Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"

Автор книги: Марьяша Ришелье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 6. Вишневый румянец, или Признание под запись

Утро следующего дня началось с того, что Воронов каким-то чудом раздобыл информацию о графике Льва Полянского. Оказалось, раз в месяц, строго по средам, он уезжал в город – то ли по делам, то ли к стоматологу, то ли еще куда. Среда. Сегодня была среда. Мы не стали терять время.

В машине молчали. Серёга вел сосредоточенно, даже не пытаясь шутить – а это был плохой знак. Обычно его черный юмор расцветал именно перед важными разговорами, как сорняк на удобренной почве. Но сейчас он был собран и мрачен. Я понимала его. Мы ехали говорить с женщиной, которая, возможно, была самой охраняемой узницей в золотой клетке. Или самым искусным манипулятором в этой истории.

Дом Полянских встретил нас тишиной. Ни детских криков, ни шума телевизора, ни звериного смеха хозяина. Лишь мертвые розовые кусты вдоль дорожки и качели, лениво покачивающиеся на ветру. Мы переглянулись и позвонили в дверь.

Открыла Тая.

Она была все в том же салатовом свитере крупной вязки, но сегодня волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались непослушные вишневые пряди. Пушистые тапочки-монстры сменились вязаными носками с оленями. В руке она держала карандаш. Видимо, оторвали от вдохновения. Снова.

– Офицеры? – ее голос был тихим, почти испуганным. Без Льва за спиной она казалась еще меньше, еще беззащитнее. – Что-то случилось?

– Мы хотели бы поговорить, – сказала я максимально мягко. Психиатр внутри меня уже включился на полную мощность, сканируя микромимику, позу, движение глаз.

– Опять? – она нахмурилась, но в этом хмуром выражении не было враждебности. Скорее, усталость. Усталость от того, что ее мир, такой тщательно выстроенный, постоянно врываются чужие люди.

Из глубины дома послышался топот маленьких ног. Саша выскочил в прихожую с джедайским мечом в руке. Увидел нас – и его лицо озарилось хитрой, совсем не детской улыбкой.

– Ма! Они же полицейские, они всегда говорят по нескольку раз. Это называется «повторный допрос», я читал. – Он перевел взгляд на Воронова. – Вы хотите поговорить со мной? Я могу рассказать про корабль. Я достроил гипердрайв и...

– С твоей мамой, – мягко перебил Серёга. – Мы хотим поговорить с твоей мамой.

Лицо мальчика изменилось мгновенно. Хитрое выражение сменилось настороженным, даже колючим. Он встал чуть ближе к Тае, будто защищая ее.

– Саш, иди к себе, – сказала она тихо, но с той спокойной уверенностью, которая дается только годами материнства.

– Но, мам...

– Иди.

Он колебался. Перевел взгляд с матери на нас, потом обратно. И вдруг сказал то, от чего у меня по спине пробежал холодок:

– Если они будут тебя обижать, позови меня. Или папу.

– Никто меня не обидит, – Тая чуть улыбнулась и погладила его по голове. – Это просто разговор. Иди.

Саша ушел, но его джедайский меч еще долго гудел где-то в глубине коридора. Тая проводила нас на кухню – ту самую, где два дня назад ее муж смеялся над моими словами про социопатов, – и жестом предложила садиться. Сама встала у столешницы, скрестив руки на груди. Маленькая фигурка в огромном свитере. Глаза – голубые, кукольные – смотрели на нас спокойно, но настороженно.

– Что вы хотите спросить?

Я переглянулась с Вороновым. Он кивнул мне – давай, мол, это твоя территория. Я решила не ходить вокруг да около. Хватит игр. Хватит шахмат. Вопрос в лоб.

– Как вы думаете, Тая, ваш муж способен на убийство?

Она не вздрогнула. Не ахнула. Не возмутилась. Просто смотрела на меня своими голубыми глазами – и в них что-то происходило. Что-то глубинное, почти неуловимое, как рябь на воде. А потом она ответила. Спокойно. Твердо. Без секунды колебаний:

– Он их не убивал. Лев – не убийца.

– Не убийца? – я подалась вперед. – А кто он?

– Лев – мой муж. И отец моего сына. – Она произнесла это так, будто эти слова объясняли все. Будто «муж» и «отец» автоматически исключали все темные варианты. Будто любовь была абсолютным алиби.

– Вы знаете, что за вашим домом нашли семь тел, – продолжала я. – Вы знаете, что ваш муж – единственный подозреваемый. Вы знаете, что у нас нет других зацепок. И при этом вы абсолютно спокойны. Почему?

– Потому что я знаю своего мужа.

