Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"

Автор книги: Марьяша Ришелье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Глава 10. Звонок, или Краткий курс криминалистики от шестилетнего эксперта

Офис гудел, как улей. После нашей находки в лесу Воронов поднял на уши всех – криминалистов, кинологов, даже ботаника какого-то вызвали, чтобы изучил мхи на той поляне (вдруг они скажут что-то важное? я сомневалась, но возражать не стала). Я сидела за своим столом, разбирала расшифровки телефонных разговоров жертв, когда услышала, как Серёга чертыхнулся сквозь зубы и снял наушники.

– Тань. Иди сюда. Слушай.

Он выглядел странно. Хмурый, сосредоточенный, но при этом в глазах – что-то похожее на страх. Нет, не страх. Изумление, смешанное с неверием. Так выглядит человек, который только что увидел, как кошка открыла дверной замок лапой, и теперь пытается осознать, что мир сложнее, чем он думал.

Я подошла и встала у него за плечом. Он щелкнул кнопкой ноутбука, вытащил наушники из гнезда и включил динамики.

– Служба спасения слушает, – раздался женский голос. Спокойный, дежурный, с легкой усталостью – видимо, смена близилась к концу или только началась, что для диспетчера примерно одно и то же.

И следом – детский голос.

Звонкий. Четкий. Совершенно спокойный:

– Здравствуйте. Меня зовут Александр Полянский, мне шесть лет. Я нашел тело в лесу недалеко от дома. Я его почти не трогал, только откопал руку немного, но я не знал, что это мертвец, так что мои отпечатки на руке – случайность.

Диспетчер, судя по паузе, слегка опешила.

– Александр, ты уверен?

– Уверен, – ответил ребенок, и в его голосе прозвучала та самая горделивая нотка, которую я уже слышала при нашей первой встрече. – Это человеческая рука. Остальное тело под землей. Судя по трупному окоченению, она тут давно. Я никуда не уходил, стою рядом с рукой. Само тело под землей. Сюда можно дойти по тропинке от дома. Я вас встречу.

Воронов поставил запись на паузу и посмотрел на меня.

– Господи. Ему же шесть?

– Шесть, – я опустилась на стул рядом с ним. – Шесть лет.

– Таня, я в свои шесть лет палкой крапиву бил. Я про отпечатки на трупах даже не думал. Больше скажу – я о них даже не знал! – Он вскочил и начал ходить по офису, что всегда было признаком крайней степени взволнованности. – Это же... это... Как это называется по-вашему, по-психиатрически?

– Ты про что именно?

– Про это все! – он ткнул пальцем в ноутбук. – Ребенок нашел труп. Ребенок. Шестилетний. Он не плакал. Не кричал. Не убежал к маме. Он позвонил в службу спасения и выдал профессиональную сводку! «Трупное окоченение». «Мои отпечатки – случайность». «Я вас встречу». Это разве нормально?

– Нет, – признала я. – Это не нормально. Но и не обязательно патология.

– А что же это?

Я вздохнула и попыталась собрать мысли, разбегающиеся, как тараканы при включенном свете.

– Вариантов несколько. Первый – защитная реакция психики. Ребенок столкнулся с травмирующим событием, и его мозг временно переключился в режим «рационального анализа», чтобы не сойти с ума от ужаса. Это называется диссоциация. Он как бы смотрит на ситуацию со стороны, как на кино или на задачку из учебника.

– В шесть лет – диссоциация?

– Детская психика гибче взрослой. Она может выдавать очень странные реакции на стресс. Но...

– Но? – Воронов остановился и посмотрел на меня.

– Но текст не выглядит как заученный. Ты это заметил? Он говорит своими словами. Он использует термин «трупное окоченение» – и использует правильно. Он понимает, что отпечатки на теле – это улика. Он предлагает встретить полицию. Это не просто защитная реакция. Это... компетентность.

– Компетентность шестилетнего ребенка в вопросах криминалистики, – Воронов покачал головой. – У меня в участке есть стажеры, которые звонят хуже.

