Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"

Автор книги: Марьяша Ришелье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава 8. Призраки в вишневом саду, или Анатомия ненависти

Утро началось с того, что Воронов притащил в офис целую коробку пончиков. Это был плохой знак. Пончики означали, что он либо не спал всю ночь, либо нарыл что-то настолько мерзкое, что требовалась срочная сахарная терапия. Судя по красным глазам и трехдневной щетине – и то, и другое.

– Тань, – сказал он, ставя коробку на стол прямо поверх разбросанных фотографий жертв, – сделай портрет.

– Какой портрет? – я как раз допивала вторую чашку кофе и пыталась собрать мозги в кучу после вчерашнего открытия с фигурой в капюшоне.

– Психологический. Жертв. Что в них общего? Кроме того, что они работают в одной сфере.

Я отложила кофе и придвинула к себе папку с делом. Семь женщин. Семь проституток. Семь жизней, оборванных в лесу за домом человека с тридцатью пятью камерами и алиби на каждую ночь убийства.

– Смотри, – я начала раскладывать фотографии на столе, как карты Таро, – все довольно хрупкого телосложения. Молодые. От двадцати до тридцати лет. Светлая кожа. Без следов сексуального насилия. Без спермы. Без следов борьбы. Их просто задушили. Аккуратно. Почти нежно.

– Нежно задушили, – хмыкнул Воронов с набитым ртом. – Звучит как название для нашего будущего романа.

– Заткнись и слушай. Дальше – все остальное разное. Черты лица, цвет глаз, цвет волос, рост. Блондинки, брюнетки, рыжие. Карие глаза, зеленые, серые. Рост от ста пятидесяти до ста семидесяти. Никакого единого физического типажа. Если он выбирал их по внешности – то критерий не в стандартных параметрах.

– Хрупкие, – повторил Воронов, дожевывая. – Светлая кожа. Молодые. И все?

– И все.

– А рост? Тая – сто сорок пять. Две жертвы – под сто семьдесят. Это почти на голову выше. Если он проецирует Таю на жертв, почему такой разброс?

– Хороший вопрос. Сама думаю.

Воронов вытер руки салфеткой и подвинул к себе другую папку – ту, что принесли вчера из отдела розыска.

– Кстати, о жертвах. Я поднял заявления о пропаже. Вернее, попытался поднять.

– И?

– И никого из них не искали. – Он откинулся на стуле, и тот жалобно скрипнул. – Одиночки. Четырех опознали по ДНК – их уже задерживали раньше, были в базе. Остальные три – пока не опознаны, но, скорее всего, та же история. Никто не подал заявление о пропаже. Никто не звонил. Никто не искал.

– Они были не местные?

– Две – из соседней области. Одна – вообще без определенного места жительства, числилась как бродяжка. Еще одна – из неблагополучной семьи, сбежала из дома лет десять назад, родители даже не знали, что она занималась проституцией. В общем, идеальные жертвы. Те, кого не хватятся.

Я задумалась. Это многое объясняло. Убийца выбирал тех, кто исчезнет бесшумно. Тех, чье отсутствие никто не заметит. Это говорило о расчетливости. О планировании. О том, что он знал, кого искать и где.

– Слушай, – я вдруг вспомнила то, о чем мы говорили еще в самом начале, – обычно женщины из таких сфер оставляют кому-то данные заказчика. Ради безопасности. Подругам, диспетчерам, еще кому-то. Мы это проверяли?

– Проверяли, – кивнул Воронов и поскучнел. – И вот тут начинается самое интересное. Ни одна из них не оставила данных о том, куда едет.

– Совсем?

– Совсем. Я опросил трех сутенеров, двух подруг и одного администратора борделя, откуда сбежала одна из жертв. Все говорят одно и то же: девушки собирались на «особый вызов». На «элитного клиента». На «закрытую вечеринку». Формулировки разные, суть одна. Им пообещали большие деньги и полную конфиденциальность.

– И они купились.

