Текст книги "О возможности жизни в космосе"

Автор книги: Мати Унт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

МЫ ВЕРНУЛИСЬ В ПОЛОВИНЕ ОДИННАДЦАТОГО. Энно сидел, опершись подбородком на руки и курил. На столе стояла новая бутылка вина. Мой друг кивнул мне. Мы сели. За окном было совсем темно. Моря почти не было видно, только светилась эта самая лунная дорожка.

Сидели и молчали, сидели и молчали. Мне было очень стыдно.

Вдруг лицо Энно изобразило панику.

– Ах ты, черт возьми… тьфу, извините.

– Что случилось?

– Петька заметил меня, сейчас явится.

– А кто это?

– Мрачный Петька. Критик.

И действительно, к нашему столику подошел мужчина с взлохмаченными волосами.

– Хей-хей! – воскликнул он темпераментно. – Можно?

Энно кивнул, и мрачный Петька сел. Он внимательно оглядел всех по очереди. Энно хотел нас познакомить, но критик улыбнулся.

– Нет, нет, не знакомьте, не стоит, не стоит… Будем жить инкогнито, лучше инкогнито… Можно стаканчик вина?

Он выпил и вдруг закричал:

– Ну, художники и поэты кафе! Какого черта вы здесь сидите! В поля, говорю я вам. Скорее в поля. Хей, ребята! Вырывайте с корнем лошадиные хвосты, давайте собирать конский волос, он здорово ценится!

– Иди сам, – сказал Энно. Кажется, он был хорошо знаком с мрачным Петькой.

– Я? – критик поднял голову. – Я сам был, да, был… – Он достал из кармана бумажник и кинул на стол фотографию. – Прошу, вот вещественное доказательство.

Фотография изображала мрачного Петьку. Он сидел на лугу, на нем были только трусы. Рядом стояли грабли. Фотография была такой потрепанной, что стало ясно: Петька показывал ее, наверно, всем подряд уже несколько лет.

– В поля! – прорычал он. Затем опустил голову на руки, как будто задремал. Оркестр умолк. Петька бессвязано бормотал:

– Я граф.

В это время над морем опять пролетели самолеты. Задрожало оконное стекло.

– Мне делается страшно от этих самолетов, – сказала Рэзи. – У меня такое чувство, как будто идет война.

– Война? – мрачный Петька поднял голову. – Мадам, наверно, не знает, что такое война… Я знаю, мои молодые поэты… Я могу описать вам символ войны, так сказать, в манере Отто Дикса… Около усадьбы моего отца в сорок четвертом нашли труп солдата. У него был разорван живот и выпали кишки. И знаете, какая кошмарная деталь: он полз по земле и кишки волочились за ним, как лента, примерно на десять метров. Вот это война, формалисты. Да, чокнемся!

Мне было противно. Рэзи смотрела на мрачного Петьку не отрываясь и вдруг спросила напряженным голосом:

– Слушайте, можно и мне рассказать историю?

– Please, ибо…

– Это даже не история, – начала Рэзи, прервав Петьку… но у нас в школе такой обычай: к Новому году все дарят друг другу подарки – по жребию. У нас в классе была одна… бедная девочка. Отец у нее умер, а у матери было еще несколько детей. Она очень плохо одевалась и всегда держалась в стороне… На Новый год она осталась без подарка. Это заметил учитель и поднял вопрос на вечере. Спросил, кто должен был сделать подарок. Встал один парень… Такой высокий, спортсмен и… сказал, что, кажется, он. И если девочке очень хочется, то он может сделать подарок. И сделал. На следующий день принес в школу, но… представляете, эта девочка не приняла подарка, хотя учитель и сказал, что надо взять, раз виновник раскаивается в своем поступке. Но девочка не взяла. Подарок несколько дней валялся в школе, пока уборщица не выбросила его… Ну вот и вся моя история… Разве это не ужасно?

– Объективно… – начал мрачный Петька.

– Я спрашиваю потому, что я… родилась в тысяча девятьсот сорок шестом году. И… не видела этих кишок, как вы… Мне страшно это.

Мрачный Петька в упор посмотрел на Рэзи. Затем высморкался, приподнял бровь, мгновение помолчал, поднялся и поцеловал Рэзи руку. Не взглянув на нас, он исчез среди танцующих фокстрот.

Deine Heimat ist das Meer,

deine Freunde sind die Sterne…

– Пожалуйста, счет, – сказал, подходя к нам, официант. – Сегодня мы закрываем в одиннадцать.

