Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"
Автор книги: Марьяша Ришелье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)
Марьяша Ришелье
Крысиный яд с лимоном: Волчья стая
Глава 1. Клубника в декабре, или Синдром Венди без Питера Пэна
Запах в служебной «девятке» был родным до тошноты – смесь дешевого кофе из автомата на заправке, табачного дыма, въевшегося в обивку сидений, и чего-то неуловимо химического, напоминающего о криминалистическом чемоданчике, который Серёга Воронов зачем-то держал у себя под ногами. Я сидела на пассажирском, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как серый декабрьский пейзаж Подмосковья сливается в одну грязную полосу. Снега не было, только слякоть и голые черные ветки деревьев, похожие на вены на руках давнего покойника.
Серёга вел машину одной рукой, второй он, как всегда, подкармливал меня. На моих коленях лежал раскрытый пластиковый контейнер с остатками клубники. В декабре, мать его. Он где-то раздобыл эту безвкусную, пахнущую пластиком ягоду и теперь с видом победителя поглядывал на меня, ожидая реакции. Шрам над его бровью, старый, от удара бутылкой в какой-то давней пьяной драке, слегка багровел на холоде. След перелома на носу делал его красивое, чуть грубоватое лицо живым, настоящим. Не то что эти вылизанные рожи из глянцевых журналов, на которые я таращилась в парикмахерской, пока меня стригли.
– Ешь давай, Тань, – буркнул он, не отрывая взгляда от дороги. – Витамины. Для мозгов. Чтобы ты мне тут не выгорела раньше времени. А то семь трупов за забором – это тебе не диссертация по шизофрении.
– Шизофрения тут вообще ни при чем, – автоматически поправила я, беря ягоду. – Шизофрения – это про бред и галлюцинации. А семь трупов – это про организацию и контроль.
– Ну да, про организацию, – хмыкнул Воронов и, бросив на меня быстрый взгляд, добавил с тем самым циничным прищуром, от которого у меня каждый раз что-то предательски сжималось в животе: – Или про очень-очень большую любовь к тишине на своем заднем дворе. Знаешь, как говорят: хорошие соседи – тихие соседи. Самые тихие соседи – это те, у кого во рту земля.
Я фыркнула, но без отвращения. За десять лет работы бок о бок с Серёгой Вороновым я привыкла к его черному юмору. Это была защитная реакция, броня. Я носила свою – профессиональную терминологию и холодный анализ, он – свою – цинизм и шутки на грани фола. Мы были идеальной парой. В работе. И ни шагу за ее пределы. Я была в него влюблена, кажется, с третьего года нашего знакомства. Он, как мне иногда казалось, смотрел на меня дольше, чем того требовали профессиональные приличия. Но мы оба были трусами. Самыми настоящими, патологическими трусами, способными часами препарировать психику маньяка, но не способными на простое: «Слушай, Тань, давай выпьем кофе не в этом долбаном отделе, а у меня дома».
– Расскажи мне еще раз про семейку, – попросила я, отгоняя ненужные сейчас мысли. Работа – это святое. Это единственное, что у меня получалось по-настоящему хорошо. Единственное, что придавало смысл моему существованию, которое со стороны, наверное, казалось таким же серым и унылым, как этот декабрьский пейзаж.
Воронов вздохнул, перестроился в правый ряд и начал, словно зачитывая сводку:
– Лев Полянский. Тридцать четыре года. Работает на удаленке, что-то с компьютерной безопасностью, высокооплачиваемое. Дом – полная чаша, два этажа, кирпич, участок соток двадцать, прямо к лесу прилегает. Забор – два метра, глухой. За забором, метрах в ста, в овраге – наш маленький филиал Хеллоуина. Семь женских тел. Проститутки. Все – задушены. Следов борьбы – ноль. Спермы – ноль. Насилия – ноль.
– Смерть от асфиксии?
– Угу. Аккуратной, мать ее, асфиксии. Будто не убивали, а усыпляли. Как котят. Время захоронения разное, самая старая, по предварительной оценке судмедэксперта, – около года. Самая свежая – около месяца. Прямо слоеный пирог из человеческой плоти.
Я отложила контейнер с клубникой. Вкус вдруг показался мне приторным, почти тошнотворным.
