинностью. Я наполнил рюмки. Выпили. Коньяк казался разбавленным и напоминал горькую воду. Но я снова наполнил рюмки, чтобы довести обряд до конца.

Над городом медленно прокатился угрожающий рокот.

Гроза.

Оттого днем и было так душно.

– Он никогда не стал бы там купаться, – сказала Эстер. – Я знаю.

– Но все вещи лежат на берегу, как будто…

– Не говори, я знаю.

Поднялся ветер. Заколыхались занавески. Я налил еще. Эта ситуация мне не нравилась, хотя несколько лет назад я и играл в университетском драмкружке. Кто знает, где проходит предел человеческих возможностей? Спортивные рекорды все улучшаются. Может, и здесь научатся переносить все больше? Ведь и в этих вещах должен быть прогресс. Стальное сердце уже изобрели…

Никакой мистики, никаких сантиментов.

Снова громыхнуло. Эстер допила свой коньяк. Ее лицо было теперь совсем неподвижно.

– Я слыхала, что в грозу утопленники синеют, – сказала она.

Кажется, в уголках ее рта промелькнула усмешка? Не знаю. Она зарылась лицом в подушку. Шли минуты. Я подошел к ней, поднял на руки это живое красивое тело, отнес на диван, одернул платье. Она почему-то не открыла глаз, это было странно, и я почувствовал недоверие к самому себе. Я тоже допил свой коньяк, поставил бутылку обратно в шкаф и сполоснул рюмки. Обычно я рюмок не мою. В раковину текла тоненькая волнистая струйка, над моей головой жужжала осенняя муха.

Я потушил свет и сел в кресло. Гроза стихла, но в листве шелестел слабый ветерок. Наш дом был в темноте. Она дышала тихо и равномерно. Мне следовало бы подойти к ней, мне следовало бы поцеловать ее, мне следовало бы вместе с ней зачать новую жизнь вместо того, который покинул нас, но необъяснимое сознание, что за всем этим кроется что-то неэтичное, что-то некрасивое, даже бестактное, остановило меня. Кто придумал правила, которые обязывают нас перед лицом смерти забиться в свою нору, отмежеваться от всех? Не лучше ли смеяться? Не лучше ли сопротивляться, пока достанет сил и даже больше? Вот именно, больше. До изнеможения. Но вот я продолжаю сидеть в кресле, астрофизик по специальности, по крайней мере, в будущем; на диване спит девушка; только что утонул парень, которого она любила. Мы оба оказались побежденными, кровь в наших жилах течет медленно. Как все это выглядит со стороны? В детстве я тыкал пальцем в карту и мечтал оказаться в таких местах, где мне никогда не бывать. На берегах Мраморного моря. В Патагонии. Где нет поэзии. Где нет coitus interruptus, где нет теории вероятности. На Фарерских островах. И вот теперь я ощущаю то же самое. Твой дом окутан темнотой, ты выходишь в темноту и река уносит тебя.

Я вскочил, отдернул занавеску и вдохнул свежий воздух. Грозовая туча все еще стояла над городом, и на улицах царила зловещая тишина.

Затем над домами вырос лиловый куст молнии. Удар грома раздался через шесть секунд. Вдали послышался шум, он все приближался и наконец на землю обрушился дождь. С карниза ударили в лицо мелкие брызги.

Не знаю, почему, я подошел к Эстер, как будто во мне сработал какой-то защитный рефлекс.

Я сел на диван.

Девушка спала. Это было самое правильное, что она могла делать. Я погладил ее волосы, посмотрел на лицо, белевшее в полумраке комнаты. И вдруг я увидел ее в ярком свете. Откуда солнце? На улице лил дождь, шумел по крыше. Ее рот, слегка приоткрытый во сне…

Трепет ресниц выдавал тайный, недоступный мне мир.