– Они купились. Потому что эскорт для богатых – это не улица. Там другие правила. Там за разглашение адресов наказывают. Там молчание – часть оплаты. Им сказали: «Приезжаете туда-то, никому не сообщаете, получаете тройной тариф». И они ехали.

– И адрес Полянских играл убийце на руку, – медленно произнесла я. – Коттеджный поселок, богатый дом, респектабельный район. Девушки думали, что едут к состоятельному клиенту. Они не боялись. Они думали, что в безопасности.

– До последней минуты, – мрачно добавил Воронов. – А когда понимали, что все плохо, – было уже слишком поздно.

Мы замолчали. Я представила себе этих женщин. Молодых, хрупких, одиноких. Они садились в машину к незнакомцу, думая, что сегодня будет хороший вечер. Что они заработают денег. Может быть, отложат на новую жизнь. Может быть, купят подарок ребенку. Может быть, просто заплатят за квартиру. А через несколько часов их тела уже лежали в овраге, присыпанные листвой.

– Убийство в другом месте? – спросила я. – Ты рассматривал версию, что он убивал где-то еще, а тела привозил в овраг?

– Рассматривал. И отбросил. – Воронов встал и подошел к карте на стене. – Посмотри: чтобы привезти тело в овраг, ему нужно проехать через весь поселок, мимо шлагбаума с камерой, мимо соседей. Риск быть замеченным – огромный. А если он убивает прямо там, в лесу, рядом с домом, – риска почти нет. Лес густой, место глухое. Ночью там ни души.

– И это возвращает нас к тому, что он связан с домом Полянских, – заключила я. – Убийство в другом месте лишает его связи с домом и становится бессмысленным. Если он наблюдал за домом, то и убивать, скорее всего, вез поблизости. Ему это важно. Это его триггер.

– Его триггер – что именно? – Воронов обернулся ко мне. – Тая? Лев? Саша? Что?

Я встала и снова подошла к разложенным на столе фотографиям. Семь лиц. Семь мертвых женщин. Хрупкие. Светлокожие. Молодые. Без следов насилия.

– Знаешь, что меня цепляет? – сказала я. – Отсутствие сексуального насилия.

– Меня это скорее радует.

– Зря. Потому что это говорит о мотиве. Если бы он их насиловал – мотив был бы ясен. Сексуальная одержимость. Желание обладать. Но он их даже не раздевает. Он их просто убивает. Аккуратно. Без лишних прикосновений. Словно ему мерзко к ним прикасаться.

– Или словно они для него – не люди, а символы, – подхватил Воронов. – Не живые женщины, а заменители.

– Заменители кого? Таи?

– Или Льва, – он выдвинул встречную версию. – Смотри: он их не насилует, так что это вряд ли сексуальная одержимость. Он не пытается представить Таю своей. Скорее, он убивает ее. Освобождает место. Получает от этого облегчение – можно представить, будто ее нет.

– Убивает Таю, – повторила я. – Снова и снова. Семь раз.

– Именно. И посмотри на это с другой стороны. – Воронов оживился, начал расхаживать по офису. – Может, его заводят мысли о страданиях Льва? Для всех очевидно, что Лев любит жену до безумия. И убийца представляет, что лишает его этой любви. Что однажды Лев выйдет во двор и найдет тело. Тело той, кого он...

– Но он нашел не тело Таи, – перебила я. – Он нашел тела проституток.

– Может, это была репетиция? Подготовка? Или способ причинить боль на расстоянии – через страх, через ощущение, что смерть подбирается все ближе к дому?

Я задумалась. Версия имела право на существование, но в ней было слабое место.

– Слушай, если он хочет сделать больно Льву Полянскому, то почему не издевается над телами? Почему не калечит их, не насилует, не оставляет посланий? Что может быть хуже для мужчины, чем найти искалеченное тело любимой женщины? Если он представляет на их месте Таю – а это вероятнее всего так, – то он бы их насиловал и калечил. Чтобы представить. Чтобы проиграть фантазию в деталях.

