Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"
Автор книги: Марьяша Ришелье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
Я едва заметно пожала плечами.
Мы вышли из дома молча. Сели в машину. Воронов завел двигатель, и только когда дом Полянских скрылся за поворотом, он спросил:
– Ну?
– Он либо гений, либо чудовище, – сказала я, откидываясь на сиденье. – Либо и то, и другое одновременно.
– И что мы будем делать?
– Копать. Глубже. Он сказал, что система умного дома подтвердит его алиби. Проверь. Он сказал, что читает все, что пишет жена. Я хочу прочитать ее книгу. Он сказал, что семь трупов – это только начало. Я хочу знать, почему он так в этом уверен.
– Может, потому что он и есть убийца.
– Может. А может, он знает того, кто им является. И по какой-то причине покрывает его.
Воронов помолчал, а потом тихо спросил:
– Тань, а что ты думаешь о его жене? О Тае?
Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, но я видела, как побелели костяшки его пальцев на руле.
– Я думаю, – сказала я медленно, – что она самое странное, что я видела в этом доме. И это при том, что там живет человек, за забором которого нашли семь трупов.
– Почему странное?
– Потому что она не боится. Вообще. Представь: ты – миниатюрная, хрупкая женщина, твой муж подозревается в серийных убийствах. Трупы – в ста метрах от твоей спальни. А ты сидишь и пишешь сказку про розы-обманщицы. Это либо абсолютное доверие, либо абсолютное знание. Либо она верит, что он невиновен. Либо знает, что виновен, и принимает это. И я пока не знаю, что пугает меня больше.
Машина выехала на трассу. Впереди был долгий путь в город, и еще более долгий путь к правде.
Глава 4. Тридцать сантиметров невиновности, или Оружие массового поражения в семейной спальне
Полицейский участок встретил нас привычным гулом – где-то в «обезьяннике» матерился задержанный, в коридоре молодой опер орал в телефон, пытаясь перекричать помехи, а из комнаты отдыха тянуло пригоревшим кофе из автомата, который никто не чистил со времен основания этого богоспасаемого учреждения. Родная атмосфера. Я чувствовала себя почти уютно.
Мы с Серёгой оккупировали маленький кабинет для совещаний. На столе – три монитора, два ноутбука, россыпь бумажных стаканчиков с кофе разной степени свежести и коробка с пончиками, которую я предусмотрительно купила по дороге. Впереди была долгая ночь. Просмотр записей с тридцати пяти камер умного дома Полянских за последний год – это не развлечение, это наказание за грехи в прошлой жизни.
– Тридцать пять камер, – пробормотала я, вскрывая первую папку с файлами на сервере. – У него паранойя?
– У него деньги, – хмыкнул Воронов, придвигая к себе клавиатуру. – И, кажется, легкая форма эксгибиционизма. Камеры везде. Двор, гараж, коридоры, кухня, гостиная, детская, спальня...
– Спальня? – я приподняла бровь. – Серьезно?
– Серьезно. Две штуки. С разных ракурсов. Система контракта, все по-честному. Он не скрывает. Сказал технарям: «Смотрите что хотите, мне нечего прятать». И ведь не соврал.
Я вздохнула и открыла таблицу с датами убийств. Судмедэксперт предварительно установил временные окна для каждой из семи жертв. Мы начали методично, час за часом, сверять эти окна с перемещениями Льва Полянского по дому.
Первая жертва. Окно – ночь с субботы на воскресенье, начало марта. Лев весь вечер в гостиной: играет с Сашей в шахматы (ребенок выиграл, судя по тому, как он радостно скачет перед камерой), потом укладывает сына спать, потом уходит в спальню. В спальне камера показывает, как они с Таей разговаривают, он читает книгу, она пишет в ноутбуке. Свет гаснет в половине первого. До утра никаких перемещений, кроме одного похода в туалет в три часа ночи – семь шагов по коридору, дверь туалета, через две минуты обратно. Все.
Вторая жертва. Окно – вечер буднего дня, середина мая. Лев в гараже, возится с машиной. Камера над верстаком показывает, как он методично перебирает двигатель, периодически матерясь сквозь зубы. Четыре часа подряд. Потом заходит в дом, моется, ужинает с семьей, смотрит телевизор. Ночь – в спальне. Безвылазно.