Мы заплатили. Я дал пятерку и Энно пятерку. Затем встали и вышли.

ПОДНЯЛСЯ ВЕТЕР, море шумело громче. По лунной дорожке бежали большие черные волны.

Мы шли по пустынному берегу. Меня охватило чертовски странное чувство.

Мы подошли к загадочному монстру, стоявшему на песке. Это был горизонтально уравновешенный рычаг. Днем он служил для развлечения отдыхающих. Один мог ухватиться за один конец, а другой за второй. Затем надо было по очереди подпрыгивать. И так качаться до бесконечности. Вверх и вниз, вверх и вниз… Хорошие развлечения придуманы людьми.

Ресторан закрывался. Пьяные горланили:

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море…

Потом все затихло. Рэзи толкнула перекладину, она заскрипела. Я почему-то вздрогнул. Рэзи медленно спросила:

– Ребята, я хочу задать вам необычный вопрос: скажите, зачем вы живете? Ну… что бы вы хотели совершить?

Я посмотрел на нее. Она стояла лицом к морю и улыбалась. Энно поправил очки. В них отразился лунный свет. Мой друг стал очень серьезным.

– Будем говорить честно? – спросил он.

– Конечно. Ну, скажи ты, – обратилась она к Энно.

Мой друг почему-то забрался на перекладину, оперся подбородком на руки и, глядя вниз, заговорил:

– Я хотел бы стать художником, это так… Я писал бы, но этого я, кажется, не умею. Итак, я верю, что искусство делает людей лучше. Это хорошо. Отсюда еще более прекрасное следствие: чего же мне еще хотеть, как не того, чтобы люди становились лучше. Вот и все. Вот какой я хороший, – закончил Энно и спрыгнул с перекладины.

– А ты, Лаури?

– Я? Я всегда хотел… стать физиком. Отец был шофером, и я сейчас шофер. Работа есть работа, но у меня… не тот характер… С отцом я поссорился… И, наверно, следующей осенью все-таки поступлю в университет… Энно уже все сказал, лучше я не умею, – промямлил я. – Может быть, я хотел бы, чтобы люди стали умнее… А ты сама, Рэзи?

Девушка загадочно посмотрела на меня и прошептала:

– Тсс… Вот что… ты хотел, чтобы человек стал лучше, а ты… чтобы человек стал умнее… Ну, так я и есть этот человек, делайте меня умнее и лучше!

Вначале я решил, что она смеется над нами. Но потом я понял, что она говорила всерьез. Она больше ничего не сказала, только улыбнулась. И мы оба вдруг как будто что-то поняли.

– Ах ты дьявол, – сказал неожиданно Энно. – Позволь, я поцелую тебя. – Рэзи позволила ему, позволила и мне. Мы побратались и пошли вдоль берега. В ресторане гасли огни. Небо медленно затягивалось тучами. Настроение делалось все лучше. Мы протанцевали все пионерские, комсомольские и туристские танцы, от «Бимбо» до «Рогожины» и от «Ритц-рятц-рунди-пумм» до «Еньки».

Я и сам не знаю, что это была за ночь.

Энно разъезжал вокруг на какой-то забавной штуке, которая состояла из жерди и веревки. Он проделывал и другие фокусы: демонстрировал, как знаменитый фотореалист Анте Меллер гоняется за бабочками и как известный эстонский драматург Пээт Ламп произносит речь. Смеялись до упаду. Вдруг мы замолчали. Наверно, мы высмеялись и выговорились до конца. Море шумело еще громче. В темноте белели гребни волн. Я посмотрел на часы. Два часа ночи. Рэзи сказала, что ей пора домой.

МЫ ПРОВОЖАЛИ ЕЕ. Ночь становилась темнее и теплее. Шумела невидимая листва.

Я СТАРАЛСЯ И СТАРАЮСЬ ПОНЯТЬ, кто такая Рэзи. Я чувствую, что этот вопрос не нуждается и не поддается обсуждению. Просто, она была, была, как наверно… да ну, я не умею говорить красиво.

У ворот мы остановились.

– Завтра… во сколько? – спросил я.

– К вечеру, – ответила Рэзи. – Скажем, в четыре.

– Раньше…

– Ну, в три. Там же, где вчера.

– Хорошо.

Она протянула нам руку и скрылась в кустах, окружавших дом.

МЫ С ЭННО ШЛИ СКВОЗЬ НОЧЬ.

– Да, – вдруг сказал он многозначительно.

– Что?

– Эта девушка.