Воронов остановился и посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло – понимание, смешанное с тревогой.

– Тогда другая версия, – сказал он медленно. – Ему не интересна Тая в сексуальном плане. Вообще.

– А в каком?

– Может, он видит, что Тая – единственное, что сдерживает Льва. Делает его мягким. Делает его... человеком. – Воронов понизил голос. – И он хочет выпустить зверя наружу.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Ты думаешь, это не про Таю, а про Льва? Убийца хочет, чтобы Лев сорвался? Чтобы показал свою истинную природу?

– Мы же оба чувствуем, что Лев – зверь, – Воронов говорил тихо, почти шепотом. – Мы оба видели, как он смотрит. Как двигается. Как улыбается. Он контролирует себя, да. Но что, если кто-то хочет сломать этот контроль? Что, если семь трупов – это не послание Тае или Льву, а способ разозлить зверя? Довести его до точки кипения? Заставить его...

– Заставить его что?

– Не знаю. Убить? Признаться в том, что он сделал когда-то давно? Или стать тем, кем он был до Таи?

В комнате повисла тишина. Я смотрела на фотографии семи женщин – и видела их по-новому. Не как жертв маньяка, одержимого женщиной из дома с розами. А как пешек в игре, которую кто-то вел против Льва Полянского.

– Это значит, – сказала я, – что убийца знает Льва. Очень хорошо. Знает его прошлое. Знает, что он скрывает. И хочет, чтобы это вышло наружу.

– Или это значит, что убийца ненавидит Таю, но не как сексуальный объект, а как... – я запнулась. – Как идею. Как символ. Как то, что сделало Льва слабым.

– Или, – Воронов посмотрел мне прямо в глаза, – есть третья версия. Самая простая и самая страшная.

– Какая?

– Убийца не хочет никого освобождать. Никого наказывать. Никого провоцировать. Он просто ненавидит. Чистой, беспримесной ненавистью. Ненавидит Таю Полянскую так сильно, что хочет стереть ее с лица земли. Поэтому он не насилует и не калечит – ему мерзко даже прикасаться к тому, что отождествляется с Таей. Он убивает их и бросает, как сломанные игрушки. Потому что в его фантазии он убивает ее. Раз за разом. А тела – просто мусор. Отработанный материал.

Мы замолчали. Три версии. Три мотива. И ни одна не приближала нас к ответу на главный вопрос: кто?

– Ладно, – я выдохнула и потерла виски, в которых начинала пульсировать головная боль. – Давай систематизируем. У нас есть три версии мотива. Первая: убийца одержим Таей, убивает ее заменителей, чтобы освободить место или символически уничтожить соперницу. Вторая: убийца хочет причинить боль Льву, лишить его любви, вывести из равновесия, выпустить зверя. Третья: чистая ненависть к Тае без сексуального подтекста, желание просто стереть ее с лица земли, но пока – через заменителей.

– Четвертая, – добавил Воронов, – убийца – сам Лев, а все наши рассуждения – просто попытка убедить себя в обратном.

– У него алиби, Серёж. Тридцать пять камер.

– Знаю. Но я все равно не могу отделаться от мысли, что это он. Просто не знаю, как.

Я вздохнула. Я тоже не могла отделаться от этой мысли. Но профессиональная этика требовала идти за фактами, а не за интуицией.

– Что у нас есть по фигуре в капюшоне? – спросила я. – Ты отправил запрос на дорожные камеры?

– Отправил. Ответа пока нет. Но я увеличил стоп-кадр. Смотри.

Он развернул ко мне ноутбук. На экране – зернистое черно-белое изображение. Фигура в капюшоне на фоне розовых кустов. Высокий, худой. Плечи узкие. Рук не видно – спрятаны в карманы или скрещены на груди.

– Мужчина? – спросила я.

– Скорее всего. Рост примерно сто семьдесят пять – сто восемьдесят. Худощавый. Обувь – кроссовки или ботинки без каблука. Одежда темная, без опознавательных знаков.