Третья, четвертая, пятая. Одна и та же картина. Лев Полянский либо в доме, либо во дворе, либо в гараже. Ни одного отъезда, совпадающего с окнами убийств. Ни одной подозрительной отлучки. Я уже начала клевать носом, когда наткнулась на шестую жертву.
– Смотри, – ткнула я пальцем в монитор. – Единственная аномалия. Одиннадцатое октября, час ночи. Он выходит из дома через черный ход.
Воронов мгновенно подобрался, отставил кофе и придвинулся ближе. Его плечо коснулось моего. От него пахло кофе, усталостью и тем самым дешевым гелем для душа, который он покупал в магазине при заправке. Я запретила себе отвлекаться.
– Мусор, – сказал Серёга через секунду. – Он выносит мусор.
На экране было видно: Лев, в одних спортивных штанах и футболке, босиком (босиком в октябре!), идет к баку на улице, бросает пакет, возвращается. Камера над уличным баком фиксирует его ровно три минуты двенадцать секунд. Бак стоит прямо под фонарем, пространство вокруг просматривается полностью. Никого. Ничего. Просто мусор.
– Три минуты, – я сверилась с таблицей. – Теоретически, он мог за это время...
– Что? – перебил Воронов. – Убить проститутку, избавиться от тела, вымыть руки и вернуться с пакетом гречневой шелухи? За три минуты босиком в октябре? Я не знаю таких суперменов.
– Я тоже. Но адвокат обвинения может сказать, что он мог встречаться с жертвами в другое время, а убивать – в другом месте.
– В каком, Тань? В астрале? Камеры показывают: он дома. Всегда. Годами. Этот мужик либо невиновен, либо он научился телепортироваться.
Мы продолжили просмотр. Седьмая жертва. Самая свежая. Окно – ночь на шестое ноября. Та самая ночь, про которую Лев говорил, что они смотрели «Звездные войны». Камеры подтверждали: вся семья в гостиной, на экране телевизора – космические перестрелки, Саша засыпает, Тая роняет голову на плечо мужа. Лев сидит неподвижно, иногда перебирая ее волосы. В час ночи он берет жену на руки (на руки! как пушинку! при его-то росте и ее ста сорока пяти сантиметрах – это смотрелось как кадр из какого-то гребаного диснеевского фильма) и уносит в спальню. Потом возвращается за сыном. Укладывает. Сам ложится в кровать рядом с Таей. Свет гаснет.
Я откинулась на спинку стула и потерла глаза.
– У него алиби, Серёж. Железобетонное. По всем эпизодам.
– Знаю, – он мрачно смотрел в монитор. – И меня это бесит. Потому что чуйка орет: это он. Не знаю, как, но он. А доказательств – ноль.
Мы продолжили пересматривать записи уже без особой надежды. Я начала засыпать. Моя голова сама клонилась к плечу Воронова, и я поймала себя на мысли, что это плечо чертовски удобное, и что если я засну прямо здесь, то ничего страшного не случится. Полицейский участок, ночь, мы вдвоем...
И в этот момент Серёга поперхнулся кофе.
Это был не просто кашель. Это был фонтан. Кофе разлетелся по клавиатуре, по столу, по моим заметкам. Воронов покраснел так, что я испугалась за его сосуды – цвет его лица стремительно менялся от нормального к свекольному и дальше к какому-то немыслимому оттенку пунцового. Он начал задыхаться, одной рукой вцепившись в стол, а второй – резко, судорожно тыкая по кнопкам клавиатуры, пытаясь то ли поставить видео на паузу, то ли выключить монитор, то ли вызвать дьявола – я не поняла.
– Что такое? Серёга! – я вскочила, схватила первое, что попалось под руку (бутылку с водой), и протянула ему. – Что случилось? Ты подавился?
– Там... кха... – он пытался отдышаться, размахивая рукой в сторону экрана, как утопающий. – Там камеры... в спальне... кха-кха... черт бы побрал...
Я перевела взгляд на его монитор. Он, видимо, машинально проматывал записи дальше по временной шкале и наткнулся на утро седьмого ноября. На экране застыло изображение спальни Полянских. Лев и Тая. В постели. И судя по позам, они не спали.
– О господи, Серёга, – я закатила глаза и нервно рассмеялась. – Ты что, порнографию никогда не видел? Тебе сколько лет? Тридцать семь? А реакция как у подростка, который впервые нашел отцовский журнал с голыми тетями!