– Ребенок как нашел?
Воронов хмыкнул. Он всегда хмыкал, когда заходила речь о Саше Полянском.
– Вот тут самое интересное. Пацану шесть лет. По словам местных оперов, пока отца не было рядом, пацан вел себя как... как маленький детектив из сериала. Четко, спокойно, с расстановкой. Сказал, что играл в «палеонтологов», откапывал «кости динозавров». Разворошил листву и землю, а там – рука. Человеческая. Он ее откопал еще немного, понял, что это не динозавр, и сам, мать его, позвонил по сто двенадцать. Сам! Не родителям, не соседям, а сразу нам.
– В шесть лет? – я недоверчиво приподняла бровь. – Он хоть испугался?
– В том-то и дело, что нет. Когда мы приехали, он стоял над этой рукой с видом заправского криминалиста. И знаешь, что он мне выдал? – Воронов повернулся ко мне, пародируя детский, но при этом жутко серьезный голос: – «Дядя полицейский, вы обратите внимание, что тела не в мешках. Это значит, их не планировали прятать надолго. Или тот, кто их клал, хотел, чтобы они быстрее стали землей. Но самая верхняя – она свежее всех, поэтому ее рука торчит. Дождь помог. Это может быть важно для вашей хронологии».
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в машине.
– Он так и сказал? «Хронологии»? В шесть лет?
– Слово в слово. Я чуть не поперхнулся своим кофе. А потом пришел отец.
– И что изменилось?
Воронов замолчал на мгновение, подбирая слова. Это на него было не похоже. Обычно у него всегда наготове была колкая метафора или грубая шутка.
– Представь себе волка, Тань. Матерого, красивого, хищного. Он подошел неслышно. Я даже не заметил, откуда он взялся. Просто возник за спиной сына. И пацан изменился моментально. Он перестал быть «маленьким детективом». Он превратился в... в волчонка. Он выпрямился, вздернул подбородок и начал докладывать отцу. Не боялся, нет. Он конкурировал за внимание. Как будто принес палку и гордился: «Смотри, папа, я нашел трупы, я все правильно сделал».
– А отец? Он что, отругал его?
– Нет. Он слушал. Очень внимательно. А потом положил руку ему на плечо и сказал: «Ты все сделал верно, Саша. Ты – мужчина». И в этот момент я понял, что если этот парень и маньяк, то он самый опасный тип из всех, что я видел. Потому что он не боится и не скрывается. Он наглый. Его наглость, Тань... это не просто черта характера. Это инструмент. Как у тебя твой блокнот, а у меня – мой пистолет. Он выводит тебя из равновесия, чтобы ты прокололся.
– А жена?
– А вот про жену, – Воронов вздохнул и потер шрам на носу, – я тебе лучше вообще ничего не скажу. Ее видеть надо. Слушай, Тань, я за десять лет всякого навидался: жены бандитов, любовницы олигархов, наркоманки из элитных клубов... Но эта... Она как будто не из этого мира. И не в том смысле, что она ангел во плоти. А в том, что она... как вещь. Красивая, идеальная, хрупкая вещь, которую хочется разбить. И которая, кажется, только и ждет, когда ты об нее порежешься.
– Ты романтик, Воронов, – усмехнулась я, но внутри у меня все сжалось в предвкушении. Так бывало всегда перед интересным делом. Перед делом, где не работают стандартные методы и где нужно залезть в голову.
– Я реалист, Тань. И мой реализм мне подсказывает, что улик у нас – ноль. Обыск дома ничего не дал. В подвале – банки с соленьями, на чердаке – пыль. Компьютер чист, ноутбук тоже. Никакой связи с жертвами. Ни одного свидетеля, который видел бы его с любой из этих женщин. Просто совпадение – семь трупов за задним двором человека, который похож на зверя и ведет себя так, будто он уже нас всех просчитал.
– Это не совпадение, – тихо сказала я. – Совпадений в нашем деле не бывает. Ты сам знаешь.
– Я знаю, – он снова бросил на меня быстрый, почти нежный взгляд. – Поэтому мы и едем. Ты и я. Мозг и... э-э-э...