Я не понял.

– Я никогда не встречал такую. Мировой класс.

Он мог бы и не говорить этого.

– Хоть влюбись, – добавил он.

– Я, кажется, уже.

– Влюбился?

– Кажется.

– Не стоит, – сказал Энно.

– Ты что, сам хочешь?

– Дурак. Ты Малле еще помнишь?

– Нет, – улыбнулся я легкомысленно.

Энно стал насвистывать увертюру к «Севильскому цирюльнику». Он всегда насвистывал ее, если ему что-то не нравилось. Но он не сказал больше ни слова. А я завяз в высшей степени. Чувствовал, что начинаю влюбляться, хочу влюбиться – и не смею. И в то же время знаю, что Рэзи – самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречал.

Ничего! Завтра я пойду на свидание с Рэзи, иначе я не могу, не могу, и все.

Так я спорил сам с собой в ночном полумраке, пока мы шли к Энно. Упали первые капли дождя.

Черт возьми, я кажется, слишком много пишу, как эти модные книжные мальчики, которые и сами не знают, чего хотят. Это шутовство. Некоторые вещи должны быть ясны. Жизнь есть жизнь. Ненависть есть ненависть…

Ну, теперь я так же умен, как и прежде. Философия тебе не к лицу, Лаури… Выйдет какая-нибудь ерунда, и все.

Но что ты сделаешь? – спрашивал я себя. Говорю красивые слова, потому что ночь так хороша и возвышает твою душу. Ты благородный парень, но какая от тебя польза?

На речи Пихлака я только кивал, иногда улыбался, ведь кто знает… Да, кто знает. Твои мысли ничего не значат, они остаются для твоего домашнего потребления. И, может быть, Ааво умер вместо тебя?

…Рэзи может помочь мне. Завтра я спрошу у нее, что делать? Думаю, она знает. Кому знать, как не ей?

СНА НЕ БЫЛО. Мы болтали о том, о сем. Энно несколько раз вставал и бродил по комнате. За окном шумел дождь.

– Все-таки жизнь прекрасна, – многозначительно промолвил он в темноте.

– Давай спать, – добавил он, ложась в постель. – Уже три часа. Я прочел бы тебе мораль, да неохота.

– Мне не заснуть.

– Терзаешься?

– И да, и нет. Спокойной ночи.

Кажется, я тут же заснул.

6

ПРОСНИСЬ, НЕСЧАСТНЫЙ, – сказал Энно, глядя мне в лицо. Он уже был одет.

– Который час?

– Больше пол-одиннадцатого.

Я потянулся и посмотрел в окно. Дождь лил по-прежнему. Небо было затянуто тучами. Я встал, оделся, затем нехотя умылся, и мы сели завтракать. На столе были помидоры и творог. Я лениво напрягал память, пытаясь что-то припомнить. Что-то такое, что я должен был сегодня помнить, но…

У Энно настроение тоже было не лучше. Во время завтрака он уставился в окно и очнулся лишь тогда, когда моя вилка застучала громче.

– Что я должен был сделать? – спросил я у Энно.

– Найти Малле.

– Ах да, ты считаешь, что я должен?

– Конечно, если ты… ну да, так будь хотя бы честным малым.

– Почему?

– Сказать тебе это, что ли?

– Нет, – махнул я рукой. – Ладно. Я пойду. Только я не понимаю, черт возьми, почему я должен это делать?

– Я тоже не знаю, – ответил он. – Вероятно, у людей так принято.

– А если я не пойду?

– Твое дело.

Я, конечно, пошел. Сначала мы вымыли посуду, затем я надел плащ.

ЛИЛО. Люди шли с зонтиками, с деревьев капало. Воздух был теплым и сырым. Я знал, где живет Малле. Позвонил.

ДВЕРЬ ОТКРЫЛА МАЛЛЕ. Я глупо уставился на нее. Она посмотрела на меня и предложила войти. Тетка ушла на базар.

– Где же ты пропадал? – спросила она.

– Я проспал.

– Проспал?

– Да, проспал.

Она едва заметно улыбнулась. Я был в замешательстве.

– Прости.

Она подошла и положила руки мне на плечи. Мне следовало бы поцеловать ее. Но я почему-то не мог этого сделать. Она показалась какой-то чужой. Я все-таки поцеловал ее. Губы у нее были холодными.

– Ты нездорова?

– Нет, – сказала она вдруг весело. – А где ты был вчера?

– У Энно.

– А отчего ты ко мне не зашел?

– Я не знал, что ты здесь.

