Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"

Автор книги: Марьяша Ришелье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Глава 22. Фургон, крик и соседи, или Ночь, когда все пошло по плану (почти)

Фургон стоял в сотне метров от дома Полянских, укрытый в тени старых елей на обочине грунтовой дороги, ведущей к лесу. Снаружи он выглядел как обычный хозяйственный микроавтобус – белый, потрепанный, с наклейкой «Доставка стройматериалов» на боку. Внутри же это был настоящий мобильный штаб: четыре монитора, транслирующие картинку с тридцати пяти камер, рация, настроенная на закрытую частоту, два стула, термос с кофе и мы с Вороновым.

За окнами фургона декабрьская ночь была черной и непроглядной. Ни луны, ни звезд – только голые ветки деревьев, которые скрипели на ветру, как старые половицы в заброшенном доме. Где-то вдалеке, у шлагбаума, дежурила еще одна машина – на случай, если убийца решит подъехать на автомобиле, а не идти через лес. Группа захвата рассредоточилась по периметру – восемь человек в полной экипировке, с приборами ночного видения, с оружием, готовые к любой неожиданности.

На мониторах дом Полянских выглядел мирно и почти идиллически. Свет горел в гостиной и в спальне на втором этаже. В детской было темно – Саша, по сценарию, уже должен был «спать». Тая, согласно плану, сидела в гостиной с книгой, изображая беззащитную женщину, которая не ждет беды.

Лев уехал ровно в восемнадцать ноль-ноль – демонстративно, с шумом, попрощавшись с женой и сыном на крыльце так, чтобы это видели все камеры и все возможные наблюдатели из леса. Сейчас он сидел в ресторане в городе, за столиком, который был забронирован заранее, и пил кофе. Камеры ресторана фиксировали его присутствие. Алиби.

– Внимание, группа один, – раздался в рации голос Воронова. – Докладывайте обстановку.

– Чисто, – отозвался старший группы захвата. – Периметр осмотрен. Лес молчит. Движения нет.

– Продолжайте наблюдение. Скоро начнем.

Воронов отключил рацию и отхлебнул кофе из термоса. Его лицо в свете мониторов было сосредоточенным, напряженным – я видела, как ходят желваки на скулах.

– Волнуешься? – спросила я.

– Нет. Жду. – Он бросил на меня быстрый взгляд. – А ты?

– Тоже жду. И надеюсь, что Саша не переиграет.

– Переиграет – не переиграет. Он талантливый паршивец. Главное, чтобы он не забыл, что это спектакль, и не начал реально бить наших оперативников.

Я улыбнулась, но улыбка вышла нервной. Мы сидели в фургоне уже третий час, и с каждой минутой ожидания напряжение нарастало, как вода в переполненном резервуаре.

– Пора, – сказал наконец Воронов, глядя на часы. – Двадцать три ноль-ноль. Самое время для визита. Группа два, начинайте.

На мониторах мы увидели, как к дому Полянских со стороны леса, минуя камеры (специально оставленный коридор, который мы вычислили по архивам), движутся две темные фигуры. Наши оперативники в штатском, одетые в черное, с лыжными масками на лицах. Никакого оружия, кроме муляжей ножей. Никаких резких движений – только медленное, угрожающее приближение.

Они подошли к задней двери. Сработала сигнализация – мы специально настроили ее так, чтобы она не подавала звук наружу, но внутри дома замигал свет. Тая, сидевшая в гостиной, вздрогнула и повернулась к двери. Я видела ее лицо на мониторе – она играла превосходно. Страх, смешанный с решимостью. Мать, готовая защищать детеныша.

Дверь с грохотом распахнулась. Оперативники ввалились в дом, переворачивая стул в прихожей, создавая шум. Тая вскочила.

И тут закричал Саша.

Я думала, что готова к этому. Я ошибалась.

Крик, который раздался из детской, был таким пронзительным, таким животным, таким полным ужаса, что я на секунду сама забыла, что это игра. Это был не просто крик – это был вопль ребенка, чей мир рушится. В нем были ноты, которые невозможно сыграть, – их можно только родить из настоящего страха.

– МАМА! КТО ЭТО?! ПОМОГИТЕ! МАМА! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! ОТПУСТИТЕ МОЮ МАМУ!