– И что? – я улыбнулась краем губ.
– И хрен его знает что. Интуиция. Грубая сила. Здоровый цинизм. Ты будешь копаться в их мозгах, а я буду следить, чтобы они не сожрали тебя заживо. Особенно этот Лев. Он на тебя как посмотрит, Тань, так ты сразу это... удвой свою профессиональную броню. А лучше утрой.
Я ничего не ответила. Машина свернула на проселочную дорогу, ведущую к лесу. До дома Полянских оставалось всего пара минут. Я достала из сумки блокнот, ручку и поправила прическу. Мое оружие – анализ, термины и умение слушать. Его оружие – интуиция, опыт и тяжелый взгляд. Мы – идеальная пара. На войне против тех, кто прячет чудовищ за красивыми фасадами и волчьими улыбками.
Я была готова встретиться с семейством Полянских. По крайней мере, мне так казалось.
Глава 2. Крысиный яд без лимона, или Тайное общество розовых кустов
Дом Полянских выглядел не так, как я себе представляла. Никакого готического мрака, никаких цепей на воротах и воронов, каркающих с голых ветвей. Обычный двухэтажный коттедж из темного кирпича, может, даже слишком обычный для человека, за чьим забором нашли семь трупов. Во дворе – качели, турник с детскими перчатками на перекладине, кусты роз, сейчас просто пучки колючих веток, присыпанных прелыми листьями. Уютно. Слишком уютно.
Дверь открыли сразу, будто нас ждали. Или будто хозяину было плевать, кто пришел.
Лев Полянский стоял в дверном проеме, заполняя его целиком. Высокий – я едва доставала ему до плеча, пришлось задрать голову. Черная водолазка обтягивала мускулистые плечи и грудь, простые темные штаны сидели на бедрах так, что сразу становилось ясно: эти «простые» штаны стоят как моя месячная зарплата, если не как две. Темные волосы в художественном беспорядке. Лицо – красавец, но красота хищная, звериная, с ленцой в прищуренных глазах. Он окинул нас взглядом, в котором читалась не тревога, не страх, а легкая брезгливость, смешанная с любопытством. Так смотрят на незваных гостей, которые пришли без подарка, но пока еще не насрали на ковер.
– Офицеры. Опять, – его голос был низким, с легкой хрипотцой, будто он только что проснулся или много курил. Хотя запаха табака я не почувствовала. – Если нашли еще трупы – закопайте обратно. И подальше от моего дома.
Воронов хмыкнул. Я заметила, как уголок его губ дернулся вверх. Они были знакомы всего ничего, а у них уже завязалась какая-то странная игра. Игра в гляделки с наглым хищником.
– Новых не нашли, – лениво ответил Серёга. – Если найдем – учтем ваше пожелание.
Повисла секундная пауза. Полянский смотрел на Воронова, Воронов – на Полянского. Два самца, оценивающих друг друга. Я чувствовала себя натуралистом, наблюдающим за брачными играми скорпионов.
– Проходите, – Полянский посторонился, делая широкий жест рукой. Двигался он плавно, текуче, как большая кошка. – Чаю? Кофе? Крысиного яду?
– Крысиного яду. С сахаром и лимоном, – не задумываясь, парировал Воронов.
Лев чуть заметно усмехнулся, но глаза остались холодными, оценивающими.
– Боюсь, лимон закончился. Мое семейство любит его разрезать и с сахаром, как конфеты, уплетать. Придется вам травиться без цитруса.
Я шагнула в дом, и первое, что бросилось в глаза, – прихожая. Она была забита вещами. Уличная одежда висела на крючках: женское пальто цвета топленого молока, детская курточка с нашивкой в виде динозавра, две мужские куртки – одна кожаная, старая, вытертая, другая дорогая, брендовая. На полу у стены – открытый шкаф для обуви, и там – целое состояние. Сапоги, туфельки, кроссовки, все разных размеров, мужские, женские, детские. Это была прихожая живых людей. Не монстров, не маньяков. Людей, которые носят шапки и забывают завязать шнурки.