– А зачем же ты приехал?

Что я должен был ответить? Мне не хотелось врать, а сказать правду было почти невозможно. Чтобы избежать этого разговора, я поцеловал ее.

– Я дурак, – прошептал я наконец. – Прости.

Она погладила меня по лицу, хотя ничего не поняла. Мне стало легче.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Пойдем куда-нибудь, перекусим, – предложил я, хотя сам только что встал из-за стола.

– Я ела. Да раздевайся же.

Я снял плащ.

Мы сели на диван. Я заметил, что она как-то странно смотрит на меня.

– Ты… – начал я, не зная, что спросить.

– Что?

– Нет, ничего.

Она принужденно улыбнулась и сжала руки. Затем придвинулась ко мне и спросила:

– Ты… любишь меня?

Я кивнул. Мы сидели вплотную. За окном шел дождь.

– Мерзкая погода.

Я снова кивнул.

Малле вдруг глотнула, и я посторонился, казалось, она готовилась к чему-то решительному.

– Лаури, мне нужно тебе что-то сказать.

– Да?

Я почувствовал, как колотится мое сердце.

– Ты не рассердишься?

– Ну говори же…

Она посмотрела на свои руки и сказала очень просто, но так, что я понял, чего ей стоила эта простота:

– Лаури, у меня будет ребенок.

Я УБЕЖДЕН, что у любого мужчины бывает в жизни минута, когда женщина говорит ему такие слова. Но я никак не представлял, что когда-нибудь услышу такое сам. К этому я не был подготовлен. В первую минуту даже голова закружилась.

Малле спрятала лицо у меня на груди. Она дышала еле слышно. Так мы и сидели. Шел дождь. Мой взгляд бессмысленно скользил по комнате. Дверь. Книжная полка. Ваза с ромашками. Круглый стол. Скатерть. Градусник. Стул. Половик. Календарь. Карандаши. «Три мушкетера». Блузка. Герань. Лампочка. Муха… Нет. Я сжал кулаки и собрался с мыслями.

– Это правда? – задал я первый пришедший мне в голову вопрос.

Она кивнула.

Я был на грани отчаянья. Представляете, что все это значило!

– Почему ты так думаешь? – спросил я.

– Знаю, – прошептала она. – Тебе… ты не доволен?

Я ответил не сразу. Я просто не мог. Дайте же мне прийти в себя. Но почувствовав, что она сейчас расплачется, я решился:

– Я доволен, Малле, – сказал я тихо. – Дай мне привыкнуть к этой мысли.

Я чувствовал себя как-то по-новому. Просто по-новому, без всякой радости или грусти. Я посмотрел на нее. После этих слов она еще не повернула головы ко мне. Я бессмысленно гладил ее руку. По стеклам сбегали дождевые струйки.

– Малле, – повторил я шепотом, затем громче: – посмотри на меня, пожалуйста… ну, посмотри… – Она не подняла головы. Я повернул ее лицо к себе.

– А что-нибудь можно сделать? – спросил я, ничего не подразумевая под этим. Я не помню, что я хотел этим сказать, наверно, хотел спросить, чем я могу помочь.

Малле поняла меня неверно.

– Нет, – сказала она сухо. – Нет. И не надейся. У меня уже… один раз было это. Второй раз нельзя. Да я и не хочу. Слышишь, не хочу! Ты слышишь? – Она кричала.

Я оцепенел.

Второй?

– Да, да! Самое время показать свою ревность!

И тут я окончательно решился.

– Когда?

– О, это не скоро… месяцев через пять.

ЭТО БЫЛО СТРАННО… Когда я шел к Энно, чтобы привести в порядок свои личные дела, я снова почувствовал тоску.

Так… кончилась твоя молодость… Теперь ты получил по заслугам… Я несколько раз прикрикнул на себя. Помогло, но не совсем.

На самом деле я, кажется, еще не верил, что это все-таки правда. Мне казалось, что все это мне приснилось и утром все утрясется.

– ТАК, – сказал я. – Энно, будь другом, сходи вместо меня к трем часам к ресторану. Соври что-нибудь или скажи Рэзи правду… Вообще, это меня больше не касается. После обеда я уезжаю.

Энно с любопытством посмотрел на меня.

– Ты что, рехнулся?

– Нет, я виделся с Малле и она сказала… Ну, пойми, – закончил я резко, – это чертовски запутанная история. Понимаешь?

– Нет.