– И это возвращает нас к тому, что я думала с первого дня, – сказала я. – Саша Полянский – необычный ребенок. Очень необычный. Возможно, с высоким интеллектом. Возможно, с расстройством аутистического спектра в легкой форме – это объяснило бы его эмоциональную холодность и гиперфиксацию на деталях. А возможно...

– Социопатия? – Воронов произнес это слово тихо, почти шепотом. – Ты говорила – социопат не равно серийный убийца. Но...

– Но социопатия – это расстройство личности, которое характеризуется отсутствием эмпатии, неспособностью к эмоциональной привязанности и манипулятивным поведением. В шесть лет такой диагноз не ставят. Это возраст, когда личность только формируется. Но... некоторые черты можно заметить.

– От отца к сыну? – спросил Воронов. – Ты сама говорила: почти каждый серийный убийца – социопат. И если Лев...

– Лев – не серийный убийца, – перебила я, но мой голос прозвучал менее уверенно, чем мне хотелось. – У него алиби.

– Знаю. Но ты посмотри на эту семью. Отец – хищник с черным юмором, который спокойно примеряет на себя роль убийцы. Мать – женщина, которая запирает себя в золотой клетке с тридцатью пятью камерами и пишет сказки про розы-обманщицы. Сын – шестилетний гений криминалистики, который находит труп и выдает сводку круче, чем иной опер. Это нормальная семейка, Тань?

– Нет, – признала я. – Это не нормальная семейка. Но «не нормальная» не равно «преступная».

– А что, если...

Он замолчал на полуслове и уставился в стену. Я знала этот взгляд. Он только что сложил какой-то пазл у себя в голове.

– Что? – спросила я.

– Что, если мальчик – не просто свидетель? Что, если он знает больше?

– О чем?

– Обо всем. О лесе. О тропинке. О поляне. О человеке в капюшоне. – Воронов снова сел за ноутбук и начал перематывать записи. – Смотри. Саша сказал: «Сюда можно дойти по тропинке от дома». Он знает тропинку. Он знает, куда она ведет. Он знает место, где нашли тела. Но он не говорит: «Я гулял и случайно нашел». Он говорит так, будто... будто ожидал там что-то найти.

– Он же играл в палеонтологов, – напомнила я. – Искал кости динозавров.

– В декабре? В мерзлой земле? Тань, динозавров ищут летом, в экспедициях, с кисточками и лопатками. А он копался в листве один, в ста метрах от дома. И нашел именно то место, где были закопаны семь тел.

– Думаешь, он знал, где копать?

– Не знаю. Но я хочу это выяснить.

Воронов снова включил запись. Голос диспетчера и голос Саши звучали в тишине офиса, как диалог из какого-то сюрреалистичного спектакля.

– Александр, ты один дома? – спрашивала диспетчер, явно пытаясь понять, есть ли рядом взрослые.

– Да. Папа в магазине, мама пишет книгу и просила не мешать. Но это важнее. Алло, вы записываете разговор?

– Да, записываем.

– Хорошо. Это может быть важно для полиции. Я слышал, что записи разговоров со службой спасения используют как доказательства в суде. Это правда?

Пауза. Я представила лицо диспетчера. Бедная женщина. Она готовилась услышать плачущего ребенка, а получила маленького адвоката.

– Да, Александр, это правда. Ты не боишься? Ты нашел тело, это может быть страшно.

– Нет. Я не боюсь. Мертвые не кусаются. Это папа так говорит.

Воронов снова остановил запись.

– «Мертвые не кусаются. Это папа так говорит». Ты это слышала?

– Слышала.

– И что ты думаешь?

Я не ответила. Потому что думала я много и сразу, и ни одна из моих мыслей мне не нравилась.

– Я хочу поговорить с ним, – сказала я наконец. – Завтра же. Без Льва. Без Таи. Только он и я.

– Думаешь, получится?

– Я попробую.

Я встала и подошла к окну. За окном был серый город, серое небо, серые улицы. Где-то там, в своем коттедже с розами и камерами, жил мальчик, который знал слово «трупное окоченение». Мальчик, который не боялся мертвецов. Мальчик, который называл отца папой, а сам смотрел на полицейских с таким видом, будто это они были гостями в его игре.