Из гостиной доносился звук пересыпаемых деталек конструктора. Мы прошли за Львом, стараясь не наступать на разбросанный по полу лего. Воронов, впрочем, не уберегся – его ботинок сорок пятого размера хрустнул на какой-то особо коварной детальке. Серёга тихо выругался сквозь зубы. Полянский, не оборачиваясь, бросил через плечо:
– Осторожнее, тут минные поля. Сашина территория. Я уже трижды сегодня попадал.
На ковре перед огромным телевизором, занимавшим полстены, сидел ребенок. Мальчик. Саша. Он был одет в домашнюю футболку с Человеком-пауком и мягкие штаны. Перед ним возвышался наполовину собранный космический корабль из «Звездных Войн» – кажется, «Тысячелетний сокол». Деталей было, наверное, тысячи полторы, но мальчик щелкал их, как опытный механик, не заглядывая в инструкцию.
Он поднял голову, и я увидела его глаза. Серьезные, цепкие, совсем не детские. Взгляд скользнул по мне – оценил и отбросил, как нечто неинтересное, – и задержался на Воронове. Мальчик расплылся в улыбке, приветливой и почти взрослой.
– Офицер Воронов! Я был прав про тела? Эксперты подтвердили мою теорию?
Серёга, чуть опешив, кивнул.
– Подтвердили.
Мальчик повернулся к отцу с видом победителя:
– Видишь, пап? А я говорил!
Лев посмотрел на сына, и я впервые заметила в его взгляде что-то, кроме холодной насмешки или настороженности. Гордость. Самую настоящую, отцовскую гордость. Но с каким-то странным оттенком. Будто он гордился не просто умным сыном, а достойным конкурентом.
– Молодец. Будущий следователь, – сказал он и тут же добавил: – Позови маму. Думаю, с ней тоже захотят поговорить.
Лицо Саши на мгновение омрачилось.
– Но, пап, она же просила ей не мешать. Она книжку пишет. У нее вдохновение.
– Ничего, – Лев чуть повел плечом. – Потом вернем ей ее вдохновение.
И вот это «вернем» мне не понравилось. Не «она вернет», не «вдохновение вернется», а «вернем». Как будто у них был общий контроль над этой женщиной, над ее творчеством, над ее состоянием. Маленькая, едва заметная деталь, но я тут же занесла ее в мысленный блокнот.
Ребенок убежал. Быстро, легко, перепрыгивая через детальки лего с ловкостью, которой позавидовал бы любой паркурщик. Мы прошли на кухню.
Кухня была просторной, светлой, с островком посередине и барными стульями. На столешнице – дорогая кофемашина, ваза с яблоками, детский рисунок в рамке. На рисунке – три фигурки: большая черная, маленькая синяя и средняя красная. Семья. Идиллия. Я уже начала сомневаться, что мы по адресу, когда услышала шаги.
Сначала появился Саша. Он тащил за руку женщину.
Она вошла – и кухня перестала существовать.
Я не преувеличиваю. Я, психиатр с десятью годами практики, циничная сука, которая видела все – от наркоманских психозов до изощренных манипуляций психопатов, – я потеряла дар речи на секунду. Женщина была... невозможной.
Маленькая – в ней было от силы метр сорок пять, не больше. Изящная, хрупкая, с тонкими ключицами, выступающими из широкого ворота салатового свитера. Свитер крупной вязки, явно мужской, спускался ей до колен и был перехвачен на талии тонким кожаным ремешком, подчеркивающим, насколько она тонкая, почти невесомая. На ногах – пушистые тапочки в виде лап какого-то чудовища с когтями. Это было настолько нелепо и трогательно, что контрастировало со всем ее образом.
Но главное – волосы. Темно-вишневые, кудрявые, пушистые, они струились вниз почти до пяток, как водопад из дорогого шелка. Белоснежная кожа, голубые глаза с черными кукольными ресницами. Она выглядела так, будто ее нарисовал художник-фантаст, переборщивший с фильтрами. Она была не просто красивой. Она была из другого мира. Из мира, где не бывает убийств, трупов за забором и вопросов от полиции.
Я перевела взгляд на Воронова.
И едва не рассмеялась в голос.