– Вы знаете его так хорошо, что...

– Я знаю его, – повторила она с нажимом, и в ее тихом голосе впервые прорезалось что-то, похожее на сталь. – Я знаю его лучше, чем кто-либо. Лучше, чем вы, доктор. Лучше, чем любой психиатр или следователь. Он не убивал этих женщин.

Я кивнула, делая вид, что принимаю ее ответ. А потом сменила траекторию – резко, как учили на курсах по ведению допросов. Не дать оппоненту закрепиться на одной линии обороны.

– Зачем вам камеры по всему дому, Тая?

Вот тут она моргнула. Один раз. Быстро. Тема была для нее неожиданной – и явно неприятной.

– Для безопасности, – ответила она ровно. – Чтобы никто не проник внутрь незамеченным.

– И только?

– Мы установили их, когда четыре года назад к нам влезли грабители, – она заговорила чуть быстрее, будто пересказывая заученный текст. – Нас не было дома. К счастью, Саша был в садике, я – в городе, Лев – на работе. Если бы я в тот день осталась дома... все закончилось бы хуже. После этого мы решили, что безопасность превыше всего.

История звучала правдоподобно. Слишком правдоподобно. Я мысленно поставила галочку – проверить. Запрос в охранную фирму, отчеты о взломе, если они есть. Но сейчас меня интересовало другое.

– А камеры в спальне? – спросила я тихо.

И увидела, как она меняется в лице.

Щеки Таи Полянской начали краснеть. Нежно, почти незаметно сначала – легкий румянец на скулах. Потом краска стала подниматься выше, захватывая щеки, и наконец добралась до кончика носа. Она стояла перед нами – миниатюрная, хрупкая, с пылающим лицом – и молчала. Руки, до того спокойно скрещенные на груди, теперь теребили край свитера.

– Это был готовый проект, – сказала она наконец, и голос ее чуть дрогнул. – Две камеры. Все равно больше некуда было ставить. А эти записи... предполагалось, что они не попадут ни к кому, кроме нас.

Пауза. Долгая, звенящая. Я видела, как Воронов рядом со мной затаил дыхание. Тая подняла глаза – и в них было что-то, чего я не ожидала. Не страх. Не злость. Стыд. Самый настоящий, человеческий, обжигающий стыд.

– Вы видели? – спросила она шепотом. – Да?

Я не стала врать.

– Да.

Она закрыла лицо ладонями. На секунду мне показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала. Она отняла руки от лица – и оказалось, что она смеется. Тихо, нервно, почти истерически.

– Господи, – выдохнула она. – Этого не должно было случиться. Никто не должен был это видеть. Мы... это... это же личное! Это наше!

– Тая, – я встала и сделала шаг к ней, но она выставила руку вперед, останавливая меня.

– Нет, погодите. Дайте мне... – она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. – Вы, наверное, думаете, что мы извращенцы. Или что он заставляет меня. Или... я не знаю, что вы там себе напридумывали, вы же психиатр.

– Я психиатр, – согласилась я. – И я не думаю ничего такого. Я просто хочу понять.

– Понять что? – она подняла на меня глаза, и в них блестели слезы. – Почему у нас камеры в спальне? Это был мой выбор. Мой, понимаете? Не его.

Я замерла. Воронов рядом со мной, кажется, перестал дышать.

– Ваш? – переспросила я.

– Мой, – она вытерла слезы рукавом свитера. – После того взлома я... я боялась. Очень. Я не могла спать. Мне казалось, что кто-то смотрит на меня из темноты. Что кто-то войдет, пока мы спим. Лев предлагал охрану, предлагал сигнализацию, предлагал все что угодно. А я хотела камеры. Везде. Чтобы видеть, что происходит в доме. Чтобы если что-то случится... чтобы было видно. – Она всхлипнула. – Это глупо, да? Паранойя?

– Это не паранойя, – мягко сказала я. – Это травма. Вы пережили вторжение в ваш дом. Ваше личное пространство было нарушено. Желание контролировать его после этого – абсолютно нормально.

– Вы правда так думаете? – она посмотрела на меня с надеждой.

– Я правда так думаю.

– А камеры в спальне? – она снова покраснела. – Это... это просто так вышло. В проекте было тридцать пять точек. Мы обошли весь дом с установщиками. В спальне оставалось два свободных места по плану. Я сказала – ставьте. Лев тогда пошутил... он всегда шутит... он сказал: «Теперь ты будешь звездой собственного реалити-шоу, радость моя». А я ответила: «Ты тоже». И мы... мы забыли о них. Серьезно. Мы просто забыли. Они работают, пишут, но мы о них не думаем.