– Господи, – прошептал Воронов. – Он же говорил, что будет орать. Но я не думал, что так.

– Это талант, – выдохнула я. – Настоящий талант. Если он не станет криминалистом, ему прямая дорога в театральный.

Тая, следуя сценарию, бросилась в детскую. Оперативники – за ней. На мониторах мы видели, как она встала перед сыном, раскинув руки, закрывая его собой. Саша, выглядывая из-за ее спины, орал так, что у меня в фургоне закладывало уши – хотя мы сидели в сотне метров от дома и слушали через динамики.

– ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ! КОГДА МОЙ ПАПА ВЕРНЕТСЯ, ВАМ КОНЕЦ! УРОДЫ! ОТПУСТИТЕ МОЮ МАМУ!

– «Уроды», – машинально отметила я. – Один раз. Как договаривались. Он сдержал слово.

– Он сдержал слово, – эхом отозвался Воронов, не отрывая глаз от монитора.

Оперативники, следуя сценарию, сделали вид, что отбрасывают Таю в сторону (без физического контакта, просто угрожающий жест), и двинулись к Саше. Мальчик рванулся вперед, замахнулся, якобы пытаясь ударить, – и тут же «промахнулся», отшатнувшись назад. Его крик достиг нового уровня громкости.

– ПОМОГИТЕ! ПОЛИЦИЯ! КТО-НИБУДЬ! ПОЖАЛУЙСТА!

И вот тут Воронов, не отрывая взгляда от экрана, вдруг произнес фразу, которая заставила меня сначала замереть, а потом рассмеяться в голос – нервно, почти истерически:

– Слушай, Тань, а мы соседей-то предупредили? Или у нас сейчас весь район будет полицию вызывать?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Вот черт.

– Что?! – Он резко повернулся ко мне. – Ты не предупредила?!

– Я думала, ты предупредишь!

– Я думал, ты!

Мы уставились друг на друга. В рации затрещало.

– База, это пост три, – раздался голос одного из оперативников на шлагбауме. – Тут соседи с фонариками. Говорят, слышали крики о помощи. Идут к дому Полянских. Что делать?

– Задержите их, – рявкнул Воронов в рацию. – Вежливо. Скажите, что идет полицейская операция. Удостоверения покажите. В дом не пускать!

– Принято.

Воронов выдохнул и посмотрел на меня.

– Чертова семейка, – сказал он. – Из-за них мы забыли про соседей.

– Из-за них мы забыли про все, – поправила я. – Кроме мальчика, который орет так, что мертвые встают.

На мониторах тем временем сцена продолжалась. Саша «сопротивлялся», Тая «защищала», оперативники «угрожали». Все шло по плану. Но главный зритель пока не появлялся.

– Где он? – прошептала я, вглядываясь в темноту на камерах. – Где ты, братик?

– Он придет, – сказал Воронов. – Не может не прийти. Он слышит этот крик. Он знает голос мальчика. Он уже бежит. Если не споткнулся о корень.

И словно в ответ на его слова на камере номер семнадцать – та, что смотрела на задний двор и поляну, – мелькнула тень.

– Внимание, группа захвата, – Воронов схватил рацию. – Вижу движение. Семнадцатая камера, граница леса. Приготовиться. Без команды не стрелять. Он нужен нам живым.

Тень на мгновение замерла, будто прислушиваясь. Из дома доносился крик Саши – и тень дернулась, как от удара током. А потом рванула к дому.

– Пошел, – выдохнула я.

– Пошел, – подтвердил Воронов.

И мы замерли перед мониторами, глядя, как человек в капюшоне бежит через двор к задней двери, прямо на камеры. Его лицо все еще было скрыто, но каждая секунда его бега, каждое его движение теперь записывались. Он был уже не тенью. Он был целью.

Глава 23. Зверь в доме, или Когда план идет к чертям

То, что произошло дальше, я потом прокручивала в голове десятки раз – как замедленную съемку, как кадры из фильма, который кто-то решил перемонтировать в жанре боевика, хотя мы договаривались на психологический триллер.