– Пойми, Малле… ну, она… в общем… мы…

– Она беременна? – спросил Энно. В серьезные минуты он всегда говорил так ужасно прямо, что волосы могли встать дыбом.

Я кивнул.

Энно закрыл глаза и опустился на диван. Я не знал, о чем он думает. Но теперь, это было не так уж важно. Хотя немного, конечно, и важно. Он долго молчал. Потом открыл глаза.

– В котором часу… Рэзи? – спросил он.

– В три.

– А ты?

– Полчетвертого.

– Я не смогу тебя проводить.

– Конечно.

– Здорово ты влип, – сказал он вдруг. – Чертовски здорово! Да, кто знает…

Я встал.

– Уже? – спросил Энно.

– Да.

– Ладно.

Он протянул мне руку.

– Пиши, чертов сын!

Я спустился с лестницы. Он смотрел мне вслед из окна.

ДА, мне кажется, что на этом свете за все надо расплачиваться. Даром ничего не получишь. Я еще не совсем хорошо знаю, за что я должен платить и чем? Да так ли уж это важно, в конце концов? Начну ездить между Тарту и Таллином. Мимо будут лететь дорожные столбы, на них все те же цифры. Я вспомню Рэзи и буду ехать и ехать.

…Когда мы с Малле сели в автобус и спинки сидений уставились на меня, мне стало не по себе. Вы знаете, в скорых автобусах такие высокие красные спинки, наверху у них два массивных шурупа, а между шурупами – ручки. Мне казалось, что эти шурупы – глаза, а ручки – рот, и весь автобус глядел на меня и спрашивал: ну, так что же ты решил, мужчина?

Где-то в полях автобус остановился. Дождевые струйки сбегали по окнам, над лесом плыли рваные тучи. Я посмотрел в окно и подумал, что Рэзи сейчас у моря, – лето, отпуск и прочие удовольствия. Рэзи слушает Энно, который рассказывает о моем отъезде, слушает и смотрит на море, а море отражается в ее глазах. Это походило на ревность, и я сжал кулаки, потому что со всем этим теперь покончено.

Малле сидела спокойно, она не знала, о чем я думаю, она даже не знала, что я ее почти ненавижу, что я твердо решил еще раз увидеть Рэзи, чего бы мне это ни стоило; мой взгляд скользнул по ее животу, по пестрому платью, но я плохо разбирался в таких вещах и не смог ничего определить.

– Деревья уже желтеют, – сказала Малле, и это прозвучало, как конец романа. Что-то вроде исчезновения, листопада, дыхания смерти и прочего. Дьявольщина, во всем скрыт подтекст!

– Да, – ответил я. – Конец августа.

И снова стал смотреть в окно.

На поле у дороги двое мужчин складывали скирду. Один был в сером ватнике, второй – в синем свитере и резиновых сапогах. Этот второй закурил, голубое облачко расползлось между скирдами. Затем он рассмеялся и показал рукой в сторону автобуса.

Шофер включил мотор, заскрежетали шестеренки, и мы тронулись с места; за этим полем открылось новое. Черт возьми, надо мной вы уже не посмеетесь, подумал я и поудобнее устроился в кресле.

Капли дождя падали на крышу автобуса, как годы, которые пролетят раньше, чем ты начнешь что-то понимать.

1964.

О возможности жизни в космосе

(Повесть)

Посвящается Керсти Мерилаас

«Он говорит – ты никогда не молишься. Он говорит – на что тебе твои самолеты, и радио и твой Боннафу, раз у тебя нет истины?

Сент-Экзюпери, «Земля людей».

1. Энн

Я еще пожимал руки друзьям, ветер шумел надо мной в ночных липах: мы распили на троих четыре бутылки сухого вина, когда засвистел поезд. Я побежал и успел вовремя. Двери захлопнулись, поезд стал набирать скорость, мимо окон медленно поплыли огни небольшого дачного городка. Над перроном висели фонари. От одного фонаря ко второму, от второго к третьему и больше ничего, только темнота. Стоял август. В открытое окно влетала грустная прохлада и запахи позднего лета.

Я сел.

Вытянул ноги. Голова была ясной и легкой. Я обернулся, поглядел в окно и увидел себя на фоне ночного неба. Глупая физиономия со встрепанными волосами двигалась по едва заметному в темноте пейзажу. Конечно, многие напасти начинаются с этого. Я усмехнулся, чтобы обидеть эту физиономию. Не помогло.

