Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"

Автор книги: Марьяша Ришелье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 25. Шесть лет одиночества, или Исповедь ангела-хранителя

Допросная комната встретила нас холодным светом люминесцентных ламп и запахом казенного кофе – горького, пережженного, который кто-то из дежурных оставил на краю стола еще с вечера. Я села напротив Дмитрия Салтычихина, Воронов встал у стены, скрестив руки на груди. Диктофон включен, камера в углу моргает красным огоньком. Запись пошла.

Дмитрий сидел все в той же позе – откинувшись на спинку стула, насколько позволяли наручники, с той же улыбкой, которая после разговора со Львом стала не насмешливой, а какой-то... умиротворенной. Будто он только что исповедался и получил отпущение грехов. И теперь был готов говорить.

– Как давно вы следили за семьей Льва Полянского? – задала я первый вопрос.

Он посмотрел на меня – не как на врага, не как на следователя, а как на человека, которому наконец-то можно рассказать. И ответил просто:

– Шесть лет.

Я ожидала четыре. Мы все ожидали четыре – с момента установки камер. Но шесть... Шесть лет – это на два года больше, чем работает система безопасности в доме Полянских. На два года дольше, чем мы предполагали.

– Шесть лет, – повторил Воронов, и я услышала в его голосе плохо скрытое потрясение. – Вы хотите сказать, что начали следить за ними за два года до того, как в доме установили камеры?

– Да.

– Расскажите с самого начала. Как вы впервые увидели Льва Полянского?

Дмитрий откинул голову, глядя в потолок. Его лицо стало мягче, расслабленнее – будто он не в допросной сидел, а в кресле у психоаналитика.

– Это было шесть лет назад. В больнице. Я тогда работал... да неважно, кем я работал. Это не имеет значения. Я оказался в той больнице случайно – привез знакомого, у него была сломана рука. И пока я ждал в коридоре, я увидел его. Льва. Он выходил из родильного отделения.

– Тая родила Сашу, – сказала я.

– Да. Я не знал тогда, как их зовут. Я просто увидел мужчину, который нес на руках ребенка – маленький сверток, представляете? – а рядом с ним шла женщина. Маленькая, хрупкая, с вишневыми волосами до пояса. Ее только что выписали, она устала, но улыбалась. И он... он смотрел на них так, как будто это было самое ценное, что у него есть. Как будто он готов был убить любого, кто к ним прикоснется.

– И вы увидели в нем себя, – тихо произнесла я.

– Да. – Он перевел взгляд на меня. – Я увидел в нем себя. Не внешне. Внешне мы разные. А вот здесь. – Он постучал пальцем по виску. – Здесь мы одинаковые. Я смотрел на него и думал: «Он такой же, как я. Он тоже... другой. Он тоже не чувствует того, что чувствуют нормальные люди. Но у него есть семья. А у меня – никого». И мне стало интересно.

– Интересно? – переспросил Воронов. – Или завидно?

– И то, и другое, – признался Дмитрий. – Сначала – интерес. Я нашел их адрес. Это было несложно – я проследил за ними от больницы. Увидел дом. Увидел лес вокруг. И начал наблюдать.

– Два года. Просто наблюдать?

– Просто наблюдать. – Он кивнул. – Сначала раз в неделю. Потом чаще. Потом почти каждую ночь. Я видел, как он – как Лев – гуляет с коляской по саду. Как Тая кормит ребенка на крыльце. Как они ссорятся и мирятся. Как Саша делает первые шаги и падает в розовые кусты. Как он плачет ночами, когда режутся зубки, и они вдвоем – Лев и Тая – сидят с ним на руках по очереди, не спят, укачивают.

Его голос стал мягче, почти мечтательным.

– Я видел, как Саша рос. Как он учился читать – ему было три года, а он уже читал. Как он собирал первые конструкторы. Как спорил с отцом – в три года! – и не уступал. Как он становился похожим на Льва. Маленький волчонок. И я думал: «Это моя семья. Я нашел их. Я должен быть с ними».