– Забыли, – повторил Воронов скептически. – О двух камерах в спальне.

– У нас тридцать пять камер, следователь, – она впервые посмотрела на него прямо. – Вы правда думаете, что мы помним о каждой? Они просто есть. Как лампочки. Как выключатели. Часть интерьера.

Я переглянулась с Серёгой. В его глазах читалось сомнение, но моя профессиональная чуйка говорила: она не врет. Или врет, но очень, очень хорошо. Или говорит правду, которая звучит как ложь, потому что правда часто бывает абсурдной.

– Тая, – я решила зайти с другой стороны, – почему вы почти не выходите из дома?

Она удивленно подняла брови.

– Я выхожу.

– Редко. Очень редко. Соседи вас почти не видят. В город вы не ездите. Даже за продуктами – доставка.

Она помолчала. Потом пожала плечами – жест получился каким-то обреченным.

– Мне некуда идти.

– В смысле?

– В смысле, – она посмотрела мне в глаза, и я увидела в них что-то темное, глубокое, запрятанное далеко-далеко, – мне некуда идти, потому что мой мир здесь. В этом доме. С этими людьми. Я не хочу никуда выходить. Я не хочу никого видеть. У меня есть все, что мне нужно. Лев. Саша. Мои книги. Мои розы.

– Розы мертвы, – заметил Воронов.

– Сейчас – да. Сейчас зима. Но весной они расцветут. Они всегда расцветают.

Она улыбнулась – и эта улыбка была такой же странной, как и все в этом доме. Слишком светлой. Слишком спокойной. Слишком... отстраненной.

– Доктор Абрикосова, – она вдруг обратилась прямо ко мне, игнорируя Воронова. – Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что я жертва. Что мой муж – монстр, а я – его пленница, которая построила систему камер, чтобы защититься. Или что я его сообщница и все знаю о трупах. Да?

Я молчала. Она попала в точку.

– Это не так, – сказала она тихо. – Я не жертва. И не сообщница. Я просто женщина, которая любит своего мужа. И верит в его невиновность. И сделает все, чтобы доказать это.

– Все? – переспросила я.

– Все, – повторила она, и в ее голосе прозвучала та самая сталь, которую я уже слышала раньше. Та сталь, которая не вязалась с ее кукольной внешностью и тихим голосом. Сталь, которая говорила: эта женщина не сломается. Ни под давлением. Ни под угрозами. Ни под чем.

Я закрыла блокнот.

– Спасибо, Тая. На сегодня достаточно.

– Вы мне верите?

– Я вам... – я помедлила, подбирая слово, —... я вас слушаю. Это моя работа. Слушать. А верить – это не моя компетенция.

Она кивнула, будто мой ответ ее устроил. Проводила нас до двери. И когда мы уже выходили, вдруг сказала – тихо, почти шепотом:

– Знаете, что самое страшное во всей этой истории?

– Что? – я обернулась.

– Что я действительно не знаю, кто убил этих женщин. Но я знаю, что каждая из них чья-то дочь. Чья-то сестра. Может быть, чья-то мать. И тот, кто это сделал, – он все еще там. – Она кивнула в сторону леса. – Он ходит где-то там. Дышит тем же воздухом, что и мы. И я не знаю, кто он. И от этого мне страшно. По-настоящему страшно.

Она закрыла дверь. Мы с Вороновым стояли на крыльце, глядя друг на друга.

– Ну? – спросил он. – Что думаешь?

– Думаю, – медленно произнесла я, – что она либо абсолютно искренна и невиновна, либо она лучшая актриса, которую я когда-либо видела. И в обоих случаях у нас проблемы.

– Почему?

– Потому что если она искренна, значит, убийца – кто-то другой. И мы понятия не имеем, кто. А если она актриса... – я вздохнула, —...то мы имеем дело с парой, которая играет в такую многослойную игру, что нам понадобятся годы, чтобы распутать их ложь.

Мы сели в машину. Я посмотрела на дом Полянских в зеркало заднего вида. Он стоял тихий, уютный, с качелями и розами. И тридцатью пятью камерами, которые смотрели на мир немигающими цифровыми глазами.

– Что дальше? – спросил Воронов.

– Дальше – проверяем историю со взломом. И ищем то, чего мы еще не видим. Потому что в этом деле, Серёж, самое важное всегда остается за кадром.

Он кивнул и завел двигатель.

Глава 7. Тот, кто стоит за кадром, или Слепые зоны идеальной системы

Офис встретил нас привычным запахом пыли и остывшего кофе. Я скинула пальто на стул, включила свой ноутбук и уставилась в стену, где Воронов предусмотрительно развесил распечатки – фотографии жертв, карту местности, схему дома Полянских с отметками всех тридцати пяти камер. Это была наша «стена безумия», как называл ее Серёга. Стена, на которой факты складывались в узор, похожий на бред сумасшедшего.