Человек в капюшоне пересек двор за считанные секунды. Он двигался не как обычный человек – а как зверь. Пригнувшись, перетекая от тени к тени, используя каждый куст, каждую складку местности. Если бы мы не знали, куда смотреть, мы бы его не заметили. Но мы знали. И мы смотрели.

Задняя дверь дома Полянских была заперта. Он выбил ее с одного удара – плечом, без разбега, как будто это была картонная декорация, а не усиленная стальная дверь с двумя замками. Звук удара донесся даже до нашего фургона – глухой, тяжелый, какой-то окончательный.

– Он внутри, – сказала я, и мой голос прозвучал как чужой.

– Вижу, – отозвался Воронов.

Дальше мы смотрели на мониторы, как завороженные.

Человек в капюшоне взлетел по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Его движения были смазанными, почти неуловимыми – камера едва успевала фиксировать их. Один из оперативников, игравших «грабителя», вышел на лестничную площадку, видимо, услышав шум. Он даже не успел поднять руки в защитном жесте.

Удар в висок – короткий, хлесткий, без замаха. Оперативник обмяк и рухнул на пол, как мешок с песком. Его напарник, находившийся в детской, рванулся к двери – и тут же был сбит с ног. Человек в капюшоне налетел на него, повалил, прижал коленом к полу и нанес еще один удар – снова в голову, снова безжалостно, профессионально.

Воронов поперхнулся кофе.

– Он их вырубил, – прохрипел он, кашляя и тыкая пальцем в экран. – Тань, он вырубил наших оперативников! Обоих! За десять секунд!

Я смотрела на мониторы, не в силах отвести взгляд. Оперативники лежали неподвижно. Человек в капюшоне на мгновение замер, тяжело дыша. А потом сделал то, чего я не ожидала.

Он повернулся к Саше.

Мальчик стоял у своей кровати – маленький, в пижаме со «Звездными войнами», босиком. Он только что орал так, что у всего района закладывало уши, но сейчас замолчал. Просто стоял и смотрел на человека, который только что вырубил двух здоровенных мужиков.

Человек в капюшоне присел перед ним на корточки. Протянул руку – не угрожающе, а осторожно, почти нежно. Проверил, нет ли на мальчике ран или синяков. Саша что-то сказал – слишком тихо, чтобы микрофоны уловили слова. Человек выслушал, кивнул.

А потом поднялся, подошел к Тае – она стояла у стены, прижимая руки к груди, – взял ее за плечи и подтолкнул к сыну. Вложил Сашу ей в руки. Жест был ясным и однозначным: «Держи его. Я разберусь».

После этого он повернулся, схватил одного из наших оперативников за ноги и потащил его к лестнице.

– Что он делает? – прошептала я.

– Он уносит тела, – голос Воронова был хриплым. – Он думает, что это настоящие грабители. Он думает, что защитил семью. А теперь он заметает следы. Как в прошлый раз. Как с теми грабителями четыре года назад. Он уносит их в лес, чтобы закопать.

Человек в капюшоне стащил первого оперативника по лестнице, потом поднялся за вторым. Двигался он легко, будто таскать взрослых мужиков по ступенькам было для него привычным делом. На площадке он остановился, перевел дыхание и потащил обоих к задней двери – туда, откуда пришел. К лесу. К поляне. К лопате.

Воронов схватил рацию.

– Группа А, это что еще за фокусы?! Взять его! Живо! Он уносит наших людей в лес!

В рации затрещало.

– База, это группа А. Видим его. Он с двумя телами. Пытаемся окружить.

– Не пытайтесь – окружите! И окажите помощь раненым! Обоим оперативникам нужен медик! Быстро!

– Принято.

На мониторах мы видели, как темные фигуры группы захвата выдвигаются из леса, окружая задний двор. Человек в капюшоне, волочащий двух наших оперативников, замер. Он почувствовал их. Или услышал. Или просто знал – как зверь знает, когда его загоняют.

Он бросил тела. Выпрямился. И на долю секунды его лицо попало в свет прожектора – одного из тех, что освещали задний двор.

Капюшон слетел. И мы увидели его.