– Но вы не подходили к ним, – сказала я. – Вы не пытались познакомиться.

– Нет. Зачем? Они бы не поняли. Они бы испугались. Или, хуже, – не заметили бы. А так я был рядом. Я был частью их жизни – невидимой, но важной. Я знал о них больше, чем кто-либо. Я знал, когда у Таи день рождения. Я знал, когда у Саши выпускной в садике. Я знал, когда Лев уезжает в командировки. Я знал все.

– А потом в дом ворвались грабители, – сказал Воронов.

Лицо Дмитрия изменилось. Мечтательность исчезла, сменившись чем-то жестким, холодным. Тем самым, что мы видели на записях с камер. Тем самым, что превращало его из тихого наблюдателя в машину для убийства.

– Да, – сказал он. – Это было четыре года назад. Я был в лесу – не у дома, дальше, у дороги. Увидел двоих. Они крутились вокруг забора, проверяли окна. Я сразу понял, кто они и зачем пришли. И я пошел за ними.

– Вы их убили.

– Да. Они не успели ничего украсть. Они только залезли внутрь, покопались в вещах и вылезли обратно. А там их ждал я.

– Как вы их убили?

– Так же, как тех, кого вы нашли. – Он пожал плечами, будто речь шла о чем-то обыденном. – Я знаю, куда бить. Этому не учился специально – просто знаю. Тело человека хрупкое. Шея – еще хрупче. Они даже не поняли, что произошло.

– Куда вы дели тела?

– В лесу. В том же овраге, где потом были проститутки. Но с другого края. Там береза такая – старая, наклонившаяся. Под ней я выкопал яму. Глубокую. Метра два. Четыре года прошло – земля сравнялась, уже незаметно совсем. Если не знать, где копать, – не найдешь.

Воронов отлип от стены и вышел из допросной. Я знала, куда он пошел – звонить группе, чтобы готовили раскопки в овраге под старой березой. Мы нашли лопату. Теперь найдем и тех, кого ею закопали первыми.

– Что было дальше? – спросила я. – После грабителей?

– Полянские установили камеры. – Дмитрий чуть усмехнулся. – Это было... неудобно. Но я быстро изучил их расположение. Я знал, куда они смотрят и где слепые зоны. Я знал, как подойти к дому, чтобы меня не засекли. И я продолжал наблюдать.

– Но вы больше не убивали. Три года. Почему?

Он задумался. Впервые за весь допрос он задумался по-настоящему, будто сам не до конца понимал ответ.

– Мне хватало, – сказал он наконец. – Мне хватало того, что я их защитил. Что я сделал что-то важное. Что я был им нужен – пусть они об этом не знали. Я смотрел, как они живут, и радовался. Как будто это была моя жизнь. Их счастье было моим счастьем.

– А потом что-то изменилось, – сказала я.

– Да. Год назад. Я не знаю, что именно. Может быть, я просто устал быть невидимым. Может быть, мне стало мало просто смотреть. Может быть, я захотел... дарить. Что-то, что они бы заметили. Что-то, что осталось бы после меня.

– И вы начали убивать проституток, – я старалась говорить ровно, без осуждения. – Оставлять тела в овраге. Как дары.

– Как дары, – подтвердил он. – Я думал, что Лев поймет. Что он увидит и скажет: «Это сделал кто-то, похожий на меня. Кто-то, кто понимает». Я хотел, чтобы он знал, что он не один. Что есть кто-то еще. Кто-то, кто может быть рядом.

– Но он не понимал.

– Он не понимал, – Дмитрий вздохнул. – А потом появились вы. И я понял, что вы меня ищете. Я должен был остановиться. Но не мог. Потому что каждая новая смерть делала меня ближе к ним. Каждая роза на пне – это был мой способ сказать: «Я здесь. Я люблю вас. Я часть вашей семьи».