– Серёж, – сказала я, не оборачиваясь. – Помнишь, что ты сказал в первый день? Что Саша и Лев – это волчонок и волк. Что они конкурируют.

– Помню.

– Что, если это не просто конкуренция за внимание? Что, если это конкуренция за что-то другое?

– За что?

– За правду. За контроль. За право быть главным хищником в этом доме.

Воронов ничего не ответил. Но я слышала, как он снова включил запись – с самого начала.

– Здравствуйте. Меня зовут Александр Полянский, мне шесть лет...

Детский голос звучал в офисе, спокойный и уверенный. И в этом спокойствии мне слышалось что-то зловещее.

Глава 11. Сын волка, или Разговор в патрульной машине под аккомпанемент дождя

Дождь зарядил, когда мы вышли из участка. Мелкий, противный, декабрьский – не то снег, не то слякоть, а что-то среднее, от чего хочется залезть под плед и не вылезать до весны. Воронов накинул капюшон своей старой кожаной куртки, я раскрыла зонт, который тут же вывернуло ветром. Мы молча добежали до машины и захлопнули дверцы, отрезая себя от промозглой сырости.

Серёга завел двигатель, включил печку и несколько минут просто сидел, глядя на струйки воды, стекающие по лобовому стеклу. Дворники методично размазывали грязь, превращая мир за окном в абстрактную картину – пятна света от фонарей, черные силуэты деревьев, редкие фары встречных машин.

– Поехали, Тань. Отвезу тебя домой.

Он говорил устало. Так устало, как говорят люди, которые не спали двое суток и чей мозг продолжает крутить одни и те же мысли, даже когда тело уже сдается. Я пристегнулась и откинулась на сиденье, чувствуя, как напряжение дня наконец начинает отпускать, оседая в мышцах тупой болью.

Мы выехали на трассу. Воронов вел молча, одной рукой, второй потирая переносицу – ту самую, где у него красовался старый след от перелома. Я знала, что он сейчас скажет. Он всегда так делал: долго молчал, а потом выдавал то, что грызло его изнутри. Его «черный ящик», как я это называла.

– Знаешь, что меня во всем этом смущает? – начал он наконец, когда мы застряли на светофоре.

Я не ответила, просто ждала. Он не нуждался в репликах.

– Что я по-прежнему уверен: Лев – убийца. – Он повернулся ко мне, и в свете уличного фонаря его лицо выглядело изможденным и одновременно каким-то... голодным. Голодным до правды, до разгадки, до того самого кусочка пазла, который все объяснит. – Вот здесь, – он постучал пальцем по своему виску, – я знаю. Зверь. Хищник. Это он. Все эти его шуточки, его наглость, его тридцать сантиметров невиновности – это же спектакль. Это игра. Он играет с нами, как кошка с мышами, и получает удовольствие.

– А здесь? – я коснулась пальцами его плеча, того места, где обычно бьется сердце.

– А здесь – алиби. – Он ударил ладонью по рулю. – Тридцать пять камер. Ни одного пропущенного часа. Ни одной ночи, когда он выходил из дома. Ни одного доказательства. И от этого еще хуже, Тань. Потому что я чувствую – это он. Но я ничего не могу сделать.

Светофор переключился, машина тронулась. Я молчала. Профессиональная привычка: не спорить с пациентом, когда он выговаривается. Даже если этот пациент – твой напарник.

– А его сын, – продолжал Воронов, – это вообще отдельная песня. – Он горько усмехнулся. – Знаешь, я сегодня переслушивал запись. Ту, из службы спасения. Раз десять переслушивал. И знаешь, что я слышу?

– Что?

– Тодда Банди.

Я удивленно подняла брови. Серёга редко использовал такие сравнения – он не был фанатом тру-крайма, предпочитая реальные дела теориям о маньяках.

– В смысле?

– В смысле, – он сбросил скорость, пропуская пешехода, перебегавшего дорогу в неположенном месте, – обаятельный. Наглый. Умный. Спокойно стоящий над трупом проститутки. И улыбается полицейским. В шесть лет, Тань! – Он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. – В шесть лет ребенок стоит над разлагающимся телом, улыбается и говорит: «Мои отпечатки – случайность, вы учтите это для протокола». Это нормально?