– Не такую! – он наконец откашлялся, но голос все еще был хриплым и каким-то испуганным. – Это же подозреваемые! По делу о семи трупах! И они... они... кха... Таня, это...
Он снова закашлялся, отводя глаза от экрана, но при этом почему-то забывая выключить видео. Я вздохнула, обошла стол и встала у него за плечом. Надо было оценить масштаб бедствия.
Масштаб оценивался. И масштаб впечатлял.
На экране Лев Полянский, абсолютно обнаженный, стоял у кровати, нависая над миниатюрной женой, которая смотрела на него снизу вверх с выражением абсолютного обожания. Его тело было... в общем, это было тело человека, который либо посвятил жизнь спортзалу, либо родился с генетикой греческого бога. Мускулистый, гибкий, с широкими плечами и узкими бедрами, он двигался с той самой звериной грацией, которую я заметила еще при первой встрече. Но сейчас, без одежды, эта грация была... откровенной. Пугающе откровенной.
А потом камера показала крупный план – и я поняла, почему Серёга поперхнулся кофе.
– Твою мать, – вырвалось у меня совершенно непрофессиональное.
– Вот именно! – Воронов в отчаянии всплеснул руками. – Твою мать, Абрикосова! Ты посмотри на это! Это... это не член! Это бревно! Это пожарный шланг! Это оружие массового поражения!
– Успокойся, – я пыталась сохранить остатки профессионализма, но предательский смех уже подкатывал к горлу. – Это просто... анатомическая особенность.
– Особенность?! – он ткнул пальцем в экран, рискуя повредить монитор. – Ты психиатр, Тань! Ты должна понимать! Это не особенность, это... это аномалия! Я требую медицинскую справку! Это оружие массового поражения! Как он вообще с этим ходит? Как сидит? Как...
– Серёга! – я уже откровенно хохотала. – Ты завидуешь?
– Я?! – он возмущенно развернулся ко мне. Его лицо все еще было пунцовым, но теперь к возмущению примешивалась какая-то мальчишеская обида. – Я не завидую! Я возмущен! Это же подозреваемый! А у него...
– У него член тридцать сантиметров, – закончила я, вытирая выступившие от смеха слезы. – И что? Размер члена не коррелирует с вероятностью совершения серийных убийств, Воронов. Это научный факт. Хочешь, ссылку на исследование дам?
– Не хочу я твою ссылку! – он наконец выключил монитор и уставился в черный экран с таким видом, будто тот его лично оскорбил. – Я хочу знать, зачем им камеры в спальне? Это нормально? Это, по-твоему, здоровая семейная динамика?
Я перестала смеяться и задумалась. Действительно. Зачем?
– Может, он говорил правду, – медленно сказала я. – Система умного дома по контракту. Камеры везде. Он не пытается ничего скрыть. Даже это.
– Даже это – не скрывает, – буркнул Воронов. – Выставил напоказ свое... свое хозяйство. И жену заодно.
– Ты заметил ее лицо? – спросила я тихо. – Пока ты пялился на его... хозяйство. Ты заметил, как она на него смотрит?
Серёга замер. Потом медленно покачал головой.
– Я не...
– Она смотрит на него как на бога, – сказала я. – Как на единственного мужчину во вселенной. Там нет страха, Воронов. Нет принуждения. Нет жертвы. Там двое взрослых людей, которые друг друга хотят. И это... странно. В контексте дела. Но это так.
Воронов долго молчал. Потом вздохнул, потер шрам над бровью и потянулся за пончиком.
– Знаешь, что самое обидное? – сказал он с набитым ртом. – У нас нет доказательств. У нас есть тридцать пять камер, которые доказывают, что он невиновен. У нас есть семь трупов, которые доказывают, что кто-то их убил. И у нас есть...
– Тридцать сантиметров невиновности, – фыркнула я.
– Именно! – он хохотнул, наконец отпуская напряжение. – Член как алиби. История криминалистики такого еще не знала. Может, запишем в протокол? «Подозреваемый обладает анатомической особенностью, исключающей...»
– Заткнись, Воронов.
– Молчу. Но справку я все равно запрошу.