Он замолчал. В допросной повисла тишина – тяжелая, вязкая, пропитанная шестью годами одиночества, одержимости и крови. Я смотрела на него – на человека, который убил десять человек и считал это проявлением любви. Который хотел быть частью семьи и стал ее темной тенью. Которого наконец-то увидели – но не так, как он мечтал.

Воронов вернулся, кивнул мне: группа уже едет к оврагу. Я посмотрела на Дмитрия.

– Что вы чувствуете сейчас? – спросила я.

– Спокойствие. – Он улыбнулся – грустно, почти по-человечески. – Я рассказал. Меня услышали. Лев меня увидел. Он сказал, что я не один. Этого достаточно. Я знаю, что со мной будет – суд, тюрьма, может, психушка. Но это неважно. Важно, что я наконец-то перестал быть тенью. Я стал настоящим. Для него.

– Для него, – повторила я. – А для себя?

Он не ответил. Только опустил глаза и замолчал. И я поняла, что ответа он не знает. Потому что все эти годы он жил не для себя, а для них. И теперь, когда его отделили от них, – он остался ни с чем.

Я выключила диктофон. Допрос был окончен. Впереди были раскопки в овраге, суд, приговор. Но где-то глубоко внутри я знала: главное мы уже услышали. Исповедь человека, который шесть лет стоял в лесу и смотрел на чужую жизнь, мечтая стать ее частью.

И стал. Только не так, как хотел.

Глава 26. Прощение, или Женщина, которая обняла убийцу

Следующий день начался с того, что в офис вошла Тая.

Я сидела за своим столом, разбирая расшифровку вчерашнего допроса, когда дверь открылась – без стука, без предупреждения, – и на пороге возникла она. Маленькая, хрупкая, в том самом салатовом свитере крупной вязки, который я уже привыкла на ней видеть. Вишневые волосы были распущены и струились до самых пяток, переливаясь в тусклом офисном свете, как дорогой шелк. Голубые глаза смотрели спокойно, но в их глубине таилось что-то, чего я раньше не замечала. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Решимость. Та самая сталь, которая прорезалась в ней каждый раз, когда речь заходила о семье.

Воронов, сидевший за соседним столом с кружкой кофе, поднял голову и замер. Он явно не ожидал увидеть ее здесь. Я – тоже.

– Тая? – я отложила бумаги. – Что-то случилось?

– Можно с ним поговорить? – спросила она тихо, но без колебаний. – С убийцей.

Я переглянулась с Серёгой. Он медленно поставил кружку на стол и выпрямился. По лицу было видно, что он прокручивает в голове все возможные сценарии – от истерики до нападения.

– С Дмитрием Салтычихиным? – уточнила я, хотя и так знала, о ком речь.

– Да.

– Зачем?

Она чуть склонила голову к плечу – жест, который делал ее похожей на любопытную птицу.

– Он защищал моего сына. Я хочу сказать ему спасибо.

Воронов открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Тая, – сказал он медленно, – вы понимаете, что этот человек убил восемь женщин? Что он год носил трупы к вашему забору? Что он...

– Я знаю, кто он, – перебила она. – Я знаю, что он сделал. Я не оправдываю его. Но он защитил Сашу. Он ворвался в дом и спас моего ребенка от людей, которых он считал грабителями. Он проверил, цел ли Саша. Он вложил его мне в руки. Я видела это. И я хочу сказать ему спасибо. За сына. Только за это. Остальное – ваша работа. А это – мое.

Повисла пауза. Я снова переглянулась с Вороновым. Формально она имела право на встречу – как потерпевшая сторона, как свидетель, как владелица дома, за которым нашли десять трупов. Но на практике... черт, на практике такие встречи обычно заканчивались либо криками, либо слезами, либо попыткой нападения. А Тая была непредсказуема. Она жила с двумя социопатами. Она писала сказки про розы, которые врут. Она смотрела на мужа-хищника с обожанием, достойным греческой трагедии. Что она могла выкинуть в допросной?