Серёга залип. Честное слово, впервые за десять лет я видела, чтобы этот циник, этот прожженный мент с лицом, будто вырубленным из гранита, – поплыл. Его взгляд остекленел, челюсть чуть отвисла, шрам над бровью побелел. Он смотрел на Таю Полянскую так, будто увидел единорога, вышедшего из леса, и теперь не знал, стрелять в него или падать на колени.
– Добрый день, – сказала она тихо, почти шепотом. Голос у нее был под стать внешности – мягкий, обволакивающий. – Я Тая.
Лев стоял у кухонного островка, скрестив руки на груди, и с легкой усмешкой наблюдал за нашей реакцией. Он ждал этого. Он знал, какой эффект производит его жена.
– Татьяна Абрикосова, – я первой взяла себя в руки, сделала шаг вперед и протянула руку. – Психиатр, консультант полиции. Это старший следователь Сергей Воронов.
Тая подала мне руку. Ее пальцы были холодными, тонкими, изящными, с аккуратным маникюром. Рукопожатие – легкое, почти отсутствующее, но не слабое. Так здороваются люди, которые не привыкли к физическому контакту, но знают правила этикета.
– Очень приятно, – прошептала она. – Вы простите меня за вид. Я не ждала гостей. Я работала.
– Книжка? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. – Саша сказал, вы пишете книгу.
– Да, – она улыбнулась, и улыбка у нее была как у ребенка – открытая, доверчивая. – Фэнтези. Про девочку, которая может разговаривать с розами. Но розы, они... они не то, чем кажутся. Они врут ей. Они заманивают ее в сад, из которого нет выхода.
Воронов наконец отмер.
– Звучит как триллер, – сказал он и тут же добавил, пытаясь вернуть себе привычный циничный тон: – Или как протокол допроса.
Тая перевела на него свои голубые глаза, и я увидела, как Серёга снова поплыл. Черт, да он краснел. Сергей Воронов, который мог спокойно обедать над фотографиями расчлененки, краснел перед миниатюрной женщиной в тапочках-монстрах.
– Вы находите допросы похожими на сказки, следователь? – спросила она без тени насмешки, искренне интересуясь.
– Иногда, – он откашлялся, – когда слушаю признания. Особенно чистосердечные. Там такие сказочники попадаются, что братья Гримм отдыхают.
Лев Полянский, все это время стоявший молча, вдруг рассмеялся. Коротко, резко, по-звериному.
– Мне нравится ваш черный юмор, Воронов. Это редкость. Обычно ко мне присылают деревянных истуканов, которые зачитывают права по бумажке и потеют. А вы... – он сделал паузу, – вы, пожалуй, даже можете оказаться интересным противником.
– Я вам не противник, гражданин Полянский, – спокойно ответил Серёга, хотя я видела, как напряглись его плечи. – Я следователь. А вот вы мне, возможно, подозреваемый.
– Я вам – никто, – отрезал Лев, и его голос внезапно стал жестким, как сталь. – У вас нет доказательств. У вас есть трупы и фантазии. Я не убивал этих женщин. Я их даже не знал. Но если вы хотите провести здесь весь день, пытаясь найти то, чего нет, – милости прошу. Чай, кофе, крысиный яд. Выбирайте.
– Яд, – повторил Воронов, глядя ему прямо в глаза. – Две порции. Мне и моей коллеге.
Тая тихо ахнула и прижала ладошку ко рту.
– Лев, пожалуйста, – прошептала она, – не пугай их. Это невежливо.
Лев повернулся к ней, и его лицо мгновенно изменилось. Жесткость ушла, сменившись чем-то, что я сначала приняла за нежность. Но, приглядевшись, поняла – это не нежность. Это обожание. Собственническое, голодное, почти пугающее в своей интенсивности.
– Прости, радость моя, – сказал он ей, и голос его стал ниже, мягче, обволакивающим. – Я просто играю с гостями. Ты же знаешь, как я люблю игры.
– Я знаю, – она улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько любви, что у меня защемило сердце.
Саша, все это время стоявший в дверях кухни, вдруг громко сказал:
– Пап, можно я покажу офицеру Воронову свой корабль? Я уже собрал гипердрайв!
– Покажи, – кивнул Лев, не отрывая взгляда от жены. – А мы с... Татьяной, кажется?.. поговорим наедине.