Я швырнула в него скомканной салфеткой. Он поймал, ухмыльнулся, и на секунду стало легко, как в старые времена, до всей этой истории с трупами и звериными улыбками. А потом мы снова посмотрели на погасший монитор – и реальность вернулась.
Семь мертвых женщин. Одна странная семья. И ни единой зацепки.
– Что дальше? – спросил Серёга.
– Дальше, – я потянулась и взглянула на часы (полночь, прекрасно), – я хочу поговорить с Таей. Без Льва. Без Саши. Только она и я. Завтра же.
– Думаешь, он отпустит ее одну?
– А вот это и будет проверкой.
Я поднялась, собрала свои заметки и уже у двери обернулась:
– И, Серёж... если ты еще раз подавишься кофе при просмотре улик – я напишу рапорт. О профессиональной непригодности. По причине излишней впечатлительности перед лицом вражеской артиллерии.
– Иди ты, Абрикосова.
– Спокойной ночи, следователь.
– Спокойной. И чтоб тебе не снилось это... оружие массового поражения.
Я рассмеялась и вышла в коридор, чувствуя, как усталость смешивается с охотничьим азартом. Завтра будет новый день. И новая попытка понять, что скрывается за красивыми лицами семьи Полянских.
Глава 5. Золотая клетка с камерами, или Теория Серёги Воронова в три часа ночи
Мне снился странный сон. Будто я стою в саду, полном роз, но розы эти не красные и не белые, а какого-то неестественного, вишневого цвета. Как волосы Таи Полянской. Они шевелятся, тянут ко мне стебли-щупальца, и один из бутонов раскрывается, а внутри – не лепестки, а человеческий глаз. Голубой. С кукольными ресницами. Он смотрит на меня и моргает. И я слышу шепот: «Они врут. Они все тебе врут. Даже те, кого ты любишь».
Я проснулась оттого, что кто-то ломился в мою дверь.
Нет, не ломился. Уже вошел. Я услышала звон ключей – резкий, металлический, до боли знакомый. Дубликат моих ключей был только у одного человека. Того самого, кто десять лет делал вид, что не замечает, как я на него смотрю. Того самого, кто сегодня чуть не захлебнулся кофе при виде анатомических подробностей подозреваемого.
Дверь распахнулась, и в мою спальню буквально влетел Сергей Воронов.
– Абрикосова! Подъём! Это срочно!
Я села в кровати, пытаясь проморгаться и одновременно нашарить рукой выключатель ночника. Получилось не сразу. В темноте я видела только силуэт – высокий, взъерошенный, с диким выражением лица, которое угадывалось даже в полумраке. Пахло от него холодным ночным воздухом, сигаретами (он же вроде бросил) и отчаянием.
– Ты с ума сошел? – мой голос звучал хрипло со сна. – Три часа ночи, Воронов! Ты чем думал, когда...
– Я думал! – он перебил меня, и это было настолько на него не похоже, что я заткнулась на полуслове. Сергей Воронов, который обычно цедил слова сквозь зубы с ленивой грацией сытого кота, сейчас напоминал вулкан на грани извержения. – Я домой пришел, лег, закрыл глаза – и не смог уснуть. Все думал. И знаешь, что я надумал?
– Что тебе срочно нужен смирительная рубашка и мой профессиональный диагноз?
– Нет! – он подскочил к кровати и, не спрашивая разрешения, плюхнулся на край. Мой матрас жалобно скрипнул. – Я надумал про камеры. В спальне. Помнишь?
Я вздохнула и потерла глаза. Сон про вишневые розы все еще цеплялся за край сознания липкими щупальцами.
– Помню. Ты чуть не умер от кашля. Я чуть не умерла от смеха. Потрясающая история, расскажу внукам.
– Да нет же! – он развернулся ко мне, и я наконец разглядела его лицо в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые шторы. Он был не просто возбужден. Он был напуган. И это пугало меня. Потому что я видела Воронова в перестрелке, видела его лицом к лицу с пьяным дебоширом, вооруженным обрезом, видела его на месте особо жуткого убийства – и он никогда, никогда не выглядел так, как сейчас.
– Камеры в спальне, – сказал он, чеканя слова, будто давал показания на допросе. – Это перебор. Ты сама сказала. Мы оба подумали: зачем? Нормальные люди не ставят камеры в спальне. Тридцать пять штук по всему дому – окей, паранойя, деньги, страховка. Но спальня? Либо он извращенец и любит потом пересматривать...