– Хорошо, – сказала я наконец. – Но мы будем рядом. За стеклом. Если что-то пойдет не так...

– Не пойдет, – спокойно ответила Тая. – Я просто хочу поговорить.

Мы провели ее в коридор, ведущий к допросной. Воронов шел чуть впереди, я – рядом с Таей. Она двигалась легко, почти бесшумно – как и ее муж, она обладала той странной звериной грацией, которая не вязалась с ее кукольной внешностью. Только тапочки-монстры сегодня были не на ней – вместо них она надела простые балетки, и от этого казалась еще меньше, еще беззащитнее.

У двери допросной она остановилась и посмотрела на меня.

– Я одна?

– Да. Он в наручниках. Охрана за дверью. Мы – за стеклом. Если захотите выйти – просто скажите.

– Я не захочу.

И она вошла.

Мы с Вороновым заняли свои места у одностороннего стекла. Он включил динамик – на этот раз с записью, все по протоколу. Внутри допросной горел все тот же холодный люминесцентный свет. Дмитрий Салтычихин сидел за металлическим столом – уставший после вчерашнего многочасового допроса, но все с той же странной, умиротворенной улыбкой, которая появилась у него после разговора со Львом.

Когда дверь открылась и вошла Тая, он поднял голову. И замер.

Я видела, как изменилось его лицо. Улыбка исчезла, сменившись выражением, которое я не могла расшифровать. Изумление? Благоговение? Страх? Он ждал кого угодно – следователя, адвоката, прокурора, – но не ее. Не женщину с вишневыми волосами, которая была центром его вселенной четыре года. Шесть лет. Всю его тайную жизнь.

– Привет, – сказала Тая. Голос ее звучал мягко, почти буднично. Так, будто она зашла к соседке за солью.

– Здравствуй, Тая, – ответил он хрипло. Он впервые произнес ее имя вслух – не в лесу, не шепотом в темноту, а глядя ей в глаза. И было видно, чего ему это стоило.

Она подошла ближе, встала у стола, разглядывая его. Не как подозреваемого. Не как монстра. Как человека.

– Ты Дима, да? – спросила она. – Можно так называть?

Он моргнул. Этот простой вопрос – «можно так называть?» – кажется, пробил его броню сильнее, чем все вчерашние допросы вместе взятые.

– Можно, – сказал он, и голос его дрогнул. – Я Дмитрий Салтычихин. Но Дима лучше.

И тогда Тая сделала то, чего не ожидал никто. Ни я. Ни Воронов. Ни сам Дмитрий.

Она обошла стол. Подошла к нему вплотную. И обняла.

Маленькая, хрупкая, она прижалась всем телом к человеку, который убил десять человек. К человеку, который год носил трупы к ее забору. К человеку, который стоял в лесу и смотрел на ее окна. Она обняла его – не формально, не сдержанно, а по-настоящему. Так, как обнимают родных. Так, как обнимают тех, кому благодарны.

– Спасибо, – прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. – За сына.

Дмитрий замер. Его руки, прикованные к столу, дернулись – рефлекторно, бессознательно, пытаясь обнять ее в ответ. Но наручники не пускали. И тогда он просто склонил голову, прижался щекой к ее вишневым волосам и заплакал.

Это были первые слезы, которые мы видели у него за все время. Не скупые капли, как вчера при разговоре со Львом, а настоящие, горячие, беззвучные слезы, которые текли по его щекам и падали на салатовый свитер Таи. Он плакал, как плачут дети – беззвучно, всем телом, вздрагивая плечами.

– Я не хотел... – прошептал он. – Я не хотел никого пугать. Я просто хотел быть с вами. Я просто хотел...

– Я знаю, – сказала Тая, не разжимая объятий. – Я знаю.