Юрка, который остался в Эльве, говорил, что подобный мне начинающий физик приведет к гибели мир именно тем, что при виде всевозможных формул и кнопок моментально лишится способности трезво мыслить. Что перед этими кнопками мы забываем все то, что свято для человека. Ерунда. Юрка, филолог, ошибается. Не кнопки тебе милее всего, а твоя собственная физиономия. Зеркала показывают нам исключительные человеческие характеры и нераскрытые таланты. Наслаждайтесь и благоговейте…

Из-за леса показалась большая бледная луна. Она равнодушно поплыла вместе с поездом. Я состроил ей гримасу. Ничто человеческое нам не чуждо.

В стороне дремала женщина, еще дальше – мужчина. Два молокососа глядели из открытого окна в ночь. Я немного пьян. Юрка и Вяйно затащили меня с собой. Оркестр играл танго. Танго олицетворяет наши тайные мечты. Ветер раздувал гардины. Это так красиво. Раньше обо всем этом сказали бы: как в кино. Теперь не говорят, теперь фильмы стали строгими. Чистыми. Никто больше не льет глицериновых слез, никто не танцует танго, гардины не развеваются на ветру. Современный человек как будто пытается скрыть свои чувства, и разобраться в них можно лишь с помощью разума. И я сомневаюсь, есть ли, в чем разбираться, есть ли, что скрывать. Нищему довольно трудно притворяться богатым. Разумеется, и богатый может притвориться нищим, но тогда его совесть явно не чиста, а мысли не честны.

Засвистел поезд, гудок рассеялся в белом тумане. Река. Грохот колес на мосту. Снова привычный стук. Не слышно коростели. Мне двадцать три года, я прохожу практику в обсерватории, я студент. «Посмотри-ка, звезды и сейчас сияют там, наверху. Интерес к ним приобретает материальную основу и окупается», – сказал доцент Шеффер. Старик любит иронию. А я? Белые цветы на железнодорожной насыпи…

– Ваш билет?

Я поднял голову и увидел девушку с компостером в руке. «Пробейте мой нос», – хотел я сказать, но тут же вспомнил, что билета я не купил. Конечно, едва успел на поезд.

– Нет билета.

Сказал, не думая.

– Нет?

– Нет.

Я кивнул. В ее взгляде было явное сочувствие. Мне стало жаль себя. Ведь нам, бедняжкам, так приятно, когда нас понимают, когда нам сочувствуют. Нам хочется, чтобы нас жалели, и мы смеемся над своей слабостью, до конца уверенные в том, что на сочувствие не стоит рассчитывать…

Мне показалось, что ее зовут Мээли.

– Неужели нет? Поищите.

Я встал.

– Нет. Честное слово.

Поезд замедлил ход. На горе появились огни обсерватории. А я проезжаю мимо, я еду в город, домой.

– Что же с вами делать?

– Не знаю. Делайте что угодно.

Женщина, дремавшая до этого в стороне, проснулась и с нескрываемым интересом разглядывала нас. Ну что же, гляди, гляди…

– Пройдемте.

– Я?

– А кто же еще?

Мой дух протеста исчез бесследно. Я пошел за нею. Вагон качнуло на повороте, она ухватилась за скамью, и я понял, что она такая же девушка, как и все остальные. Голубое платье, черные волосы.

Она распахнула дверь. Мы вышли в тамбур и я увидел: входные двери не закрыты, свет от окон вагона ложится на траву, на листья подорожника, на кусты ольхи. Громко стучали колеса.

Я покачнулся. Пожалуй, нарочно.

Она ухватилась за меня.

– Ой, – прошептала она.

Запах ее волос…

– Милая контролерша, – заговорил я вдруг как ненормальный ей в ухо, – милая контролерша, не веди меня к проводнику. – Я подождал. Колеса стучали. Медленно, но решительно она оттолкнула меня.

– Так почему же у вас нет билета?

– Не успел.

– Конечно, по запаху чувствуется.

– Друзья.

– Пускай тогда друзья и штраф платят.

– Они остались там.

– Ну и что?

– Будьте человеком.

– Я не могу быть доброй со всеми.

Что-то в поведении девушки или в выражении ее лица заставило меня продолжать комедию. Я прислонился спиною к двери, увидел стоп-кран, его красный рычаг засиял перед моими глазами. Если дернуть? Вот был бы удар по мещанству, подумал я, никакой езды, нарушение графика, новые ситуации, замешательство…

Поезд замедлил ход.

Остановился.

Тишина. Сошел какой-то старик в очках.

Свисток. Сдвинулся с места пейзаж – настолько, насколько свет поезда выхватил его из темноты. Снова застучали колеса, этот стук усугублял банальность моего положения.