– Мы уже говорили об этом.

– Мы говорили о диссоциации, о защитной реакции, о высоком интеллекте. Но я тебе скажу как опер, а не как психиатр. – Он снова уставился на дорогу. – Когда человек улыбается над трупом – с ним что-то не так. Неважно, шесть ему лет или шестьдесят. И когда шестилетка рассуждает о трупном окоченении как о погоде за окном – с ним что-то не так. И когда он конкурирует с отцом, который, по нашему общему мнению, хищник и возможный маньяк... – он сделал паузу, —...с ним что-то очень сильно не так.

Я не спорила. Потому что думала примерно то же самое. Просто не хотела произносить вслух.

– Ты думаешь, Саша что-то видел? – спросила я.

– Я думаю, он что-то знает. – Воронов въехал в мой двор и заглушил двигатель. – Он играет на этой поляне. Ты сама видела – тропинка утоптана детскими шагами. Он там часто бывает. Он нашел тело – и не удивился. Он позвонил в полицию так, будто делал это сотню раз. Он знает лес лучше нас всех. И он улыбается.

– Думаешь, он видел, как убивают?

– Не знаю, – Воронов откинулся на подголовник и закрыл глаза. – Может, видел. Может, не видел, но догадался. Может, отец ему что-то рассказывал – в порядке «воспитания мужчины». А может...

– Может – что?

– Может, это не отец его чему-то учит, а наоборот, – он открыл глаза и посмотрел на меня с той мрачной цепкостью, от которой у меня всегда бежали мурашки по спине. – Может, это Саша что-то знает об отце. Что-то такое, что Лев хочет скрыть. И поэтому они конкурируют. Поэтому Саша так гордится, когда находит тело. Он не просто нашел труп – он нашел козырь. Он нашел то, что делает его главным в этой игре.

– В какой игре?

– В их семейной. В игре «кто тут главный хищник».

Я молчала. Дождь барабанил по крыше машины, создавая уютный, почти гипнотический ритм. Где-то в моем подъезде горел свет – соседка опять забыла выключить лампочку на площадке.

– Знаешь, что меня пугает больше всего? – сказала я наконец. – Что мы можем никогда не узнать правду. Что у нас есть алиби, которое мы не можем пробить. Есть ребенок, который либо гений, либо маленький психопат, либо и то и другое. Есть мать, которая пишет сказки про розы-убийцы и смотрит на мужа как на божество. Есть отец, который ведет себя как серийный убийца, но при этом чист перед законом. И есть семь мертвых женщин, которые уже никогда ничего не расскажут.

– И есть человек в капюшоне, – добавил Воронов. – Которого мы не можем опознать.

– И есть человек в капюшоне, – согласилась я. – Может быть, завтрашний разговор с Сашей что-то прояснит.

– Если Лев вообще разрешит.

– Льву нужна правда, – сказала я, открывая дверь. – По крайней мере, он так говорит. Если он действительно невиновен – он разрешит. Если виновен... – я пожала плечами. – То мы хотя бы увидим его реакцию на нашу просьбу.

Воронов кивнул.

– Спокойной ночи, Тань.

– Спокойной ночи, Серёж.

Я вышла из машины и побежала к подъезду, прикрываясь зонтом. Уже у двери обернулась. Машина Воронова все еще стояла во дворе, фары горели, и я видела его силуэт за рулем – он не уезжал, ждал, пока я войду. Старая привычка. Еще со времен нашего первого совместного дела, когда какой-то придурок угрожал мне расправой, и Серёга взял за правило не уезжать, пока не убедится, что я в безопасности.

Десять лет. Десять лет он провожал меня до двери. И ни разу не зашел.

Я помахала ему рукой и скрылась в подъезде. Машина за моей спиной мягко заурчала двигателем и выехала со двора.

Завтра нас ждал разговор с Сашей Полянским. И я не была уверена, что готова к тому, что могу услышать.

