Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"
Автор книги: Марьяша Ришелье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
Глава 16. Семейная система, или Чужой среди своих
Мы вернулись на поляну днем. Декабрьское солнце, низкое и блеклое, висело над лесом, как старая лампочка в подъезде – вроде светит, а толку никакого. Голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба, пожухлая трава хрустела под ногами, и где-то вдалеке каркала ворона – одна, хриплая, будто простуженная.
Без ночной тьмы и мигалок оперативных машин поляна выглядела почти невинно. Старый пень, поросший мхом. Круг из камней – давно остывшее кострище. Несколько бревен-скамеек. И тишина. Густая, вязкая тишина, которая бывает только в зимнем лесу.
Воронов стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на пень с таким выражением, будто тот был лично виноват во всех смертных грехах.
– Вот тут он стоял, – сказал он, кивнув на пятачок у пня. – И убивал. Там же, где играл мальчик. Там же, где оставлял розы. – Он обвел взглядом поляну. – Теперь предположим, что я его не спугнул. Он сделал свое дело. У него уже есть место, где он закапывал всех своих предыдущих жертв. Скорее всего, он пошел бы туда же вместе с телом. Это буквально метров пятнадцать-двадцать, если не ошибаюсь. Плюс-минус десять метров. И где-то тут лопата.
– В овраг? – спросила я.
– В овраг. Тела же в овраге нашли. Значит, он нес их туда.
– Лопата должна быть где-то между поляной и оврагом. Спрятана. В кустах, под корнями, в дупле. Чтобы не таскать каждый раз с собой, но чтобы всегда была под рукой.
– Вот и я о том же. – Он огляделся и вдруг хмыкнул с той самой циничной интонацией, которая означала, что он сейчас скажет что-то неполиткорректное. – Чертова семейка социопатов.
Я замерла. Что-то в его словах зацепилось за край сознания и повисло там, дрожа, как натянутая струна.
– Что ты сказал?
– Социопаты, – повторил он, не заметив моего тона. – Отец, сын, мать. Они все трое нездоровы. Я тебе говорил: Лев – хищник, Саша – маленький Тодд Банди, Тая – спящая красавица с синдромом стокгольмской жертвы. Они все...
– Не здоровы, – прошептала я.
– Тань?
– Помолчи. Я думаю.
Он замолчал. И правильно сделал. Потому что в моей голове что-то щелкнуло. Что-то, что крутилось там уже несколько дней, не находя выхода, и вдруг – встало на место.
Мы рассматривали их по отдельности, так? Лев. Тая. Саша. Каждый из них был для нас отдельным объектом анализа. Мы строили версии вокруг каждого: убийца хочет Таю, убийца хочет наказать Льва, убийца использует Сашу. Но они – не отдельно. Они – семья. Система. Три человека, связанных друг с другом настолько тесно, что их невозможно рассматривать поодиночке.
– Все три наши теории были рядом, – сказала я, и голос мой звучал странно, будто со стороны. – Но не о том. Он не хочет убивать их. Он не хочет наказывать Льва. И он не влюблен в Таю. Он хочет... быть ими. С ними. Частью их.
Воронов нахмурился.
– Не понял.
– Смотри. – Я начала расхаживать по поляне, пытаясь ухватить мысль, пока она не ускользнула. – Что ты первое подумал, когда увидел Льва?
– Что он убийца.
– Да. Потому что он похож на убийцу. Он харизматичный, наглый, хищный. Он манипулирует. Он играет с людьми. У него нет страха. Это классический психопатический профиль. А Саша?
– Маленький гений без эмоций.
– А Тая?
– Женщина, которая построила золотую клетку и считает это любовью.
– Именно. – Я остановилась и посмотрела на него. – Они все трое производят впечатление... нездоровых. Не больных в клиническом смысле, но странных. Других. Живущих по каким-то своим правилам. И что, если наш убийца – такой же?
Воронов молчал. Его глаза сузились – он переваривал.
– Он социопат, – продолжала я. – Как Лев. Возможно, с детства. Возможно, он всегда знал, что он другой. Что он не чувствует того, что чувствуют нормальные люди. Что у него внутри – темнота. А потом он увидел их. Семью Полянских.