Мы с Вороновым стояли за стеклом и молчали. Я чувствовала, как к горлу подступает ком – профессиональный, циничный психиатр, который видел все, чуть не плакал в допросной наблюдательной. Воронов рядом со мной шумно выдохнул и провел ладонью по лицу.

– Чертова семейка, – прошептал он. – Они даже убийцу могут довести до слез.

– Это не слезы, – тихо ответила я. – Это прощение. Он ждал его шесть лет.

Тая отстранилась – мягко, не резко. Посмотрела Дмитрию в глаза и сказала:

– Ты сделал плохие вещи, Дима. Очень плохие. И тебя будут судить за это. Но то, что ты сделал для Саши... За это я тебя прощаю. И Лев прощает. И Саша... Саша просил передать, что ты хорошо дерешься. Он хочет, чтобы ты вышел и научил его этому приему с ударом в висок. Но он понимает, что ты не выйдешь.

Дмитрий коротко, судорожно рассмеялся – смех, похожий на всхлип.

– Скажи ему, что я буду ждать. Может быть, когда-нибудь. Через много лет.

– Я скажу.

Она отпустила его, провела ладонью по его щеке – той самой, по которой текли слезы, – и направилась к двери. У порога обернулась.

– Знаешь, что я думаю, Дима?

– Что?

– Ты не плохой человек. Ты просто очень, очень одинокий. И ты выбрал не тот способ. Но теперь у тебя есть мы. Даже если ты будешь сидеть в тюрьме – ты знай: мы знаем о тебе. Мы тебя видим. Ты не тень. Ты – Дима. И этого достаточно.

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Дмитрий остался один – за металлическим столом, в наручниках, с мокрым от слез лицом. Но улыбка на его губах была уже не хищной, не насмешливой. Она была светлой. Почти счастливой.

В коридоре Тая остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Ее лицо было бледным, но спокойным.

– Спасибо, – сказала она нам. – Мне это было нужно.

– Ему – тоже, – ответила я.

– Я знаю. Поэтому и пришла.

Она оттолкнулась от стены, поправила волосы и направилась к выходу. У двери обернулась и добавила – буднично, как будто речь шла о погоде:

– Лев передает приглашение на ужин. В следующие выходные. Он говорит, что без вас было бы скучно. И Саша хочет показать офицеру Воронову новую модель «Звездного разрушителя». Там семь тысяч деталей.

– Семь тысяч? – Воронов поперхнулся воздухом. – Он же его будет собирать до совершеннолетия.

– Он говорит, что справится за месяц. – Тая чуть улыбнулась. – Вы его недооцениваете.

– Я его боюсь, – честно ответил Воронов. – Но на ужин приду. Если Лев обещает не травить крысиным ядом.

– Обещает. Но лимон, возможно, опять съедят.

Она ушла. Мы остались вдвоем в пустом коридоре, глядя ей вслед.

– Знаешь, Тань, – сказал Воронов после долгой паузы, – я видел много странных вещей за десять лет. Но чтобы жена подозреваемого обнимала убийцу и прощала его за спасение сына... такого я еще не видел.

– Я тоже, – призналась я. – Но знаешь что?

– Что?

– Кажется, я начинаю понимать, почему Лев ее так любит. Она не просто красивая. Она... настоящая. Она видит людей. Даже тех, кого все остальные считают монстрами.

– А Дмитрий – монстр?

Я задумалась.

– Он убийца. Он опасен. Он будет сидеть в тюрьме до конца жизни – или в психушке. Но монстр ли он? Монстры не плачут, когда их прощают. Монстры не ждут шесть лет, чтобы их увидели. Монстры не бросаются защищать чужого ребенка ценой собственной свободы. Он сложнее, чем мы думали. Он – сломанный человек, который искал любви и нашел ее не там.

– Как все мы, – тихо сказал Воронов.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня – и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Или видела, но не решалась назвать.