Глава 12. Розы для мертвых, или Исповедь волчонка

Дорога до дома Полянских в этот раз казалась длиннее обычного. Может, потому что мы оба не спали полночи – Воронов пересматривал записи с камер, а я составляла список вопросов для Саши, пытаясь балансировать между профессиональной этикой детского психолога и необходимостью вытащить из ребенка информацию, которая может стоить кому-то жизни. Или свободы. Или того и другого.

– Готова? – спросил Серёга, паркуясь у знакомого кирпичного коттеджа.

– Нет, – честно ответила я. – Но поехали.

Качели во дворе были мокрыми от ночного дождя. Розовые кусты – все те же голые колючие ветки – блестели каплями. Дом выглядел мирно, слишком мирно для места, которое стало эпицентром нашего безумия.

Дверь открыл Лев.

Он стоял в дверном проеме, одетый в простую серую футболку и домашние штаны. Никакой черной водолазки, никакого хищного лоска. Просто мужчина в своем доме. Но что-то в нем изменилось с нашего последнего визита. Он выглядел... уставшим? Нет. Напряженным. Как зверь, который чует опасность, но пока не знает, откуда она исходит.

– Заходите, – он посторонился, пропуская нас. – Чай, кофе, мышьяк?

– Мышьяк, – автоматически ответил Воронов, но шутка прозвучала плоско, без обычного задора.

– Отлично, – Лев чуть усмехнулся, но глаза оставались холодными, изучающими. – Что на этот раз? Опять вопросы про камеры? Опять хотите поговорить с моей женой?

– С вашим сыном, – сказала я. – И да, посмотрите на эту фотографию. Этот человек вам знаком?

Я достала из папки распечатку – увеличенный, обработанный фильтрами кадр с камеры заднего двора. Черно-белый, зернистый, но достаточно четкий, чтобы разглядеть фигуру в капюшоне на фоне розовых кустов.

Лев взял фотографию. И замер.

Я видела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью футболки. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих глянцевую бумагу. Как на скулах заходили желваки. Он смотрел на снимок – долго, очень долго, – и в этом взгляде читалось что-то, чего я раньше в нем не видела. Страх. Не за себя. За них. За семью.

– Это с камер моего дома? – спросил он, и голос его звучал низко, опасно.

– Да, – ответил Воронов. – Кто-то смотрел на вашу спальню, Лев. Мы нашли возможное место убийства – поляна в лесу. Оттуда тоже видна ваша спальня. Он подходил к вашему дому как минимум пять раз. Может, больше – просто не попал на камеры.

Лев сжал кулаки. Челюсти напряглись так, что я видела пульсирующую жилку на виске. Глаза вцепились в фото, будто хотели прожечь в нем дыру.

– Нет, – сказал он наконец. – Я не знаю, кто это.

– Уверены?

– Уверен. – Он поднял глаза на нас, и в них была та самая звериная ярость, которую я чувствовала с первой встречи, но теперь она была направлена не на нас. – Если бы я знал, кто этот ублюдок, он бы уже никуда не ходил. Ни по лесу. Ни по земле.

Он вернул мне фотографию. Его пальцы чуть дрожали – или мне показалось?

– Мы можем поговорить с мальчиком? – спросила я.

Лев долго смотрел на меня. Потом кивнул.

– Хорошо. Говорите. Но при мне.

Он повернулся и крикнул в глубину дома:

– Саша! Иди сюда.

Мальчик появился почти мгновенно – будто ждал за дверью гостиной. Сегодня он был одет в домашнюю футболку с эмблемой «Звездных войн» и джинсы. Волосы взъерошены, но взгляд – цепкий, умный, совсем не детский.

– Офицер Воронов! – его лицо озарилось улыбкой, той самой, от которой мне становилось не по себе. – Вы хотите со мной поговорить?

– Да, Саша, – Воронов присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – Ты часто играешь в лесу?

– Да.

– Ты видел там кого-то? Или что-то странное? Кроме тел? Ты находил что-то... необычное? Это важно, Саша.

Мальчик на мгновение задумался. Его лицо на секунду утратило выражение веселого превосходства и стало просто детским – сосредоточенным, серьезным. Он перевел взгляд на отца, потом снова на нас.