– Как? – спросил Воронов. – Как он мог их увидеть?
– Не знаю. Может, случайно. Может, он работал у них. Может, он был соседом. Может, он увидел дом с дороги, а потом начал наблюдать. Неважно как. Важно, что он увидел. Он увидел Льва – человека, похожего на него самого. Увидел Сашу – ребенка, который не боится мертвецов. Увидел Таю – женщину, которая любит хищника и не считает это ненормальным. И он подумал: «Вот. Наконец-то. Кто-то, кто на меня похож. Кто-то, кто поймет. Кто-то, с кем я могу быть собой».
– И он решил стать частью их семьи, – медленно произнес Воронов.
– Да. Но он не мог войти в дом – камеры, охрана, Лев, который сразу бы его вычислил. Поэтому он нашел другой способ. Он вплел себя в их жизнь незаметно. Через лес. Через поляну. Через розы. Через убийства.
– Убийства? Как убийства делают его частью семьи?
– Потому что он считает их такими же, как он. Он думает: «Если Лев – хищник, значит, он оценит мои охотничьи трофеи». Он думает: «Если Саша не боится мертвых, значит, он не испугается моих игр». Он думает: «Если Тая любит зверя, значит, она поймет и мой способ любви». Он убивает рядом с их домом, чтобы разделить с ними свой мир. Он оставляет розы – цветы цвета ее волос – чтобы подарить ей красоту. Он смотрит на окна спальни, потому что хочет быть рядом. Не вместо них. С ними. Как часть их системы.
Воронов медленно опустился на одно из бревен, глядя в землю.
– То есть ты хочешь сказать, что наш убийца – это такой... фанат Полянских? Группи?
– Это не фанатизм. Это идентификация. Он увидел в них себя. И решил, что они – его настоящая семья. Не та, в которой он вырос. Не та, которая его не понимала. А эта. Странная. Хищная. Нездоровая. Его семья.
– Но они даже не знают о его существовании.
– Не знали, но взаимодействовали с ним. Саша знал – он находил розы и думал, что это подарок. Тая знала – она получала цветы. Лев узнал вчера. Он вписал себя в их жизнь так тонко, что они не замечали этого целый год. И если бы Саша случайно не нашел тело, мы бы вообще о нем не узнали. Он бы продолжал убивать, продолжать оставлять розы, продолжал смотреть в их окна. И никто бы не понял.
– Потому что он убивал проституток, – прошептал Воронов. – Не их.
– Именно. Ему не нужна была Тая. Ему не нужна была месть Льву. Ему нужно было разделить с ними свою природу. Сделать их свидетелями своих деяний. Сделать их частью своего мира. Подарить им смерть – как другие дарят цветы.
– И когда Саша брал его розы... – начал Воронов.
–...убийца радовался, – закончила я. – Ему было приятно. Он оставил подарок – и его приняли. Его дар дошел до адресата. Ребенок принес его маме. Цикл замкнулся. Он стал ближе. Он стал... роднее. Поэтому он носил розы каждый день. Это была не угроза. Это был акт любви. Извращенной, больной, социопатической любви. Но любви.
В лесу повисла тишина. Воронов сидел на бревне, глядя на пень, и на его лице медленно проступало что-то, похожее на ужас – не перед убийцей, а перед тем, как глубоко мы забрались в чужую больную голову.
– Значит, он не остановится, – сказал он наконец. – Потому что для него это не преступление. Это способ быть ближе.
– Да. И он будет убивать снова. Потому что каждый раз, когда он оставляет тело в овраге, он оставляет подарок. Каждый раз, когда он смотрит на их окна, он чувствует, что он дома. Он не маньяк в классическом смысле. Он... член семьи. В своей голове.
– И лопата, – сказал Воронов, поднимаясь. – Она где-то здесь. И когда мы ее найдем, мы, возможно, найдем его ДНК. Или отпечатки. Или еще что-то.
– Или не найдем, – сказала я. – Он аккуратен. Но попробовать стоит.
Мы разделились и начали прочесывать лес между поляной и оврагом. Метр за метром, куст за кустом. Я шарила под корнями поваленных деревьев, Воронов разгребал палую листву у основания старых елей. Лес был тих и равнодушен к нашим поискам.