Молодой. Лет тридцать, может, чуть меньше. Бледное лицо, темные глаза, резкие черты – хищные, как у Льва, но более острые, более голодные. Короткие волосы, трехдневная щетина. И улыбка. Когда он понял, что окружен, когда понял, что его переиграли, – он не испугался. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, которую я уже видела раньше. Улыбкой Льва. Улыбкой хищника.

– Попался, – выдохнул Воронов.

Человек вскинул руки – не в капитуляции, а в насмешливом жесте: «Ваша взяла». Группа захвата навалилась на него, прижала к земле, защелкнула наручники. Он не сопротивлялся. Он смеялся.

– База, это группа А. Объект задержан. Оперативники живы, без сознания, но дышат. Вызывайте скорую.

Воронов откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками.

– Господи, – сказал он. – Мы его взяли. Мы его взяли.

Я смотрела на монитор, где все еще светился задний двор Полянских. На земле лежали двое наших оперативников – их уже переворачивали на спину медики, проверяли пульс. Рядом, прижатый к земле тремя бойцами в бронежилетах, лежал человек, который четыре года стоял в лесу и смотрел на чужую семью. Который убил десять человек (восемь проституток и двух грабителей, если наши догадки верны). Который считал себя ангелом-хранителем. Который хотел любви.

И который только что вырубил двух профессионалов за десять секунд и улыбался, когда его брали.

– Тань, – Воронов открыл лицо и посмотрел на меня, – ты видела его лицо?

– Видела.

– Он похож на Полянского. Не внешне. А вот здесь. – Воронов постучал пальцем по виску. – Улыбка. Взгляд. Наглость. Он действительно думал, что он – часть семьи.

– Да, – сказала я. – Он действительно так думал. И когда он ворвался в дом, когда он вырубил «грабителей», когда он проверил Сашу и вложил его в руки Тае – он был счастлив. Впервые в жизни. Он защищал свою стаю.

– А потом мы его взяли, – мрачно закончил Воронов. – И его стая осталась за дверью.

Мы молча смотрели на мониторы. Группа захвата уводила задержанного. Санитары грузили оперативников на носилки. В доме Полянских зажегся свет во всех окнах – Тая, видимо, успокаивала Сашу, который, скорее всего, уже не кричал, а требовал подробностей: «Ну что? Поймали? Его будут судить? А можно я дам показания? И покормить его перед допросом надо, а то он голодный, он за мной гонялся и устал».

– Поехали, – сказала я. – Надо допросить его. И надо сказать Льву.

– Льву, – Воронов вдруг хмыкнул. – Интересно, он расстроится, что его «братика» взяли?

– Думаю, он скорее расстроится, что не смог дать ему пять минут до наручников.

Воронов кивнул, завел двигатель, и фургон медленно покатил к дому Полянских.

Ночь еще не закончилась. А впереди был допрос человека, который убивал, чтобы быть любимым.

Глава 24. Братский разговор, или Пять минут без записи

В коридоре перед допросной было тихо. Так тихо, что я слышала, как гудит люминесцентная лампа под потолком – мерно, нудно, как комар в летнюю ночь. Воронов стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одностороннее стекло с таким выражением, будто пытался прожечь его взглядом. Я стояла рядом, но смотрела не на стекло – на Льва Полянского.

Он приехал через двадцать минут после того, как мы взяли убийцу. Воронов позвонил ему сразу, как только задержанного погрузили в патрульную машину. И вот теперь Лев стоял у стекла, за которым сидел человек, называвший себя его «братом», и молчал. Уже пять минут молчал. Просто смотрел.

Там, внутри, за стеклом, сидел Дмитрий Салтычихин. Тридцать один год. Судя по документам, найденным в его кармане, – уроженец соседней области, без постоянной регистрации, без судимостей, без семьи. Чистый лист. Призрак. Человек-невидимка, который четыре года стоял в лесу и смотрел на чужую жизнь.

Он сидел за металлическим столом, пристегнутый наручниками к кольцу в столешнице, и улыбался. Не нервно, не испуганно – хищной, насмешливой улыбкой, которая до жути напоминала улыбку Льва. Будто это он нас поймал, а не мы его. Будто он знал что-то, чего не знали мы. Будто все шло по его плану.

– Он даже не нервничает, – заметил Воронов. – Сидит и лыбится. Как будто мы ему чай с печеньем предложили.