– Один раз летом я гулял, – начал он. – Там был человек. На поляне за домом. Там мой штаб, я там играю. Он стоял среди деревьев. Смотрел на дом.

– Летом? – переспросила я. – В какое время?

– Днем. Я днем гуляю. Он стоял и смотрел. Я спрятался за деревом, чтобы он меня не видел. Папа говорит, с незнакомыми людьми нельзя общаться. Тот дядя постоял среди деревьев и ушел вглубь леса. Я еще удивился, что он ушел туда – там же долго идти до дороги, заблудиться можно.

– Ты помнишь, как он выглядит?

– Большой, – сказал Саша без колебаний. – В черной кофте с капюшоном. Летом. – Он сделал паузу и добавил с той самой взрослой интонацией, от которой у меня по спине бежали мурашки: – Представляете? Ему должно было быть жарко.

– И ты не сказал никому про того человека? – спросил Воронов.

Саша пожал плечами.

– Нет. Не хотел отвлекать. Это же просто человек.

– Или это убийца? – догадался Саша, глядя на наши лица. Он произнес это спокойно, будто речь шла о погоде. Слишком догадливый для шести лет. Слишком догадливый.

Лев, все это время стоявший у двери, вдруг шагнул вперед и сел рядом с сыном на корточки. Впервые я видела, чтобы он смотрел на ребенка не с гордостью собственника, а с тревогой. Настоящей, отцовской, беззащитной.

– Саш, ты этого человека еще когда-нибудь видел? – спросил он тихо. – Может, он похож на кого-то?

– Нет, – покачал головой мальчик. – Он был в капюшоне. Лица не видно.

– А когда ты нашел тела, – я присела рядом, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, – что тебя привлекло именно в том месте? Почему ты начал копать именно там?

– Там земля была более рыхлая, – объяснил Саша, и снова этот деловой, почти экспертный тон. – Зимой земля твердая. Сложно копать. А там уже кто-то копал до меня. Я подумал – может, клад. Или еще что-то интересное. И начал копать.

– И нашел руку, – закончил Воронов.

– И нашел руку, – подтвердил Саша. – А потом... – Он вдруг замолчал и нахмурился, будто что-то вспоминая. – Ой, вспомнил!

– Что?

– Там, на моей поляне, где штаб, осенью кто-то каждый день розу клал.

Я почувствовала, как Воронов рядом со мной задержал дыхание. Лев замер.

– Розу? – переспросила я. – Какую розу?

– Обычную. Красную. Или вишневую, как у мамы волосы. Она лежала прямо на пне, где я обычно сижу. Я приносил ее домой, маме отдавал. Она говорила – какая красивая. А на следующий день на пне появлялась новая. Каждый день. Я думал, это мама или папа мне подарок оставляют, чтобы меня порадовать.

– И ты не спросил?

– Нет. Это же сюрприз. Зачем портить сюрприз? – Он улыбнулся, но улыбка быстро погасла под нашими взглядами. – А потом розы отцвели. И больше там не появлялись.

Мы переглянулись с Серёгой. Розы. Каждый день. На поляне, где убийца оставлял тела. Розы, которые находил ребенок и приносил домой. Убийца общался с семьей через Сашу – и никто этого не понимал.

Лев прижал Сашу к себе. Крепко, почти отчаянно. Его губы беззвучно шевелились – то ли молитва, то ли ругательства. Лицо побледнело так, что темные глаза на нем казались черными провалами. Он понял. Мы все поняли.

– Пап, – голос Саши прозвучал глухо из-под отцовской руки. – Я что, помогал убийце?

– Нет, – голос Льва дрогнул. – Ты не знал.

Но Саша отстранился и посмотрел на отца серьезно, по-взрослому:

– Но факты есть факты. Незнание не освобождает от ответственности.

В гостиной повисла тишина. Я смотрела на этого шестилетнего мальчика, который только что процитировал юридический принцип, и не знала, плакать мне или смеяться. Воронов, кажется, испытывал те же чувства.