– Может, хватит уже искать не там? – спросил он.

– Может, и хватит, – ответила я.

И мы пошли по коридору – напарники, которые десять лет боялись признаться друг другу в очевидном. Дело было закрыто. Убийца пойман. Тела грабителей найдены под березой в овраге. Допросы закончены. Впереди были суд, приговор и бесконечная бумажная работа.

Но где-то там, за горизонтом, маячил ужин в доме Полянских. С чаем. С крысиным ядом. И с мальчиком, который собирает «Звездный разрушитель» из семи тысяч деталей.

Надо будет купить лимон. На всякий случай.

Глава 27. Закат, или Что слышится психиатру

Дело было закрыто. Дмитрий Салтычихин дал признательные показания по всем десяти эпизодам – два грабителя четырехлетней давности, чьи останки уже подняли из-под старой березы в овраге, и восемь проституток, убитых за последний год. Экспертиза подтвердила: почва на лопате совпадает с почвой из обеих ям, ДНК на брезенте принадлежит задержанному, записи с камер фиксируют его появления на границе видимости на протяжении четырех лет. Дело можно было передавать в суд.

Мы вышли из участка поздно вечером. Декабрьское небо на западе горело багровым и золотым – редкий для этого времени года закат, яркий, почти театральный. Морозный воздух пах снегом, которого все не было, и хвоей, которую ветер принес откуда-то из лесополосы за городом. На парковке было пусто – только наша старая «девятка» сиротливо стояла под фонарем, припорошенная инеем.

Воронов открыл передо мной пассажирскую дверь. Это было новое. Обычно он просто садился за руль и ждал, пока я сама заберусь внутрь. А тут – открыл. И даже придержал.

– Я отвезу тебя домой, Тань, – сказал он, и что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Какая-то новая, непривычная интонация. Не циничная. Не усталая. Не насмешливая. Мягкая.

Я села, он закрыл дверь, обошел машину и устроился за рулем. Двигатель заурчал, печка задышала теплом, из динамиков тихо запел что-то блюзовое – он никогда не слушал блюз, всегда говорил, что это музыка для дантистов и разведенных бухгалтеров. А тут – блюз.

Мы выехали с парковки и покатили по пустым вечерним улицам. За окнами проплывали зажженные витрины, редкие прохожие, голые деревья в инее. Я смотрела на закат – он действительно был красивым, с такими оттенками красного и оранжевого, какие бывают только в декабре, когда солнце садится низко и долго цепляется за горизонт.

– Кстати, ты красивая, – сказал Воронов.

Я поперхнулась воздухом.

– Что?

Он не повернулся. Продолжал смотреть на дорогу – внимательно, сосредоточенно, как будто ничего не сказал. Только уголок губ чуть дернулся вверх.

– Говорю, закат сегодня красивый. А тебе что слышится?

Я открыла рот, закрыла, снова открыла. Он издевался. Определенно издевался. Но в его голосе не было обычной насмешки – той, с которой он десять лет прикрывал все, что могло быть похоже на чувства. В его голосе было что-то другое. Что-то теплое. Что-то, от чего мое сердце забилось быстрее, а ладони вдруг стали влажными, хотя в машине было не жарко.

– Мне слышится, что ты сказал, что я красивая, – произнесла я, стараясь говорить ровно. Получилось не очень.

– Правда? – он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. – Странно. Я такого не говорил. Тебе, наверное, послышалось. Бывает. У психиатров профессиональная деформация – везде слышат то, чего нет.

– Воронов.

– М?

– Ты сказал, что я красивая.

Он вздохнул. Машина мягко притормозила на светофоре. Красный свет залил салон тревожным багрянцем.

– Ну сказал, – признался он, глядя прямо перед собой. – И что? Это преступление? Мне вызвать полицию? Я сам полиция, если ты не заметила.