– Он не лыбится, – тихо сказал Лев. – Он улыбается. Это другое.

– Да какая разница?

– Большая. – Лев наконец оторвал взгляд от стекла и повернулся к нам. – Вы не понимаете. Он улыбается, потому что он наконец-то здесь. Не в лесу. Не у камер. А рядом с нами. Его взяли возле моего дома. Он защищал мою семью. Он видел Сашу. Он трогал Таю. Он был внутри. Понимаете? Для него это не арест. Это посвящение.

Мы с Вороновым переглянулись.

– И что вы предлагаете? – спросила я.

– Дайте мне пять минут, – сказал Лев. – Без записи. Без протокола. Просто я и он.

– Вы с ума сошли? – Воронов отлепился от стены. – Это подозреваемый в десяти убийствах! Мы не можем пустить к нему гражданского, тем более владельца дома, у которого все произошло!

– Можете, – спокойно возразил Лев. – У вас есть мои показания. У вас есть запись с камер. У вас есть его документы. Вы его взяли. Но он молчит. Вы думаете, он заговорит с вами? С психиатром? Со следователем? – Он покачал головой. – Он заговорит только со мной. Потому что он четыре года хотел быть мной. Хотел быть со мной. Он считает меня своим... кем-то. Братом. Отцом. Не знаю. Но он меня уважает. Он защищал мою семью. Это достойно ответного уважения. Дайте мне поговорить с ним. И он расскажет все.

– Это против всех правил, – сказал Воронов, но уже менее уверенно.

– Правила созданы, чтобы ловить обычных преступников, – Лев посмотрел ему прямо в глаза. – А он не обычный. Он – я. Только без Таи. Без Саши. Без дома. И вы это знаете.

Повисла пауза. Я смотрела на Льва – на его спокойное, хищное лицо, на его глаза, в которых сейчас было что-то, чего я раньше не видела. Не жалость. Не сочувствие. Признание. Он узнавал себя в этом человеке. И это его не пугало. Это его... заинтересовывало.

– Пять минут, – сказал Воронов наконец. – Я отключаю запись. Но я буду здесь. У стекла. Одно лишнее движение – и я вхожу.

– Договорились, – кивнул Лев.

Он снял куртку, оставшись в темном свитере, поправил воротник и направился к двери допросной. Я видела, как он на мгновение замер перед дверью, глубоко вздохнул – и вошел.

Мы с Вороновым прильнули к стеклу. Он отключил запись на пульте, и теперь мы могли только смотреть и слушать через динамик, который он оставил включенным.

Человек в наручниках поднял голову. Увидел Льва. И улыбка его стала шире. Не насмешливой. Радостной. Почти счастливой. Так улыбается ребенок, который ждал отца с работы и наконец дождался.

– Здравствуй, – сказал Лев, садясь напротив него. – Я Лев Полянский.

– Я знаю, – голос Дмитрия был низким, хрипловатым, но спокойным. – Я тебя знаю. Ты – Лев. Я тебя давно знаю.

– А я тебя – нет. Но хочу узнать. Ты меня удивил.

– Чем?

– Всем. – Лев чуть усмехнулся. – Тем, как ты вырубил двоих. Тем, как ты проверил моего сына. Тем, как ты вложил его в руки моей жены. Ты защищал мою семью. Это достойно уважения.

Дмитрий моргнул. Его улыбка на секунду дрогнула – будто он не ожидал услышать такое.

– Ты... ты правда так думаешь?

– Да. Я правда так думаю. – Лев положил руки на стол – открытый, не угрожающий жест. – Ты четыре года наблюдал за моим домом. Ты убил грабителей, которые могли навредить моим. Ты оставлял розы для моей жены через моего сына. Ты хотел быть частью моей семьи. И я здесь, чтобы сказать тебе спасибо. За грабителей. За розы. За моего сына.

Дмитрий молчал. Его лицо, до того светившееся торжеством, вдруг стало растерянным. Он ждал допроса – жесткого, холодного, с давлениями и угрозами. Он был готов к этому. Он играл роль. А тут... благодарность. Признание. То, чего он ждал четыре года.