Улыбайся, улыбайся. Но как сберечь эту маленькую улыбку, которую не заметят лучшие телескопы Марса, которая так мимолетна. Любой ветерок может ее унести, и никто не вернет ее. Как сохранить твою улыбку, прекрасную, как цветок, как котенок, как музыка, как небо, прекрасную как то, что мы бережем только для себя? Смотри, уже вечереет. Ты выходишь из моря и по твоей гладкой смуглой коже скатываются соленые слезы. Смотри, уже давно наступила ночь, тучи движутся слева направо, отправляется в плаванье корабль. Ты сидишь на борту моего светло-желтого корабля, опустив в теплую воду ноги. Только ты имеешь на это право, ты, искупившая все за долгий путь по многим горам. Спи. Перед первой мировой войной моя бабушка видела, как из-за леса в небо поднялся столб огня. Он горит все время, тот огонь, но мы его не замечаем. Видишь ли, дорогая, я спрашиваю, откуда берутся дети? И отвечаю: твоя улыбка делится и размножается. Так они рождаются.

В Освенциме погибло четыре миллиона. Теперь в реке утонул один. Связано ли это? Или это эклектика? На улице светает. Дождь слабеет. Ветер сбивает с деревьев крупные капли. Серое утро. Осторожно, чтобы не разбудить Эстер, я ложусь рядом с нею. И тут все теряет свой смысл, путается. Я вспоминаю вечер, пятно света на черной воде, я вдыхаю запах духов Эстер, чувствую ее теплую спину, из окна тянет утренней прохладой. Я засыпаю.

16. Эстер

Я бегу босиком к берегу приближается шторм поднимается вверх птичья стая летит на море клетки пустеют мои руки опускаются

Я проснулась.

Он спал спиной ко мне, и я не сразу решилась подумать, кто это. Затем я припомнила все. Я тихо поднялась, подошла к окну, посмотрела на умытый мир. Вспомнила, как однажды:

Велло сказал:

– Мысли и чувства – это мерцание. Надо невероятно держать себя в руках, тогда они забудутся.

– А потом? – спросила я.

Тогда мы были в ссоре, и как раз перед этим я спросила, почему он живет со мной и неужели он действительно не понимает, что такая женщина, как я, ему не подходит.

– А потом? – спросила я снова.

– Потом я стану хорошим специалистом.

– А потом?

– Что «а потом»? Так всегда было. Подумай о великих ученых, подумай…

– А потом?

Он рассердился.

– Черт побери, тогда я буду полезен.

– А счастлив?

– Разве мне нельзя быть несчастным?

– Дурак!

– К черту это счастье. Обойдемся и без него.

Этот разговор происходил вечером, здесь, у окна. Я оглянулась и вздрогнула, увидев на столе цветы. Их принес Велло, когда вернулся с прогулки. Единственный случай… Бледно-желтые цветы. Энн тихо похрапывал. Теперь уже совсем рассвело. Я подумала, что мне делать с вещами Велло. Отдать его матери? Наверное, нет. Велло никогда не ходил купаться один. Он боялся. А там у берега два с половиной метра. Может, поскользнулся и упал…

Но, может, он еще жив, и войдет в дверь. А я уже всякое передумала… Это будет тяжело исправить.

На столе лежала фотография Велло еще с первого курса: борода и усы, он изображал Стеньку Разина на ночном карнавале целинников.

А собственно говоря, что между нами было?

Подошла к зеркалу. Мое платье было помято, пуговицы расстегнуты, волосы в беспорядке, пригладила их обеими руками.

Может, когда-нибудь ему воздвигли бы памятник.

Я поступлю в университет, а дальше что? Получится из меня прокурор или адвокат? Когда-то я хотела вершить правосудие. Это было давно. Я вершила бы правосудие. Так, как требовала бы справедливость. Кого бы я обвинила теперь? Смерть? Велло? Или саму себя?

– Разве это так уж важно, – закончил он в тот раз наш спор. – Конец у всех один! – И хлопнул дверью.

Я тихо закрыла окно и пошла на кухню.

Включила плитку, хотя и не собиралась ничего готовить.

В комнате зазвонил телефон.

Я выключила плитку и вернулась в комнату.

Энн уже стоял у телефона.

– Когда? – спросил он.

Затем долго слушал.

– Хорошо. Спасибо. До свидания.

Он положил трубку.

– Нашли. Час назад.