– Меня зовут Энн.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она, и до сих пор сдерживаемая улыбка невольно появилась на ее лице.

– То, что я не всякий. Я большой и умный. Я знаю много интересных вещей.

– А именно?

– Вот встретимся в другой раз – расскажу.

Я поднял глаза.

Казалось, мне сейчас станет плохо. Вагон мотало. Мимо заманчиво проплывал освещенный лес. На траве сверкала роса, не было видно ни одного зверя. Наверное, они укрылись в темноте. Ноги мои потели, я не знал, о чем говорить. Все-таки мы мужчина и женщина.

– Не обращайте внимания, – сказал я. – Это чепуха.

Я снова посмотрел в ночь.

Прямо напротив меня, низко над лугом вместе с нами двигалось созвездие Цефея. Альфа Сер – изменчивая звезда, под названием цефеида с долгим периодом. Большая ель заслонила ее на мгновение. Взлетела ворона.

(Эта изменчивая звезда напомнила мне почему-то одну мою фантазию школьной поры. Я представлял себе нашу землю заселенной только головами. Примерно так, как в новелле Тугласа «Воздух полон страстей». Головы размножаются путем деления. Все это – результат сотен миллионов лет развития, или прогресса, человечества. Затем одна голова во время космического полета получит какое-то облучение и вернется на землю. Ученые установят, что если эта облученная испорченная голова встретится на земле с какой-то другой головой, имеющей точно соответствующую ей критическую массу, то начнется своего рода цепная реакция, и все живущие на земле головы с ужасным грохотом рассыпятся на составные части. И ведь найдется голова с соответствующей критической массой и – о несчастье! – она почувствует необъяснимое притяжение к своему опасному партнеру. Она придет, откроет дверь и скажет в освещенную солнцем комнату: «Я люблю тебя, Би». А конец будет таким: некий астроном (где-то?) увидит этот взрыв и назовет новую супернову в честь своей возлюбленной Лилия Кентавра (земля покажется «им» расположенной в этом направлении).

– Почему вы…

– Что?

– Почему вы пошли в контролеры?

Она смущенно улыбнулась.

– Чтобы меньше воровали государственные деньги?

– Да я не настоящий контролер, – ответила она. – Я общественный… В свободное время. Я живу в Тарту. А так можно летом бесплатно съездить в Эльву искупаться.

– Купаться так поздно? И одна?

– Случается.

– Значит, вы ездите без билета, чтобы кто-нибудь другой не мог так ездить?

– Моя тетя работает на вокзале. Просто поэтому.

Она говорила отрывисто, а я ее разглядывал. У нее был волевой подбородок, но он переходил в очень мягкие губы, она напоминала мне одну девицу из магазина радиотоваров, с которой мы на какой-то вечеринке целовались в прихожей

– Так вы и ездите в Эльву?

– Мхм.

– И вам нравится придираться к пассажирам?

– Перестаньте.

– Почему?

Почему, почему. На горизонте обозначилась тартуская телевышка, затем город под нею. Я уже совсем протрезвел: я слушал ее. Она говорила. Я не знаю, зачем она говорила. Я не просил ее говорить. Я узнал о ней многое. Но она сама отвечает за свою откровенность, решил я. Я не просил доверия, я просил лишь снисхождения. Она рассказала, что два года работала чертежницей, теперь готовится к вступительным экзаменам в университет. Собирается на юридический.

– Значит, вы не добрый человек? – ляпнул я наобум. Промелькнули первые огни Тарту.

– Почему?

– Хотите изучать юридические науки?

– Да, хотелось бы.

– Ищете правду?

– Пожалуй.

– Но правда горька, – произнес я избитую фразу.

– Не знаю.

– А билеты вы так и не проверили.

– Мхм.

Знакомства завязываются так быстро. От нас, эстонцев, этого трудно ожидать. Но это хорошо, мне всегда хотелось, чтобы на этом небольшом клочке земли, в этом маленьком городе мы отказались бы от самовлюбленности. Почему мы боимся улыбнуться? Известен ли кому-нибудь лучший выход, знает ли кто иной путь? Это же такой простой сигнал: уголки рта поднимаются, в глазах появляется огонек. И по ночам в окнах совсем другой свет и смысл, совсем другое выражение под нашим однообразно серым небом.

– Моя вина.

– В чем?

– В том, что билеты остались непроверенными.

Она пожала плечами.