– Но ты убил восемь женщин, – продолжил Лев, и его голос стал жестче. – Проституток. Они не угрожали моей семье. Они ничего нам не сделали. Зачем?

Дмитрий опустил глаза.

– Это были дары, – сказал он тихо. – Я хотел дарить. Я хотел, чтобы ты знал, что я рядом. Что я сильный. Что я могу. Что я достоин.

– Достоин чего?

– Быть с вами.

Лев медленно кивнул.

– Ты защищал мою семью, – повторил он. – Ты рисковал собой ради моей жены и моего сына. Я ценю это. Но проститутки... – Он покачал головой. – Это было лишним. Ты понимаешь?

– Понимаю, – прошептал Дмитрий. – Но я не мог остановиться. Это было... как дышать. Я приходил, смотрел на ваш дом, и мне было хорошо. А потом я убивал – и мне было еще лучше. Потому что я делал это для вас.

– Ты делал это для себя, – мягко сказал Лев. – Не для нас. Мы не просили тебя убивать.

– Знаю. – Дмитрий поднял голову, и я увидела в его глазах странную смесь боли и гордости. – Но я все равно делал. Потому что я – такой же, как ты. Только у меня нет Таи. Нет Саши. Нет дома. А у тебя – есть. И я хотел...

– Чего?

– Хотел, чтобы ты знал, что ты не один. Что есть кто-то, кто тебя понимает. Кто такой же. Кто может быть рядом. Даже если ты его не видишь.

Лев долго смотрел на него. Потом встал, обошел стол и встал рядом с Дмитрием. Тот напрягся, но не отвел взгляда.

– Спасибо за грабителей, – сказал Лев. – За розы. За Сашу. Это то, что ты сделал правильно. За это я тебя уважаю. Но за женщин тебя будут судить. И я не смогу тебе помочь. Ты понимаешь?

– Понимаю, – Дмитрий кивнул. – Но ты пришел. Ты говоришь со мной. Этого достаточно.

Лев протянул руку и на мгновение сжал его плечо.

– Ты не один, Дмитрий, – сказал он. – У тебя есть я. Не как брат. Не как отец. Как человек, который тебя видит. Этого хватит?

Дмитрий закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза – первая, которую он пролил за все время. И он кивнул.

– Хватит, – сказал он. – Я все расскажу. Все. С самого начала. С того дня, как увидел ваш дом.

Лев отпустил его плечо и вышел из допросной. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Я видела, как дрожат его пальцы – впервые за все время. Он не был холоден. Он не был равнодушен. Он просто умел держать себя в руках.

– Он заговорит, – сказал Лев, не открывая глаз. – Он все расскажет. Можете включать запись.

– Что вы ему сказали? – спросил Воронов, и в его голосе было что-то новое. Уважение?

– Правду, – ответил Лев. – Что он не один. Что я его вижу. Что я ценю то, что он сделал для моей семьи. И что я не прощу ему того, что он сделал с другими.

– И этого хватило?

– Ему четыре года не хватало именно этого. Чтобы его увидели. Услышали. Признали. – Лев открыл глаза и посмотрел на нас. – Вы думали, он чудовище. А он просто человек, который хотел любви. Как все мы. Только он искал ее не там и не так.

Он оттолкнулся от стены, взял свою куртку и направился к выходу.

– Я поеду домой, – сказал он. – Меня ждут Тая и Саша. Допрос – ваш.

– Лев, – окликнула я, когда он уже взялся за ручку двери.

– Да?

– Спасибо. За помощь.

Он обернулся и усмехнулся – той самой фирменной усмешкой, от которой у меня раньше бежали мурашки, а теперь... теперь я почти к ней привыкла.

– Не за что, доктор. Если что, у вас есть мой номер. Зовите, когда нужен будет кто-то, кто понимает социопатов. У меня это, кажется, получается.

И он вышел.

Мы с Вороновым остались в коридоре одни.

– Ну что, – сказал он, берясь за кнопку записи, – включим?

– Включай, – я кивнула. – И готовься слушать долгую историю. Очень долгую.

– Я готов.

И мы вошли в допросную, где человек с улыбкой Льва Полянского и фамилией Салтычихин ждал, когда ему наконец дадут выговориться.

За четыре года. За десять трупов. За розы. За все.