– Либо? – я подалась вперед. Сон окончательно слетел.
– Либо это не его желание, Тань. – Воронов схватил меня за плечи, и я почувствовала, как дрожат его пальцы. – А её.
В комнате повисла тишина. Я слышала только наше дыхание – его, частое, взволнованное, и мое, которое становилось все медленнее и глубже по мере того, как до меня доходил смысл его слов.
– Объясни, – сказала я тихо.
– Смотри. – Он отпустил мои плечи (я тут же пожалела об этом) и начал загибать пальцы, как делал всегда на оперативных совещаниях, когда распутывал сложное дело. – Тая. Маленькая, хрупкая, миниатюрная. Сто сорок пять сантиметров роста. Он – сто восемьдесят, мускулистый, зверь. Мы видели, как он на нее смотрит. Как собственник. Как хищник. Она для него не просто жена. Она – его. Его вещь. Его сокровище.
– Это я заметила.
– Но что, если она тоже это заметила? – Воронов загнул второй палец. – Что, если она умнее, чем кажется? Что, если эти камеры – ее идея? Ее условие? Ее способ выжить?
Я молчала, переваривая. А он продолжал, разгоняясь, как поезд, который десять лет стоял в депо и наконец вырвался на свободу:
– Представь себе картину. Она выходит за него замуж. Он красивый, богатый, обаятельный. Но через какое-то время она понимает, с кем живет. Понимает, что он... другой. Что у него внутри темнота. Что он способен на что угодно. Может, она что-то видела. Может, что-то слышала. Может, просто чувствует – как чувствуют женщины, когда муж рядом с ними – чудовище.
– Допустим, – сказала я осторожно. – Но почему тогда она его не бросит?
– Потому что боится! – Воронов почти выкрикнул это, и я машинально шикнула на него (соседи, тонкие стены, три часа ночи). Он понизил голос до яростного шепота. – Потому что такой человек, как Лев Полянский, не отпускает. Он не принимает отказов. Ты видела, как он на нее смотрит. Если она попытается уйти – он ее уничтожит. Или запрет. Или убьет. И она это знает.
– И поэтому... камеры?
– Да! – он вскочил с кровати и начал мерить шагами мою маленькую спальню. Три шага туда, три обратно. – Она предлагает систему безопасности. Говорит: «Милый, давай поставим камеры везде, чтобы защитить Сашу, чтобы никто не влез в дом, чтобы все было под контролем». А сама включает в контракт и спальню. И он соглашается. Потому что у него нет выбора – иначе это вызовет подозрения. И вот он, зверь в клетке. В золотой клетке, которую построила его миниатюрная жена.
Он остановился и посмотрел на меня горящими глазами.
– Понимаешь, Тань? Дом – это зона, где каждое его движение записывается. Тридцать пять камер, мать их. Он не может ударить ее. Он не может причинить ей боль. Он не может сделать ничего, что оставило бы след. Потому что камеры пишут двадцать четыре на семь, и архив хранится в облаке. Фирма-установщик фиксировала, где стоят камеры и куда они направлены. Если он их отключит или переставит – это сразу вызовет вопросы. А у нас уже есть семь трупов за его забором. Вопросы ему не нужны.
Я медленно кивнула. В этом была своя безумная, извращенная логика. Логика, которая объясняла все странности, которые я заметила в доме Полянских.
– Дом – безопасная зона, – прошептала я, развивая его мысль. – Там она может любить его. Не играя роль. Не боясь. Потому что он играет по ее правилам, пока камеры работают.
– Именно! – Воронов снова сел на кровать, на этот раз ближе. Теперь я чувствовала жар его тела, видела, как вздымается его грудь под расстегнутой рубашкой. – Поэтому она из дома практически не выходит. Ты заметила? Я опрашивал соседей – никто ее толком не видел. Она не ходит в магазины, не гуляет с ребенком, не ездит в город. Она сидит в своей норе и пишет книжки. Потому что дом – это клетка, но клетка, в которой она контролирует зверя. А снаружи – там она теряет контроль. Там нет камер. Там он может сделать с ней все, что захочет. И никто не увидит.
Я закрыла глаза. Картинка складывалась. Пазл, в котором не хватало одного – самого важного – кусочка.