– Тань! – голос Воронова раздался минут через двадцать.
Я поспешила на звук. Он стоял у старой сосны, наклонившейся над оврагом, и показывал на что-то под корнями. Там, завернутая в кусок брезента, лежала лопата. Самая обычная. С деревянным черенком и стальным лезвием. Без опознавательных знаков. Без гравировок.
– Брезент, – сказала я. – На брезенте могут быть следы. На лезвии – почва. И, возможно, ДНК. Будем надеяться, он хоть раз взялся за нее без перчаток.
Воронов достал телефон и вызвал экспертов. А я стояла и смотрела на лопату, завернутую в брезент, и думала о человеке, который приходил сюда ночью. Брал ее из-под корней. Шел на поляну – туда, где горел свет в окнах второго этажа. Убивал. Закапывал. Возвращал лопату на место. И уходил через лес – счастливый. Потому что он только что провел время со своей семьей.
– Есть еще кое-что, – сказала я, когда Воронов убрал телефон. – Что мы упустили.
– Что?
– Если он так сильно хочет быть частью семьи, почему он не пытался заменить Льва? Почему он не попытался устранить его и занять его место? Он ведь социопат. У него нет моральных ограничений. Но он этого не делает. Почему?
– Может, боится? Лев – зверь.
– Социопаты не боятся. Они расчетливы. Если бы он хотел убрать Льва, он бы это сделал. Он уже год ходит вокруг дома, знает все камеры, знает привычки. Но он не трогает ни Льва, ни Сашу, ни Таю. Он их... оберегает? Или...
– Или ему нужен именно Лев, – закончил Воронов. – Не вместо него. А вместе с ним.
– Именно. Он не хочет заменять отца семейства. Он хочет быть вторым отцом. Или старшим братом. Или кем-то еще. Он хочет, чтобы его приняли в стаю. Не возглавить ее. Быть в ней.
– Волчья стая, – мрачно сказал Воронов. – Лев, волчица и волчонок. А этот – чужак, который хочет стать своим.
– И он доказывает свое право быть в стае единственным доступным ему способом. Убийствами. Розами. Наблюдением. Это его ритуал посвящения.
Мы стояли над оврагом, глядя на лопату, и я чувствовала, как пазл наконец складывается. Не до конца – не хватало имени, лица, точки в биографии. Но мотив, та самая темная сердцевина, ради которой мы и работали, наконец стала ясна.
– Нам нужен список всех, кто имел доступ к дому Полянских за последние четыре года, – сказала я. – И отдельно – список тех, кто мог наблюдать за ними со стороны. Кто-то, кто пересекался с ними хотя бы раз. И кто-то, чья биография включает одиночество, социальную изоляцию, возможно, проблемы в детстве. Наш убийца – социопат, который искал свою стаю и нашел ее в доме с розами и камерами.
– И который убил восемь женщин, чтобы доказать, что он достоин.
– Да. И убьет еще.
Эксперты приехали через сорок минут. Мы стояли и смотрели, как они аккуратно извлекают лопату из-под корней, упаковывают ее в пластиковый пакет, фотографируют место. Я думала о человеке, который где-то там, за деревьями, возможно, прямо сейчас наблюдает за нами. И о том, что мы знаем о нем теперь больше, чем он думает.
И он об этом не знает.
Глава 17. Ангел-хранитель с лопатой, или Первый дар семье
Машина мягко катила по трассе в сторону города. Лопату и брезент забрали эксперты, поляну еще раз оцепили – теперь там работала целая бригада криминалистов, прочесывающая каждый сантиметр в поисках того, что мы могли упустить. А мы ехали молча, каждый переваривая новую картину, которая наконец-то обрела хоть какую-то логику. Безумную. Извращенную. Но логику.
За окнами проплывал серый декабрьский пейзаж – голые деревья, замерзшие поля, редкие машины. Я смотрела на дорогу и думала о человеке, который год носил розы на поляну, чтобы ребенок нашел их и отнес маме. О человеке, который убивал женщин, глядя на окна чужой спальни. О человеке, который так отчаянно хотел быть чьим-то, что превратил смерть в подарок.
Воронов первым нарушил молчание.