Я напряглась. Воронов бросил на меня быстрый взгляд – «ты как?». Я едва заметно кивнула.
– С удовольствием, – сказала я, открывая блокнот. – У меня к вам много вопросов, Лев.
– А у меня к вам – ни одного, – он улыбнулся, и улыбка эта напомнила мне оскал. – Но я с радостью выслушаю ваши. Обожаю, когда меня пытаются анализировать.
Глава 3. Социопат не равно убийца, или Урок логики от подозреваемого
Воронов ушел с Сашей в гостиную. Я слышала, как мальчик звонко, взахлеб рассказывает про гипердрайв и про то, что оригинальная модель «Тысячелетнего сокола» была конструктивно недоработана, а он, Саша, внес три инженерных улучшения. В шесть лет. Господи, да я в шесть лет лепила куличики в песочнице и верила, что единороги живут в холодильнике.
Тая тихо исчезла – кажется, ушла обратно в свою творческую нору, к розам-обманщицам и садам без выхода. Я осталась на кухне один на один с Львом Полянским. Он стоял, опершись бедром о кухонный островок, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. В его позе не было агрессии, но было что-то хуже – абсолютная, непоколебимая уверенность в себе. Так смотрят шахматисты на доску за три хода до мата. Так смотрит хищник на добычу, которая еще не поняла, что она добыча.
Я села на барный стул, положила блокнот на столешницу, достала ручку. Жесты уверенные, спокойные. Никакой суеты. Я не добыча. Я – психиатр. И если этот красавец думает, что сможет меня запугать или очаровать, – он глубоко ошибается.
– Ваш сын часто один гуляет по лесу? – начала я, не поднимая глаз от блокнота. Первый удар должен быть неожиданным. Проверка реакции.
Лев чуть повел плечом. Он даже не моргнул.
– Он самостоятельный. Вокруг безопасно, далеко он не уходит. А ограничивать – значит воспитывать тепличное растение, а не пацана.
Я подняла на него глаза. Спокойный. Слишком спокойный. Я понимала, что это его броня, его щит, его способ выводить из равновесия, но все равно – семь трупов за забором, а он рассуждает о воспитании сына с таким видом, будто обсуждает выбор школы.
– Безопасно? – я позволила себе чуть приподнять бровь. – С семью трупами?
Вот тут он дернулся. Едва заметно. Уголок губ пошел вниз на долю секунды, глаза сузились. Не страх. Раздражение. Как у человека, которому задали глупый вопрос, а он вынужден на него отвечать, потому что правила приличия пока еще действуют.
– Никто не знал, что они там есть, – сказал он медленно, как ребенку, который не понимает очевидного. – Если бы убивал я, то я бы уж точно не оставлял трупы у дома, где гуляет мой сын и может их найти. Унес бы дальше в лес, в чащу. Тут сотни тысяч гектаров, никто бы не нашел.
Он говорил четко, размеренно, расставляя логические акценты с точностью юриста или, черт возьми, самого серийного убийцы, который продумал линию защиты.
– И где, по-вашему, я их мог убивать? – продолжал он, и в его голосе зазвучала легкая, почти ленивая насмешка. – Дома, где сын и жена? В машине? Ваши коллеги, – он кивнул в сторону гостиной, где Воронов разбирался в тонкостях космического кораблестроения, – не нашли никаких следов. Ни единого волоска, ни единой ворсинки, ни капли крови. А убить, не оставив улик, невозможно.
Он сделал паузу, давая мне переварить сказанное.
– Улавливаете логику, доктор?
Я уловила. Но я уловила и другое. Его язык. Его интонации. Его манера строить фразы. Он не оправдывался. Он не кричал: «Я невиновен, поверьте мне!». Он не плакал. Не возмущался самим фактом обвинения. Он спокойно, расчетливо примерял на себя роль убийцы и объяснял, почему эта роль ему не подходит. Так делают либо абсолютно невиновные люди с аналитическим складом ума, либо глубоко виновные психопаты, которые получают удовольствие от игры с преследователем.
Я отложила ручку и посмотрела ему прямо в глаза.