– Если твоя теория верна, – сказала я медленно, – то у нас возникает другой вопрос.
– Какой?
– Если она так боится его, если построила целую систему, чтобы держать его в узде... то почему она его не выдаст? Почему покрывает? Почему говорит, что любит? Мы видели запись, Серёжа. – Я открыла глаза и посмотрела на него. – То, что было в спальне... это не игра. Это не притворство. Женщина может симулировать оргазм, но она не может симулировать то, как она на него смотрит. Она его обожает. Она смотрит на него как на бога. Я психиатр, я видела сотни пар, я знаю разницу между страхом и любовью. Там – любовь.
Воронов долго молчал. Потом вздохнул и потер шрам над бровью – знакомый жест, означавший, что он в тупике.
– Может, и то, и другое? – предположил он тихо. – Может, она его и любит, и боится одновременно? Так бывает?
– Бывает, – признала я. – Стокгольмский синдром. Травматическая связь. Созависимость. У психиатрии есть сотня названий для этого дерьма, но суть одна: да, можно любить монстра. Можно знать, что он монстр, и все равно любить. Можно построить клетку, чтобы он тебя не сожрал, и при этом искренне хотеть быть с ним рядом.
– Тогда что нам делать?
Я встала с кровати, накинула халат и подошла к окну. За окном была ночь, тихая и равнодушная. Где-то там, в своем коттедже, окруженном лесом и мертвыми розами, спала Тая Полянская. Под тридцатью пятью камерами, которые были ее защитой и ее тюрьмой одновременно.
– Нам нужно поговорить с ней наедине, – сказала я. – Без него. Без ребенка. Только она и я. И ты был прав – это не может ждать.
– Я договорюсь, – он встал рядом со мной, тоже глядя в окно. – Но как мы вытащим ее из дома?
– А мы не будем вытаскивать. Мы придем, когда его не будет. Когда он уедет по делам. Ты же сказал – он иногда выезжает. Проверим записи, найдем окно и нанесем визит.
– Он взбесится, когда узнает.
– Пусть бесится. – Я повернулась к нему. – Если твоя теория верна, то Тая Полянская – ключ ко всему. К убийствам, к трупам, к нему. И возможно, она ждет, когда кто-то придет и скажет: «Я знаю. Я помогу. Ты не одна».
Воронов смотрел на меня долго, очень долго. А потом сделал то, чего не делал никогда за десять лет. Он взял мое лицо в ладони – осторожно, почти невесомо, будто я была хрустальной – и тихо сказал:
– Ты потрясающая, Абрикосова. Я иногда думаю: что бы я без тебя делал?
– Пил бы больше, – ответила я, пытаясь скрыть, как бешено колотится сердце. – И работал бы хуже. А теперь иди домой. Завтра тяжелый день.
Он убрал руки. Медленно. Нехотя. И пошел к двери.
– Серёж, – окликнула я.
Он обернулся.
– Твоя теория... она хорошая. Но есть еще один вариант.
– Какой?
– Что камеры в спальне – это его идея. И они там не для ее безопасности. А для его удовольствия. Потому что есть тип мужчин, которые любят смотреть. На себя. На нее. На то, как они вместе. Это называется нарциссический вуайеризм. И если это так... – я сделала паузу. – То мы имеем дело не с загнанным в клетку зверем. А с режиссером собственного порнофильма. И тогда все, что мы видели на записи, – это спектакль. Спектакль для единственного зрителя. Для него самого.
Воронов побледнел.
– То есть ты думаешь...
– Я пока ничего не думаю. Я рассматриваю варианты. Их всегда больше одного. – Я подошла и легонько подтолкнула его к выходу. – А теперь иди. Мне нужно выспаться, если завтра я собираюсь играть в шахматы с человеком, у которого либо тридцать сантиметров невиновности, либо тридцать пять камер спектакля. Либо и то, и другое.
– Ты невыносима, – буркнул он, но в голосе слышалась улыбка.
– Знаю. Спокойной ночи, следователь.
Он ушел. Я закрыла дверь, привалилась к ней спиной и медленно сползла вниз, садясь на холодный пол прихожей.
Два варианта. Клетка или сцена. Жертва или сообщница. Страх или любовь.
И где-то посередине – семь мертвых женщин, которые уже никогда не расскажут свою версию истории.
Завтра я начну это выяснять.