– Знаешь, Тань, а ведь теперь у нас есть мотив. – Он говорил медленно, глядя на дорогу, и голос его звучал задумчиво, почти мечтательно. – И я его даже понимаю.
– Понимаешь? – я повернулась к нему.
– Представь. Ты всю жизнь один. Ты другой. Ты смотришь на людей и не понимаешь, почему они плачут, когда кто-то умирает. Почему они радуются какой-то ерунде. Почему они такие... теплые. А ты – нет. Ты пустой. И ты думаешь, что ты один такой. А потом ты видишь их. Семью. Где отец – хищник с черным юмором, который спокойно предлагает гостям крысиный яд. Где мать – женщина, которая пишет сказки про роз-обманщиц и смотрит на мужа как на бога. Где сын – маленький гений, который находит труп и выдает полицейским сводку, как заправский эксперт. И ты понимаешь: они такие же, как я. Они – мои. Я нашел их.
– И поэтому Полянский казался тебе убийцей, – тихо сказала я. – Не потому, что он убивал сам. А потому, что убивал кто-то, кто похож на него как две капли воды по характеру. Кто-то, кто, возможно, даже представлялся проституткам его фамилией, заманивая их в лес.
– Именно. – Воронов кивнул. – Он использовал имя Льва. Он копировал его манеру. Его обаяние. Его наглость. Он – тень Полянского. Его темный близнец. Часть семьи социопатов, которую никто не звал, но которая пришла сама.
– Только у Льва, в отличие от убийцы, была Тая, а потом и Саша, – сказала я. – То, что его сдерживает. То, что он защищает. То, ради чего он не переходит черту. У него есть семья – те, кто его понимает, кто похож на него. А у нашего убийцы нет. И он просто хочет быть принятым.
– Полянские его не обижали, – подхватил Воронов. – Скорее всего, они его вообще не знают. Он просто наблюдал. Увидел. Захотел влиться в семью. И влился. – Он хохотнул – горько, почти зло. – Не будь его подарки трупами, а просто наблюдением и розами, я бы сказал, что он идеальный Полянский. Еще бы мышьяк и крысиный яд в чай предложил – и вообще: «Здравствуйте, я Полянский Ноунейм, примите в семью».
Я невольно улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Потому что в его шутке было слишком много правды.
– Зато мы теперь знаем, что Лев, Тая и Саша могут не бояться, – продолжал он. – Их убивать не собираются. Они – центр его вселенной. Он их оберегает.
– Не факт, – возразила я. – Что, если однажды он решит, что для того, чтобы стать семьей, ему нужно убить кого-то из них? Заменить Таю? Заменить Льва? Чтобы занять место?
– Нет. – Воронов покачал головой. – Ты сама сказала: они – его идеальная картинка. Его мечта. Он подражает Льву. Он не хочет его места. Он хочет быть рядом. В стае. Понимаешь? Если кто-то будет угрожать семье – он, скорее, сам кого-то убьет. Он уже ассоциирует себя с ними. Он считает себя членом их стаи. И он будет ее защищать.
Я хотела что-то ответить, но Воронов вдруг резко вжал педаль тормоза. Машина вильнула, заскрипела шинами по обочине и замерла у отбойника. Я дернулась вперед, ремень впился в грудь.
– Ты с ума сошел?!
– Четыре года назад, – сказал он, не слушая меня, и схватил телефон. – Четыре года назад кто-то влез в их дом. Так?
– Так, – я потерла плечо, ушибленное ремнем. – Тая сказала: грабители. Их не было дома. Саша был в садике, Лев на работе, Тая в городе. Вернулись – в доме бардак, но ничего не украли. И грабителей не нашли.
– Не нашли, – повторил Воронов, яростно тыкая в экран телефона. – Потому что искали не там. Искали живых. А надо было искать мертвых, Тань.
Я замерла. Его мысль еще не дошла до меня, но где-то на периферии сознания уже начала складываться картинка – страшная, логичная, неизбежная.
– Если убийца уже тогда за ними наблюдал, – медленно произнесла я, – если он уже тогда хотел к ним... Если он видел, как в дом его идеальной семьи влезают чужаки...