– Заметить-то заметила. Но ты десять лет этого не говорил.

– Десять лет ты была моим напарником.

– А теперь?

– А теперь ты все еще мой напарник. Но еще ты женщина, которая чуть не поседела, когда я поперся в лес один. Которая орала на меня в трубку, чтобы я уходил оттуда. Которая примчалась через весь город за сорок минут, хотя обычно ехать полтора часа. Которая сидела со мной в фургоне и смотрела на мониторы, пока я давился кофе. И которая... – Он замолчал, подбирая слова.

– И которая что?

– Которая десять лет смотрит на меня так, будто я не просто циничный опер с шрамом на роже.

Светофор переключился на зеленый. Он тронулся с места – плавно, не как обычно, с рывком и пробуксовкой, а аккуратно, почти нежно.

– И как я на тебя смотрю? – спросила я тихо.

– Как будто я тебе небезразличен. – Он снова посмотрел на меня – на этот раз дольше, чем позволяла дорожная безопасность. – И это взаимно, Тань. Уже давно. Просто я трус.

– Ты? Трус? Ты, который в одиночку пошел в лес ловить маньяка?

– Маньяк – это просто. С маньяком понятно: он враг, я опер, есть протокол, есть оружие, есть план. А с тобой... – Он покачал головой. – С тобой нет протокола. Нет плана. Нет оружия. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как сказать. Поэтому я десять лет молчал. А сегодня вдруг подумал: вот чувак, Дима этот, шесть лет стоял в лесу и смотрел на женщину, которую любил. И ничего не делал. А потом начал убивать людей. Не хочу, как Дима.

Я нервно рассмеялась.

– Ты сравниваешь себя с серийным убийцей?

– Я сравниваю себя с человеком, который слишком долго ждал и в итоге свихнулся. Я не хочу свихнуться, Тань. Я хочу... ну, не знаю. Пригласить тебя на ужин. Не в участок. Не в фургон. А в нормальное место. Где нет камер. Где не подают крысиный яд.

– Звучит как план, – сказала я.

– Правда?

– Правда. Только у меня одно условие.

– Какое?

– Ты больше никогда не пойдешь в лес один. Без меня. Договорились?

Он улыбнулся – широко, открыто, без обычного циничного прищура.

– Договорились. Буду брать тебя с собой. Будешь моим психиатром на выезде.

– Я и так твой психиатр на выезде. Уже десять лет.

– Значит, просто будешь рядом.

Машина свернула в мой двор. Закат уже догорел, осталась только узкая алая полоса на горизонте, похожая на след от поцелуя. Он припарковался у подъезда, заглушил двигатель и повернулся ко мне.

– Тань.

– М?

– Я не шутил. Насчет того, что ты красивая. И насчет всего остального – тоже не шутил. Просто мне нужно было десять лет, десять трупов, одну семейку социопатов и одного маньяка, который думал, что он ангел-хранитель, чтобы наконец сказать это вслух. Не суди строго. Я тормоз.

– Ты не тормоз, – сказала я. – Ты просто очень тщательно собираешь доказательства.

– Собрал. Доказательств достаточно. Пора предъявлять обвинение.

– Какое?

– В соучастии. В том, что я без тебя не могу.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку – ту самую, где белел старый шрам от бутылки.

– Обвинение принято, следователь. Приговор – пожизненное.

– Согласен, – выдохнул он.

И поцеловал меня в ответ. На этот раз – не в щеку.

За окнами машины декабрьская ночь укрывала город темнотой. Где-то там, в лесу за домом Полянских, все еще стояла старая береза над засыпанной ямой. Где-то в камере следственного изолятора сидел человек, который шесть лет ждал любви и наконец получил прощение. А где-то в коттедже с розами и тридцатью пятью камерами маленький мальчик собирал «Звездный разрушитель» из семи тысяч деталей и ждал гостей на ужин.

И мир, несмотря ни на что, был устроен правильно.