17. Энн

Мужчины гораздо слабее, чем женщины. Мне пришлось выкурить сигарету, прежде чем я вошел туда. Прямо напротив лежала, кажется, девушка, ее длинные черные волосы свешивались со стола. А рядом Велло. Я приподнял простыню, зная, что мне надолго запомнится то, что я увижу в этом помещении с блестящим от сырости цементным полом, и что я долго еще буду видеть это искаженное лицо. Я воспитан в сознании того, что жизнь – это большая ценность, что ценность жизни все возрастает, что мы начинаем все сильнее любить друг друга. Эти изнеженные единственные дети в семье…

18. Автор

Я не хочу описывать, как шли приготовления к похоронам. Конечно, даже при одевании мертвого у людей могут возникать довольно любопытные мысли и отношения, но это не моя специальность. Скажу только, что все было сделано, как полагается.

Похороны состоялись через два дня. Присутствовала и мать Велло, мне казалось, что она держит себя в руках с завидной силой. Но, возможно, ей сделали успокоительную инъекцию. Строгая, гордая, прямая, стояла она у могилы в толпе любопытных, ожидавших открытия гроба и весьма разочаровавшихся, когда выяснилось, что из-за состояния покойного этого не будет. Взяла слово и мать. – Мой юный товарищ, – начала она. – Мой юный друг. – Она говорила долго. Могила находилась в конце кладбища, рядом проходила железная дорога и шум большого товарного состава дважды заглушал ее голос. – Я верю то, за что мы когда-то боролись… друзья моего сына доведут до конца, они поднимут флаг еще выше… Мой сын передает вам свою эстафету! – И она протянула руку в ту сторону, где стояли Эстер, Энн и другие молодые люди. Они не посмели отвести взгляды. Черные горящие глаза сверлили их, и они освободились от их гнета, лишь когда мать Велло кончила и опустила в могилу белые цветы и томик стихов Эдуарда Багрицкого. Все зашевелились: захотели увидеть, что произошло.

Любопытные стали напирать сзади, и передним пришлось их с силой удерживать. Казалось, всем захотелось как можно быстрее попасть в могилу. Затем могилу засыпали, и народ стал неторопливо расходиться. Эстер подошла к матери Велло, которая стояла между могил, опираясь на руку какой-то родственницы. – Здравствуйте, – сказала маленькая женщина в черном. Эстер крепко пожала ее влажную холодную ладонь. Энн тоже подошел поближе. Заметив его, мать Велло дружелюбно улыбнулась и спросила: – Вы все-таки успели, вы получили телеграмму? – Энн кивнул и пожал ее руку. Мать сказала: – Он был очень честным. Будьте такими же, как он! – Она не плакала. Эстер не выдержала и отошла в сторону. Энн посмотрел на нее и увидел глаза, молящие о помощи. Это была, конечно, не мольба, а просто слезы. Подходили люди, выражали соболезнование. Некоторым просто хотелось поговорить, другие хотели узнать правду. Затем стало тише. Кладбище опустело.

19. Эстер

Может, я думала:

Каравеллы давно отправились в путь, мы целовались. Сколько времени прошло? Теперь мы стоим на опустевшей площади, мои руки обнимают тебя, твои руки обвивают мою шею, ветер кружит пыль и клочки бумаги по бетону у наших ног. Все сухо.

Кто-то прикоснулся к моей руке.

– Побудь здесь, – сказал Энн. – Я отвезу ее.

Он посадил мать Велло в машину, и они уехали. Я села на скамейку у ворот. На воротах золотыми буквами было написано: «Возвращайтесь, чада Господни!» Странно, сколько лет уже кладбище принадлежит комбинату бытового обслуживания «Прогресс», а такая антиатеистическая пропаганда все еще не замазана известкой.

Вернулся Энн.

– Тебе очень грустно? – спросил он.

На любого другого я бы рассердилась, а на него не смогла.

– Знаешь, очень странное чувство, – ответила я честно. – Наверно, я все-таки не любила его.

– Ты сожалеешь только о тех, кого любила?

Это прозвучало как шутка.

– Не болтай глупостей.

– Извини.

– Мертвых не любят, – сказал он тоном умудренного жизнью человека.

– Давай прекратим.

Мимо проезжало такси. Энн побежал ему навстречу и поднял руку.

– Иди! – позвал он.

Ничего не понимая, я подошла.

– Садись!

Я подчинилась его приказанию, как слепая.

– Эльва, – сказал Энн шоферу.