– Лица не видно.

– Вообще.

– Сутулится?

– Нет. Стоит прямо. Осанка хорошая.

Я вгляделась в темный силуэт. Что-то в нем было... что-то неуловимо знакомое. Но я не могла понять, что именно.

– Он не боится, – сказала я. – Он стоит открыто, не прячется за деревьями, не пригибается. Он знает, где слепая зона. Он знает, что его не увидят.

– Значит, он знаком с системой камер.

– Или он сам их устанавливал.

Мы переглянулись.

– Фирма-установщик, – Воронов уже набирал номер на телефоне. – Мы должны проверить всех, кто работал с домом Полянских. Всех. Электриков, сантехников, охранников, установщиков камер.

– И бывших, – добавила я. – Бывших партнеров, бывших сотрудников, бывших друзей. Кто-то, кто знает их достаточно хорошо, чтобы ненавидеть.

– Или любить, – тихо сказал Воронов, глядя на экран. – Иногда любовь и ненависть носят одно и то же лицо.

Я посмотрела на часы. День только начинался, а я уже чувствовала себя выжатой. Впереди было еще много работы, но одно я знала точно: где-то там, в лесу, стоит человек в капюшоне. И он смотрит на дом, где живут Лев, Тая и Саша. И ждет.

Вопрос – чего?

Глава 9. Лес, который не молчит, или Урок анатомии от психиатра

– Тань, садись в машину.

Воронов возник на пороге моего кабинета внезапно, как черт из табакерки. В одной руке – ключи от служебной «девятки», в другой – термос с кофе, который он предусмотрительно захватил из комнаты отдыха. Видимо, опять не спал. Или спал, но мало. Или спал, но ему снова приснилась фигура в капюшоне.

– Зачем? – я оторвалась от бумаг, которые перебирала в сотый раз в надежде найти то, что мы упустили. – В лесу уже все осмотрели. Криминалисты, эксперты, кинологи с собаками. Ты сам говорил – чисто.

– Все, да не все. – Он бросил ключи на мой стол, и они звякнули с той раздражающей уверенностью, с какой обычно падают улики, переворачивающие дело с ног на голову. – Мы не нашли место убийства.

– Место убийства? – я нахмурилась. – Тела нашли. Овраг, сто метров от забора.

– Это место захоронения, Тань. Не убийства. – Воронов присел на край моего стола, чуть не смахнув стопку папок. – Мы с тобой вчера договорились: он убивает в лесу. Рядом с домом. Потому что тащить тело через весь поселок – идиотизм. Но где именно? Где-то же он это делает. Где-то, где его никто не видит, где он может контролировать ситуацию. Где девушки идут за ним добровольно. Где...

– Где они не сопротивляются, – закончила я, и меня осенило.

– Именно. – Воронов ткнул в меня пальцем, как в особо догадливую студентку. – Следов химического вмешательства в их телах нет. Никаких препаратов, никакого алкоголя, никаких наркотиков. И при этом – ни сломанных ногтей, ни следов борьбы, ни синяков от захватов. Их просто задушили. Как котят. И они не сопротивлялись.

– Это странно. – Я отложила ручку. – Очень странно.

– Не то слово. Как можно не сопротивляться, когда тебя душат? – Воронов встал и начал мерить шагами мой тесный кабинет. – Ладно, первые минуты. Если она думала, что это игра. Удушение как сексуальная практика – не редкость. Допустим, клиент предложил «поиграть», она согласилась. Но дальше-то? Когда воздуха начинает не хватать, когда легкие горят, когда тело бьет тревогу на уровне инстинкта – люди цепляются за горло. Пытаются разжать пальцы. Дают доступ кислороду. Часто ломают ногти. У этих – ничего. Ноль. Чистые руки, целые ногти, спокойные лица.

Он остановился и посмотрел на меня.

– Как такое возможно?

Я вздохнула. Пришло время доставать из рукава профессиональные козыри.