– Вижу логику. А еще я вижу человека, у которого нашли на заднем дворе семь трупов, и вместо паники он спокойно примеряет на себя роль убийцы и рассказывает, как бы он поступил, будь это так. Нетипичная реакция, согласитесь.
Он улыбнулся. Но улыбка не коснулась глаз. Глаза оставались холодными, изучающими. Он смотрел на меня так, будто я была новым, незнакомым видом насекомого, которое он еще не классифицировал.
– А что я должен, по-вашему, делать? – спросил он, и в голосе зазвучала сталь. – Бегать и истерить, как припадочная мамзель? У меня сын и жена. Я не имею права на панику. Я знаю, что я невиновен, и я собираюсь это доказать. А для этого, доктор, мне нужен холодный рассудок, а не сопли и крики о несправедливости.
Он наклонился чуть вперед, сокращая дистанцию. Я почувствовала запах – не парфюм, что-то естественное, терпкое, как нагретая на солнце древесина. И еще что-то, что я не могла идентифицировать. Запах силы? Запах опасности?
– Социопатия, – произнес он раздельно, – не признак серийного убийцы. Улавливаете?
Мои пальцы сжали ручку чуть крепче. Он играл со мной. Он только что использовал профессиональный термин, показывая, что он не просто «подозреваемый с лесопилки», а человек, который понимает, о чем говорит. Который, возможно, читал те же книги, что и я. Который знает, как работает диагностика. Игра на опережение. Умно. Очень умно.
Я не должна была поддаваться. Но я не могла не принять вызов.
– Социопат не равно серийный убийца, – сказала я, чеканя слова так же раздельно, как он. – Но почти каждый серийный убийца – социопат. Улавливаете?
Тишина. Звенящая, абсолютная тишина, в которой было слышно, как в гостиной Саша с энтузиазмом объясняет Воронову разницу между ТИЕ-истребителем и перехватчиком класса «Затмение». А потом Лев Полянский расхохотался.
Смех у него был неожиданный – глубокий, искренний, почти заразительный. Так смеются люди, которые редко находят повод для настоящего веселья, но уж если находят – отдаются этому полностью. Он запрокинул голову, обнажая сильную шею с кадыком, и смеялся, смеялся, а я сидела и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От ощущения, что я встретила достойного противника. Или от того, что он был чертовски красив в этом своем искреннем веселье, и я, профессионал, все-таки была женщиной, и мой мозг это фиксировал помимо моей воли.
– А у вас есть яйца, доктор, – сказал он, отсмеявшись, и вытер несуществующую слезу. – Честное слово, есть. Вы первая, кто не пытается меня успокоить или запугать. Вы просто говорите как есть. Это подкупает.
– Я не пытаюсь вас подкупить, – ответила я холодно, стараясь вернуть разговор в профессиональное русло. – Я пытаюсь составить картину.
– Картину? – он изогнул бровь. – Вы хотите нарисовать мой психологический портрет? Валяйте. Я открытая книга.
– Открытая книга с вырванными страницами, – парировала я.
Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была другой – не веселой, а какой-то... понимающей. Будто мы с ним вдруг оказались по одну сторону баррикад. Будто мы оба знали какую-то тайну, недоступную остальным.
– Хорошо, доктор, – сказал он тихо. – Давайте по-честному. Вы задаете вопросы, я на них отвечаю. Без игр. Без «я бы на месте убийцы». Вы хотите понять, я хочу, чтобы вы поняли. Потому что, если вы не поймете, что я невиновен, меня посадят. А у меня, как вы могли заметить, жена и сын, которых я люблю больше жизни. И они без меня не выживут.
Он произнес это просто, без пафоса, без давления на жалость. Просто констатировал факт. И именно эта простота заставила меня на мгновение усомниться. Не в его виновности. А в том, что я смогу остаться объективной.
– Хорошо, – я кивнула и перевернула страницу блокнота. – Тогда начнем с начала. Где вы были в ночь с пятого на шестое ноября?
Лев взял со столешницы яблоко, подбросил его в руке и, не отрывая от меня взгляда, откусил. Хруст раздался в тишине кухни как выстрел.
– Здесь. Дома. С женой и сыном. Мы смотрели «Звездные войны». Четвертый эпизод. Саша заснул на сцене со свалкой, Тая – на битве со Звездой Смерти. Я досмотрел один. У меня есть привычка досматривать начатое до конца.