– Саша, – я заговорила, тщательно подбирая слова, – ответственность за преступления по закону наступает с четырнадцати лет. Это раз. И два – ты не соучастник. Ты свидетель. Это разные категории.

– Ладно, – он чуть расслабился. – Свидетель – это лучше, чем соучастник. Хотя свидетелей чаще убивают.

– Господи, Саша! – Лев встряхнул его за плечи, но тут же снова прижал к себе. – Откуда ты это берешь? Откуда ты все это знаешь?

– Я читаю, пап. Ты же сам говорил – знание сила.

Воронов поднялся с корточек, потер затекшую шею и посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Я же говорил. Тодд Банди. Маленький, обаятельный, всезнающий Тодд Банди».

– Саша, – сказала я, – ты можешь нарисовать то место? Поляну? И где лежали розы?

– Могу, – он кивнул. – А зачем?

– Это поможет нам найти убийцу.

– Тогда я нарисую прямо сейчас, – он вывернулся из отцовских объятий и побежал в свою комнату за альбомом.

Мы остались втроем. Лев медленно поднялся, прислонился к стене и закрыл глаза. Впервые за все время нашего знакомства он не выглядел ни наглым, ни хищным, ни уверенным. Он выглядел как человек, который только что узнал, что кто-то год стоит у его окон и кладет розы на пенек, где играет его сын.

– Вы найдете его? – спросил он, не открывая глаз.

– Найдем, – сказал Воронов. И в его голосе не было ни цинизма, ни черного юмора. Только холодная, стальная уверенность опера, который взял след.

– И когда найдете, – Лев открыл глаза, и в них снова мелькнул зверь, – дайте мне пять минут. Всего пять минут. Прежде чем наденете наручники.

– Этого не будет, – отрезала я. – Вы не получите доступ к подозреваемому.

– Жаль, – сказал он. – Очень жаль.

Саша вернулся с альбомом и цветными карандашами, уселся на пол и начал рисовать. Мы ждали, глядя, как на бумаге появляется поляна, пень, деревья, маленькая фигурка мальчика и большая тень за деревьями. И красная точка на пне. Роза.

– Вот, – он протянул рисунок мне. – Это все, что я помню.

Я взяла листок. Детский рисунок – кривоватые деревья, желтое солнце в углу, черная фигура в капюшоне и красный цветок. Улика, нарисованная цветными карандашами.

– Спасибо, Саша, – сказала я. – Ты очень помог.

– Я знаю, – он кивнул. – Вы меня вызовете в суд? Я могу дать показания. Я умею.

– Посмотрим, – Воронов взъерошил ему волосы, и мальчик довольно зажмурился.

Мы вышли из дома в промозглый декабрьский день. На крыльце я остановилась и посмотрела на рисунок в моих руках. Поляна. Тень. Роза.

– Он общался с ними, – тихо сказала я. – Через ребенка. Целый год. Розы – это же символ, Серёж. Вишневые розы, как волосы Таи. Он оставлял их для нее, а Саша приносил их домой. Это... это послание.

– Послание, которое никто не понял, – кивнул Воронов. – Кроме нас. Теперь. И теперь мы знаем, что убийца знает не только расположение камер. Он знает ребенка. Знает, где тот играет. Знает его привычки. Это не просто наблюдатель, Тань. Это кто-то, кто был рядом. Близко.

– Кто? – спросила я.

– Пока не знаю. Но я узнаю.

Мы сели в машину. Я бережно убрала рисунок в папку и посмотрела на дом в зеркало заднего вида. Там, внутри, мужчина обнимал своего сына, а где-то на втором этаже женщина с вишневыми волосами писала книгу про розы, которые врут. И никто из них не знал, что целый год убийца оставлял им послания. Цветами. На могилах.

– Серёж, – сказала я, когда мы выехали на трассу.

– М?

– Ты все еще думаешь, что это Лев?

Он долго молчал.

– Не знаю, Тань. Уже ничего не знаю. Но я знаю одно: этот ублюдок где-то рядом. И он не остановится.

Я кивнула и закрыла глаза. Впереди был долгий день, полный допросов, анализов и попыток сложить пазл, в котором каждый новый кусочек делал картину еще более пугающей.