– Он мог их встретить, – закончил Воронов. – На выходе. С лопатой. Или с голыми руками. Он же умеет вырубать людей. И унести тела в лес. Закопать. Где-то там, где мы еще не искали.
– И после этого появились камеры, – прошептала я. – Грабителей не нашли. Дело закрыли. А он... он стал считать себя ангелом-хранителем семьи. Их защитником. Их невидимым стражем.
– И начал убивать проституток, потому что считал это дарами, – Воронов уже набирал номер отдела. – Алло? Это Воронов. Поднимите дело о взломе дома Полянских. Четыре года назад. Да, то самое. И готовьте группу – будем искать в лесу. Да, опять. Нет, девятое-десятое тело. Два. А может, и больше.
Он повесил трубку и посмотрел на меня. В его глазах горел тот самый огонь, который я видела только в самые важные моменты – когда он нападал на след и шел по нему, не разбирая дороги.
– Это стало спусковым крючком, – сказал он. – Если я прав. Они влезли в дом его семьи. Он их встретил на выходе. Убил. Унес тела в лес. Закопал. И стал охранять дальше. А когда понял, что ему понравилось убивать для них, – продолжил. С проститутками. Как с подарками.
– Но почему проститутки? – спросила я. – Почему не просто случайные женщины?
– Потому что проститутки – это самый простой способ, – ответил Воронов. – Они доступны. Они приезжают по вызову. Они не оставляют записей о клиенте, если думают, что вызов элитный. И они... никто. Их никто не ищет. Он не дурак. Он выбирал тех, кого не хватятся. Он методичен. Он умен. Он...
– Он социопат, – закончила я. – Как Лев. Только у Льва есть Тая и Саша. А у него – никого. Кроме них.
Мы сидели в машине на обочине, мимо проносились редкие фуры, и декабрьский ветер завывал в щелях. Я думала о человеке, который четыре года назад стоял в лесу и смотрел, как чужаки вылезают из окна его идеального дома. Который, не думая ни секунды, пошел за ними. Который убил их – легко, как дышать, – и закопал в лесу. И который потом, возможно, стоял над свежими могилами и смотрел на окна спальни, где Лев и Тая еще не знали, что у них появился ангел-хранитель.
– Надо будет сказать Полянским, – тихо сказала я.
– Скажем, – кивнул Воронов. – И найдем тела грабителей. Или найдем его. Но одно я знаю точно: этот парень – не просто маньяк. Он – член семьи. Которого никто не звал. И он не остановится, пока его не остановим мы.
Он завел двигатель, и мы выехали на трассу. Впереди был офис, архивы, допросы и бесконечная работа с прошлым Полянских. Но впервые за долгое время у нас было что-то, чего не было раньше. Мотив. Понимание. И след, который вел в темноту леса – туда, где четыре года назад началась эта история.
История о человеке, который хотел любви. И нашел ее в семье, которую выбрал сам.
Глава 18. Крысиный яд и братские узы, или Урок тактики от Льва Полянского
Следующий день начался с того, что Воронов трижды обошел машину, проверяя, не проколоты ли шины, не откручены ли гайки и не подложена ли под днище граната. Это была шутка. Наполовину. Потому что после вчерашнего открытия – что где-то в лесу, возможно, лежат еще и трупы грабителей четырехлетней давности, убитых нашим «ангелом-хранителем», – я бы тоже предпочла перестраховаться.
Мы снова ехали к Полянским. Теперь – с полной картиной. Или почти полной. Не хватало только имени, лица и, собственно, самого убийцы. Но у нас был мотив. У нас была хронология. И у нас была теория, которая объясняла все: розы, камеры, трупы, поляну и то странное чувство, что кто-то невидимый дышит в затылок.
Дверь, как всегда, открыл Лев. Сегодня он был в темно-синем свитере и домашних штанах, с чашкой кофе в руке и все той же неизменной усмешкой, которая теперь, когда мы знали, что он не убийца, казалась почти... родной? Нет. Не родной. Привычной. Как старая болячка, которая то ли беспокоит, то ли уже стала частью тебя.
– Офицеры, – он кивнул. – Опять. Если у вас там еще одна лопата, давайте без сюрпризов. У меня жена впечатлительная.