– Кто-то может это подтвердить? Кроме жены?
– Вы же знаете, что жена – не алиби. Муж и жена – одна сатана, так ведь учат в ваших полицейских академиях? – он усмехнулся. – Мои камеры наблюдения. У меня система умного дома. Все перемещения по периметру фиксируются. В ту ночь я не выходил из дома. Отчет системы могу предоставить. Хотя ваши технари уже, наверное, его скачали.
Я сделала пометку в блокноте. Проверить. Обязательно проверить. Умный дом – это и алиби, и проклятие. Если система не фиксировала выходов, это еще не значит, что их не было. Тот, кто разбирается в компьютерной безопасности, – а Лев, по словам Воронова, работал именно в этой сфере, – может подделать что угодно.
– Расскажите мне о вашей жене, – я сменила тему резко, надеясь застать его врасплох.
Но он не удивился. Он отложил яблоко и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.
– Что именно вас интересует, доктор? Как мы познакомились? Как я ее добивался? Или вы хотите знать, не боюсь ли я, что она узнает обо мне что-то... страшное?
– А есть, что узнавать?
Он усмехнулся.
– Мы все носим маски, Татьяна. Вы носите маску холодного профессионала. Ваш коллега Воронов – маску циника. Я ношу маску наглого хама. Вопрос не в том, есть ли маска. Вопрос в том, что под ней. И Тая... – он сделал паузу, подбирая слова. – Тая – единственный человек, перед которым я не ношу масок. Вообще. Она знает меня. Настоящего. И она меня любит. А я люблю ее. Это все, что вам нужно знать о нашей семье.
– Красиво сказано, – я не удержалась от сарказма. – Прямо для ее будущей книги. Про розы, которые врут.
Он прищурился. Мой сарказм достиг цели.
– Розы в ее книге не врут, доктор. Они просто не говорят всей правды. Это разные вещи. И да, я в курсе, о чем ее книга. Я читаю все, что она пишет. Я знаю ее лучше, чем она сама.
– Это звучит как одержимость, Лев. Вы это понимаете?
– Это звучит как любовь, – отрезал он. – Но вы, психиатры, привыкли везде искать патологию. Любовь для вас – это «созависимость», «эмоциональная фиксация», «нарушение границ». Я угадал?
Он угадал. Черт бы его побрал, он угадал. Я действительно думала именно так. И он это знал. Он читал меня, как открытую книгу, пока я пыталась читать его.
– Я не ищу патологию, – сказала я, стараясь сохранить нейтральный тон. – Я ищу правду.
– Правда в том, доктор, – он подался вперед, и его лицо оказалось опасно близко, – что я не убивал этих женщин. И я не знаю, кто это сделал. Но я знаю одно: тот, кто их убил, – больной ублюдок. И он все еще на свободе. И пока вы тратите время, анализируя мое чувство юмора и мою любовь к жене, он, возможно, выбирает следующую жертву.
Я молчала. Потому что он был прав. Абсолютно, стопроцентно прав. И от этого мне хотелось его ударить. Или зааплодировать. Я еще не решила.
– На сегодня достаточно, – сказала я, захлопывая блокнот. – Мы еще встретимся.
– Не сомневаюсь, – он выпрямился и снова стал высоким, расслабленным, насмешливым. – Передайте Воронову, что Саша ждет его завтра. Они не достроили «Сокол». И еще, доктор... – он задержал мой взгляд. – Будьте осторожны. Не со мной. С тем, что в лесу. Потому что семь трупов – это не конец. Это только начало.
Я вышла из кухни с колотящимся сердцем и мыслью, которую не могла отогнать: «Он либо невиновен, либо самый опасный человек, с которым я когда-либо встречалась. И я пока не знаю, что хуже».
В гостиной Воронов сидел на ковре, скрестив ноги, и держал в руках пластмассовую фигурку Хана Соло. Саша что-то оживленно ему объяснял, тыкая пальцем в инструкцию. Увидев меня, Серёга поднял глаза, и я прочитала в них тот же вопрос, что мучил меня: «Ну что? Он псих? Убийца? Кто он?».