Машина тронулась с места.

– Ты сошел с ума.

– Нет.

Мы проезжали город.

Энн рылся в своем кошельке.

– Послушай, у тебя не найдется тридцати копеек?

– А что?

– У меня не хватает.

– Найдется, – успокоила я его.

По радио тарабанили на рояле.

В Эльве мы играли в бадминтон. Это было красиво.

Мы играли у самой воды.

В сумерки пошли на станцию. Я не ощущала ничего, кроме усталости. У Энна было ночное дежурство в обсерватории. Он сказал, что должен сфотографировать свои двойные звезды. Только теперь я вспомнила об экзамене. Надо решать, надо решать.

Как всегда, вечером поднялся ветер. На перрон падали первые желтые листья. Мы вошли в вагон, сели у окна. Когда дежурный по станции подал сигнал, закрылись двери, светло-зеленый вагон вздрогнул и поехал, я вдруг почувствовала страх перед близким одиночеством. До обсерватории ехать всего четверть часа, и я поняла, что тогда кончится мое забытье, и мне придется снова думать об этом, думать обо всем, о чем я пыталась целый день не думать. Главное, выдержать. Энн загорел, ворот его рубашки был распахнут. Все, что случилось со мной, его не касалось. И было хорошо, что он не додумался меня утешать. В этом отношении с эгоистами легче. С ними чувствуешь себя независимой.

Мы ехали вместе последние минуты и я думала: не хочу сказать тебе ни слова. А хочу, чтобы ты держал меня за руку. Все так чисто: твое загорелое лицо, никелированные детали вагона и летний ночной пейзаж. Чистоты, тишины…

Так вот и прошел этот день.

Но готовиться к экзамену я не стала.

20. Энн

Я родился в деревне. Мне кажется, что людей формирует пейзаж – одного лес, другого поле, третьего море. Я верю в это, наверно, потому, что в городе вещи устают от своего существования, начинают бушевать и метаться. С деревьями этого не случается. Они остаются. И, глядя на них, я начинаю иногда сомневаться в людях, которые улыбаются мне, которые говорят, что рады меня видеть. Я устал притворяться, слышите? Я устал от этого. Пять лет назад мне как-то захотелось, чтобы кто-нибудь разрезал ножницами это синее летнее небо. Теперь я уже не думаю так. К чему эксцессы? Но я устал притворяться…

Автобус останавливается у вокзала. Ясное утро. У стоянки такси очередь. Приходят и уходят люди с чемоданами.

Вместе с другими спускаюсь по лестнице, прохожу по туннелю, снова поднимаюсь по лестнице. Девушка провожает парня. Они глядят друг на друга, как будто подтверждая, что счастье возможно только сейчас, в тот момент, когда стучит мое сердце, именно в этот удар, а не в следующий.

Я еду измерять фотопластинки. И, может быть, однажды вечером пойду к Эстер. Так как я не знаю ни одного другого места, куда бы я мог пойти…

21. Эстер

Гаснут титры «Спокойной ночи» – экран вздрагивает, меняет цвет. Голубая пустота дрожит, уже за полночь, но я не выключаю телевизора. Еще девчонкой я вот так же сидела у телевизора и думала: замерли на посту антенны на крыше. И кто знает, может, какой-нибудь зов далекого мира пройдет сквозь все облака, сквозь грозу и ветер, сквозь тьму и дождь, один-единственный сигнал залетит в этот город, на эту улицу, в этот дом, может, вспыхнет он на минуту или на полминуты, на две секунды, на одно мгновение на этом пустом ожидающем экране, может, это будет что-то другое, что-то новое, незнакомое, что поможет нам. И я боялась выключать телевизор, ведь если и я лягу спать, то кто поймает этот сигнал, который посылают лишь один раз в несколько столетий, в несколько миллионов лет?

Вот и сейчас магический квадрат удерживает меня на месте. Уже без четверти час, а я боюсь шевельнуться.

Потом раздается звонок. Я встаю и иду в коридор, а в пустой комнате продолжает тихо и одиноко гудеть телевизор.

Линнамяэ – Пярну – Пээду – Тарту

Лето 1966

Переработано в 1970.

notes

1

Перевод Н.А. Пушешникова.