– Лопата одна, – ответил Воронов. – Но разговор долгий. Налейте чаю.
– Крысиного яду?
– Две порции.
Лев усмехнулся и пропустил нас в дом. Таи не было видно – возможно, работала у себя в кабинете над книгой про розы-обманщицы. Саша, судя по звукам из гостиной, собирал очередную модель космического корабля и что-то бубнил себе под нос – кажется, на языке дроидов. Кухня встретила нас все тем же уютным беспорядком: яблоки в вазе, детские рисунки на холодильнике, забытая кружка с недопитым какао на столешнице.
Мы сели. Лев поставил перед нами две чашки с дымящимся чаем, себе налил кофе и откинулся на спинку стула.
– Ну? Выкладывайте. По вашим лицам вижу: нарыли что-то интересное.
Я переглянулась с Вороновым. Он кивнул мне – давай, мол, это по твоей части. И я начала.
Рассказала все. Про поляну. Про розы на пне, которые Саша приносил Тае. Про фигуру в капюшоне, засветившуюся на камерах. Про то, как убийца душил жертв, глядя на окна спальни. Про лопату в брезенте. Про нашу теорию, что убийца – социопат, как и сам Лев (тут он приподнял бровь, но промолчал). Что он увидел семью Полянских и решил, что нашел своих. Что он вплел себя в их жизнь незаметно – через лес, через цветы, через трупы. Что он считает себя частью их стаи. Их ангелом-хранителем. Их тайным родственником.
Лев слушал молча. Ни разу не перебил. Только когда я дошла до истории с грабителями четырехлетней давности, его лицо изменилось. Он медленно поставил чашку на стол и сжал пальцы в замок.
– Значит, у нас тут братик появился, – сказал он, когда я закончила. – Дядя Сашки. Это даже мило.
– Вы серьезно? – я уставилась на него. – Лев, этот человек убил восемь женщин.
– И, возможно, двух грабителей, которые влезли в мой дом, – он пожал плечами. – Если он убил тех, кто мог навредить моей семье, то я ему даже благодарен.
За моей спиной раздался глухой стук. Я обернулась. Воронов стоял лицом к стене и ритмично, размеренно, раз за разом, вбивался лбом в гипсокартон. Бум. Бум. Бум.
– Чертова семейка, – простонал он.
– Яду? – участливо предложил Лев.
– Наливайте, – глухо отозвался Серёга, не отрывая лба от стены.
Я взяла ситуацию в свои руки – профессиональные и не очень.
– Вы понимаете, что он убил людей? – спросила я, стараясь говорить ровно.
– Понимаю, – Лев кивнул. – Но лицемерить и говорить, что мне жаль ублюдков, которые влезли в дом, где спит мой сын и моя жена, и которые, будь они дома, могли сделать что похуже, я не собираюсь. Он сделал то же самое, что сделал бы я, – защитил мою семью.
– А проститутки? – спросил Воронов, наконец отлепляясь от стены и потирая покрасневший лоб. – Восемь проституток. Они-то вам чем не угодили?
– Это уже была его личная инициатива, – Лев пожал плечами. – Ко мне они отношения не имеют. Это ваша работа – защищать невиновных. И за их смерть он ответит, если вы его поймаете. А за грабителей... – он сделал паузу, —...я могу его только поблагодарить.
Воронов застонал и залпом выпил полчашки чая. Подавился. Закашлялся. Вытер рот рукавом.
– Вы хоть понимаете, – прохрипел он, – как это звучит? «Я могу его только поблагодарить»? Вы сейчас оправдываете убийцу!
– Я не оправдываю, – возразил Лев спокойно. – Я констатирую факт. Факт первый: мой «братик» спас мою семью от грабителей. Факт второй: он же убил восемь невиновных женщин. Это разные факты, которые не отменяют друг друга. И я, как человек, которому дорога его семья, могу испытывать благодарность за первое и одновременно желать, чтобы вы поймали его за второе. Это не лицемерие, доктор. Это сложность человеческой натуры. Вы должны понимать – вы же психиатр.
– Я понимаю, – процедила я сквозь зубы. – Но это не значит, что я с вами согласна.