Я сидела и думала. Что-то не давало мне покоя с самого первого дня, какая-то заноза в мозгу, которую я не могла вытащить.

– Серёж, – сказала я, не отрывая взгляда от карты, – давай рассуждать логически.

– Валяй. – Он уже сидел за своим компьютером, что-то выщелкивая мышкой.

– Если это не они – не Лев и не Тая, – то почему убийца выбрал место рядом с их домом? Это же идиотизм. Свалка трупов в ста метрах от жилого дома – это либо наглость, граничащая с безумием, либо послание. Либо желание подставить.

– Либо удобство, – буркнул Серёга, не отрываясь от экрана. – Убил, вынес в ближайший овраг, присыпал листвой. Лень – двигатель прогресса.

– Лень? Семь раз? В течение года? И ни разу не попался? Нет, тут что-то другое.

Я встала и подошла к карте. Вот дом Полянских – уютный кирпичный коттедж. Вот забор. Вот лес. Вот овраг, где нашли тела. Сто метров. Всего сто метров от детской спальни, от кухни, от качелей.

– И второй вопрос, – продолжала я. – Если они виновны – Лев, или Тая, или оба вместе, – то почему они позволили сыну играть в том лесу? Почему не запретили? Почему не поставили забор дальше? Почему не засадили овраг колючей проволокой? Они же не идиоты. Если ты прячешь трупы у себя за домом, ты не пускаешь ребенка гулять в ту сторону. Ты ставишь забор. Ты придумываешь страшную сказку про злого волка, который живет в овраге. Ты делаешь хоть что-то.

– Может, они и делали? – Воронов наконец оторвался от монитора и повернулся ко мне. – Может, Саша просто ослушался? Дети такие. Скажешь «нельзя» – они обязательно полезут.

– И поэтому он так спокоен? – я покачала головой. – Ты видел шестилетнего ребенка, который нашел человеческую руку, а потом – целое захоронение, и рассуждает об этом как о пазле? Как о задачке из учебника?

– Он увлекается детективами, – пожал плечами Воронов, но голос его звучал неуверенно. – Тая говорила, он читает. Много читает. Может, психика включила защитную реакцию? Тела для него – не живые когда-то люди, а... интересное приключение? Загадка? Квест?

– Это возможно, – признала я. – Детская психика действительно способна на такую диссоциацию. Смерть как абстракция. Особенно если ребенок не видел самих убийств, а только результат. Но здесь что-то глубже, Серёж. Ты сам говорил – он ведет себя как маленький криминалист. Не как испуганный мальчик, который прячется за маму. А как человек, который... ждал этого. Или был готов.

– К чему ты клонишь?

– Я не знаю, – честно призналась я. – Но мальчик – ключ. Либо он знает больше, чем говорит. Либо он часть чего-то, чего мы пока не понимаем. Либо и то, и другое.

Воронов кивнул и снова уткнулся в компьютер. Я видела, как он открывает какие-то папки, сверяет даты, щелкает мышкой. Я вернулась к своим записям, пытаясь систематизировать то, что мы знали. Жертвы – семь проституток. Никаких связей между ними, кроме профессии и места обнаружения тел. Никаких свидетелей. Никаких улик. Никакого...

– Тань.

Голос Серёги изменился. Он больше не был уставшим или задумчивым. Он был острым. Таким голосом он говорил только тогда, когда нащупывал что-то важное.

– Что? – я подошла к нему.

– Даты убийств. Дай еще раз.

Я взяла со стола распечатку и протянула ему.

– Зачем?

– Мы будем смотреть не дом, – сказал он, и в его глазах загорелся тот самый охотничий азарт, который я так хорошо знала. – Мы будем смотреть, что происходило снаружи дома.

– Серёж, трупы дальше от дома. Та территория не просматривается камерами. Мы это уже выяснили.

– Да, – он кивнул, не отрывая взгляда от экрана. – Территория оврага не просматривается. Но если убийцу тянуло сюда... из-за семьи Полянских... если брать за основу версию, что это кто-то посторонний, а не Лев...

– То он мог подходить к дому ближе, чем нужно, – закончила я за него, и меня осенило. – Он мог наблюдать. Мог следить. Мог подходить к забору, к камерам, к окнам. И тогда...

– И тогда, – Воронов хлопнул ладонью по столу, – камеры могли его засечь.

Мы переглянулись. Идея была безумной – но именно безумные идеи часто оказывались верными.