Мимо проплыла женщина с желтым флажком в руке. Над вокзалом поднимался белый дымок. Я хотел продолжить знакомство с этой девушкой, даже, может, хотел и большего. Этим летом я был так одинок. Не «безумно одинок», нет, просто одинок. Доцент Шеффер счел бы это второй мировой скорбью (возраст 22–25 лет) и велел бы просто работать, работать и еще раз работать…

– Тарту, – сказала девушка.

– Неужели?

– Да.

– Я хотел бы познакомиться с вами.

– Душа болит? – спросила она. – Может, хотите исповедоваться?

Мужчины, вы сделали себя достойными осмеяния. Против вас имеется достаточно боеприпасов. Но вы сами виноваты. Кто заставляет вас так много болтать? Сколько отчаявшихся мужчин в мировой литературе, сколько их в фильмах? Вы говорите мне о «Мыслителе» Родена и «Дискоболе» Мирона. Знаете, пусть лучше Вертер взойдет на пьедестал и возьмет за руку колхозницу.

– Душа болит, – ответил я. – Но исповедоваться не хочу.

– А чего же вы хотите?

– Всего. Хочу быть с вами.

– Вы одурели. – Она шагнула к двери. – Выходите, поезд идет в депо.

Мы вышли на перрон. Пустой и просторный. Над асфальтом гулял ветер. В стороне светился буфет. Слышалась песня «Для песни нужна тишина!»

– Ну?

Я пожал плечами. Часы показывали без четверти час.

– Я провожу вас.

– Пожалуйста, если хотите.

– Мне все равно нечего делать.

– Ничего себе комплимент.

– Я и не собираюсь делать комплименты.

– Вы любите искренность? – спросила она и помахала сумкой.

– Я астроном. Вернее, астрофизик. На пятом курсе.

Иногда приятно это сказать. Но она поняла и ответила:

– Желаю удачи.

– Спасибо.

Она рассмеялась.

– Вы хотите быть интересным?

– Нет, – ответил я. – Не хочу.

– Этим вы и делаете себя интересным.

– Нет. – Я обиделся. – Не надо меня анализировать. Я не хочу знать, какой я.

– Вы сами знаете это лучше.

Эта словесная перестрелка вызвала у меня раздражение. Я спросил:

– Где вы живете?

– Отсюда направо, через парк.

Был сильный ветер. Тени от деревьев то летели прямо на нас, то убегали далеко вперед. В вершинах деревьев шумело.

– Что вы все-таки думаете обо мне? – спросил я.

– Вот видите, вы не можете успокоиться. Вам не все равно.

– Нет, я подумал, не сердитесь ли вы на меня за назойливость.

– Нет.

Это было именно то, что я хотел услышать. Теперь я мог идти спокойно и думать о разном. Например:

Моруа (и, вероятно, многие до него и после) как-то сказал, что настоящий человек состоит из двух половин: мужчины и женщины. Это так и есть. А как же со мной? Контролершу под ручку – и готов человек? А может, и не стоит анализировать и умничать? Пять дней тому назад у меня еще был отпуск, я в деревне у матери косил сено, плавал, по вечерам ходил в кино. Нормальный образ жизни, физический труд, никаких проблем. Но это не помогает. Может быть, молодых поэтов следует посылать возить навоз, может, это окажется для них стимулом, – не знаю. Но есть вещи, от которых уже никуда не убежишь, которые вечно будут выпирать наружу.

Моруа…

Нет, не это; милая девушка, ты не подходишь к этому сверхутонченному обществу. Я же знаю. Одиннадцатый класс, первый курс; мы с друзьями переделывали мир. Разговоры долгими зимними вечерами, споры до ссор, сухое вино – с бутылки каждому доставалось лишь по рюмке – затем все стало меняться; нам сказали, что молодежь сознает свое место во времени и пространстве, молодежь умеет ценить любовь и заботу старших; когда-то я писал стихи о сиамских женщинах, эти стихи давно уже брошены в печку. Да, было время… и моя любимая сказала: «Уходи к своим мальчишкам, я нужна тебе только для того, чтобы целоваться». В моду вошла поэзия, соблазнительного вида барышни писали в кафе стихи на бумажных салфетках, юноши с трубками рисовали черепа и надгробия, эротическая земная скорбь струилась вместе с табачным дымом над столами. Был экономический подъем. Виллем Гросс написал в то время роман «Продается недостроенный индивидуальный дом». Многие удивились, что я решил изучать астрономию, удивлялся и я сам, да иногда и сейчас удивляюсь…