– Вам и не нужно со мной соглашаться. Вам нужно его поймать. – Лев наклонился вперед и заговорил тише, серьезнее: – И, кажется, у меня есть идея, как это сделать.
– Что? – Воронов моментально забыл про ушибленный лоб.
– Чтобы выманить хищника, нужна угроза тому, что хищнику дорого. – Лев говорил медленно, чеканя слова. – Он защищает мою семью. Если вы хотите, чтобы он показался, – сделайте так, чтобы он думал, что семья под угрозой.
– То есть? – я подалась вперед.
– Он наблюдает за домом. Он убил прошлых грабителей. Инициируйте новых. Под вашим наблюдением. – Лев откинулся на спинку стула и усмехнулся. – Устройте фальшивое ограбление. Пусть пара ваших офицеров в штатском изобразит взломщиков. Без оружия, без насилия – просто создайте видимость угрозы. Если он увидит, что его «семье» снова угрожают, он вмешается. А вы будете ждать.
– И мы его возьмем, – закончил Воронов. Его глаза загорелись. – Лев, это... это гениально. И аморально.
– Я знаю. – Полянский улыбнулся своей фирменной хищной улыбкой. – Именно поэтому это сработает. Он думает как я. Если я бы защищал свою семью от угрозы – он сделает то же самое. Потому что он – это я. Только без Таи. Без Саши. И без дома с камерами.
– Вы понимаете, что это риск? – спросила я. – Для вашей семьи? Для вас? Если он поймет, что это ловушка...
– Я понимаю, – перебил Лев. – Но я не собираюсь жить с мыслью, что какой-то псих стоит у моих окон и убивает людей, глядя на мою спальню. Я хочу, чтобы его поймали. И я предлагаю способ.
Воронов подошел к столу, сел, допил чай (на этот раз не подавившись) и посмотрел на Льва долгим, изучающим взглядом.
– Знаете, Полянский, – сказал он наконец, – когда все это закончится, я, наверное, приглашу вас выпить. Не чаю. Чего-нибудь покрепче.
– Крысиного яду, – предложил Лев.
– Идет. С сахаром и лимоном. К тому времени лимон, надеюсь, найдется.
– Найдется, – Лев чуть улыбнулся. – Если Тая опять его весь не съест.
Я смотрела на них – двух мужчин, которые еще пару дней назад смотрели друг на друга как на врагов. Один – опер с черным юмором и шрамом от бутылки. Второй – хищник с черной водолазкой и алиби, которое мы так и не смогли пробить. А теперь они сидели на кухне и обсуждали план поимки убийцы так, будто это была обычная спецоперация, а не охота на человека, который считал себя частью семьи.
– Ладно, – я встала. – Я свяжусь с начальством. Воронов, готовь группу. Лев... спасибо. За идею. И за откровенность.
– Это вам спасибо, доктор, – он тоже встал. – За то, что поверили, что я не убийца. Это было... неожиданно приятно.
– Я не верила. Я проверяла.
– Вот именно. – Он кивнул. – Вы проверяли, а не повесили на меня все, не разобравшись. Это больше, чем я ожидал от полиции. Вы хороший психиатр, Абрикосова. И хороший человек. Берегите ее, – это уже Воронову.
– Я пытаюсь, – буркнул Серёга, и я сделала вид, что не услышала.
Мы вышли из дома и остановились на крыльце. День клонился к вечеру, декабрьское небо темнело, и где-то там, за голыми розовыми кустами и черными деревьями, стоял лес. А в лесу – человек, который четыре года охранял чужую семью, убивая всех, кто мог ей угрожать. И всех, кто мог стать для нее подарком.
– Ну что, напарник? – сказала я, поправляя шарф. – Будем готовить фальшивых грабителей.
– Будем, – кивнул Воронов. – И еще кое-что. Я запросил архивы камер за все четыре года. Если он там засветился хоть раз – мы его возьмем. А если нет... – он пожал плечами, —...тогда ловушка.
Мы пошли к машине. За спиной, в окне второго этажа, мелькнул силуэт Таи – вишневые волосы, салатовый свитер, кукольный профиль. Она смотрела на лес. И я не знала, что она там видела – просто голые деревья или человека, который год дарил ей розы через ее сына.