– Давай, – я придвинула стул и села рядом с ним. – Отматываем на ночь первого убийства. Смотрим все внешние камеры. Все тридцать пять. Может быть, не только их. Может, у соседей? Вдоль дороги? На въезде в поселок?

– Соседей опрашивали, – буркнул Воронов. – Никто ничего не видел. Но у меня есть доступ к камерам на шлагбауме при въезде в коттеджный поселок. И к дорожным камерам на трассе за последний год. Я уже запросил.

– Когда?!

– Сегодня утром. Пока ты красила ресницы.

– Я не крашу ресницы.

– А, ну значит, пока ты наносила на лицо штукатурку. Или чем вы там, психиатры, занимаетесь по утрам.

– Воронов, заткнись и открывай записи.

Он усмехнулся и начал загружать файлы. Четыре часа. Четыре гребаных часа мы сидели перед мониторами, просматривая ночные записи с камер, расставленных по периметру дома Полянских. Двор. Забор. Ворота. Задняя стенка гаража. Дорожка к лесу. Качели. Турник. Розовые кусты – сейчас голые, на ночных записях похожие на скрюченные пальцы мертвецов.

Первая жертва – ничего. Вторая – ничего. Третья – мелькнула тень, но это оказался олень. Четвертая – снова ничего.

Я уже начала думать, что идея провальная, когда Воронов вдруг замер.

– Стоп.

– Что?

– Отматываю, – он щелкнул мышкой, и картинка на экране дернулась назад. – Вот. Смотри.

На экране был вид на задний двор. Кусты роз. Дорожка к лесу. Ночь. Третье октября, 02:47 ночи – за четыре дня до того, как убили шестую жертву. Камера писала в инфракрасном режиме – все было черно-белым, зернистым, но вполне различимым.

И там, на границе света от прожектора и темноты леса, стояла фигура.

– Блядь, – выдохнула я.

Человек. Высокий, худой, в темной одежде. Он стоял неподвижно, лицо скрыто капюшоном. Он смотрел на дом. Не на овраг. Не на дорогу. На дом. На окна. На то, что происходило внутри.

– Сколько он там стоит? – прошептала я.

Воронов промотал вперед. Человек стоял. Минуту. Две. Пять. Десять. Он не шевелился. Он просто смотрел, как чертово привидение, как статуя, как...

– Двадцать три минуты, – сказал Серёга севшим голосом. – Двадцать три минуты, Тань. Он стоял там почти полчаса, а потом просто развернулся и ушел в лес.

– Откуда он пришел?

– Из леса. И туда же ушел. Как будто знал, где слепая зона. Как будто знал расположение камер. Как будто...

– Как будто он был здесь раньше, – закончила я. – Много раз.

Мы переглянулись. И без слов поняли друг друга. Мы начали перебирать записи за все остальные даты – перед каждым убийством. И находили его. Снова и снова. Один и тот же силуэт. Одна и та же поза. Одно и то же направление взгляда – на дом Полянских.

– Пять раз, – сказала я, когда мы закончили. – За год – пять раз. Перед первым убийством, перед третьим, перед четвертым, перед шестым, перед седьмым. Два раза его не было – перед вторым и пятым убийствами. Возможно, он приходил в другое время. Возможно, мы просто не нашли.

– Или он не всегда приходил, – мрачно добавил Воронов. – Или его не было видно. Или...

– Или это не один и тот же человек.

Мы замолчали. Вариантов было много, но факт оставался фактом. Кто-то следил за домом Полянских. Кто-то знал расположение камер. Кто-то стоял на границе света и тьмы и смотрел.

– Это не Лев, – сказала я. – Лев в это время был внутри. Мы проверили. Алиби подтверждено.

– Значит...

– Значит, мы ищем кого-то еще. Кого-то, кто знает эту семью. Кто знает этот дом. Кто знает лес.

– И кто убил семь женщин, – закончил Воронов.

Мы сидели в тишине. Я смотрела на застывший на экране черно-белый кадр – фигура в капюшоне на фоне мертвых роз. И думала.

– Почему он смотрит именно на дом? – спросила я вслух. – Почему не на овраг, где тела? Почему не на дорогу? На дом. На конкретные окна. Видишь? – Я ткнула пальцем в экран. – Он смотрит на второй этаж. На эти два окна. Это же...

– Спальня, – выдохнул Воронов. – Он смотрит в окна спальни Полянских.

Мы переглянулись. И я увидела в его глазах тот же вопрос, который жёг меня изнутри:

Кто этот человек, который стоит в темноте и смотрит, как спят Лев и Тая Полянские? И почему за его спиной – семь трупов?