– Есть способ, – сказала я. – Старый, как мир. Не надо никаких препаратов. Никакого хлороформа. Никаких инъекций.

– И что же это за магия?

– Сонная артерия, – я встала и подошла к анатомической схеме на стене, которую повесила еще в первый год работы. – Вот здесь, – я показала на шею, – проходит сонная артерия и яремная вена. Если пережать их одновременно и с достаточной силой – кровь перестает поступать в мозг. Человек теряет сознание за несколько секунд. Десять, максимум пятнадцать. Он даже не успевает понять, что произошло.

– И для этого не нужны препараты, – медленно произнес Воронов, подходя ближе к схеме.

– Не нужны. Только знание анатомии и правильный захват. Этому учат в боевых искусствах. В армии. В некоторых... специфических кругах. Пережал – жертва обмякла. И тогда уже можно душить без сопротивления. Она даже не проснется.

– Твою мать, – выдохнул Воронов. – То есть наш убийца – не просто какой-то псих с веревкой. Он обучен.

– Либо обучен, либо у него огромный опыт. Либо и то, и другое. Чтобы пережать сонную артерию с первого раза, без борьбы, без суеты, семь раз подряд – нужен навык. Он знает, куда жать. Знает, сколько держать. Знает, как уложить тело, чтобы не оставить синяков. Это профессионализм, Серёж. Страшный, извращенный, но профессионализм.

Воронов помолчал, переваривая. Потом взял ключи со стола и направился к двери.

– Именно поэтому мы едем в лес. Прямо сейчас.

– Зачем? Там уже все осмотрели, – повторила я. – Криминалисты прочесали каждый сантиметр.

– Они искали улики. Следы. ДНК. Орудия убийства. – Он обернулся на пороге. – А мы будем искать место. Где-то там, между домом и оврагом, есть точка, где он это делал. Укромное место. Безопасное. Куда можно привести женщину, не вызывая подозрений. И я хочу понять, почему они шли за ним добровольно. Что он им обещал? Что говорил? Почему они не боялись леса?

Я накинула пальто и пошла за ним. В конце концов, он был прав. Место убийства – это не просто географическая точка. Это часть портрета убийцы. Его выбор. Его ритуал. Его почерк.

Через сорок минут мы уже стояли на краю леса, там, где задний двор Полянских упирался в густой ельник. Декабрьский день был серым и тусклым, голые ветки деревьев чернели на фоне низкого неба. Где-то вдалеке, в ста метрах отсюда, был овраг – то самое место, где Саша Полянский нашел руку. Но между забором и оврагом было еще сто метров леса. Сто метров тишины, мха и палой листвы.

– Смотри, – Воронов присел на корточки и показал на едва заметную тропинку, уходящую вглубь. – От задней калитки Полянских ведет дорожка. Неофициальная, не заасфальтированная, но утоптанная. Кто-то здесь ходит. Регулярно.

– Саша, – предположила я. – Он же играет в лесу. И Лев выносит мусор.

– Мусорный бак в другой стороне. А Саша... – Воронов встал и пошел по тропинке. – Саша, может, и ходит. Но тропинка ведет не к оврагу.

Мы шли медленно, глядя под ноги. Лес был тихим, даже слишком тихим для декабря – ни птиц, ни ветра, только хруст наших шагов по мерзлой земле. Тропинка петляла между деревьями и внезапно вывела нас к небольшой поляне.

Поляна была странной. Слишком ровной. Слишком аккуратной. Посередине стоял старый пень, а вокруг – несколько бревен, явно принесенных сюда специально. Как скамейки. Как места для сидения.

– Кострище, – Воронов показал на круг из камней в центре. – Старое. Но использовалось.

– Место для пикников? – я огляделась. – Или...

– Или место, куда можно привести женщину, не вызывая подозрений, – закончил он. – «Пойдем, у меня тут уютное местечко. Костер разведем. Вино выпьем». Романтика. Девушка расслабляется. Не боится. А потом – прием с сонной артерией, и все. Ни криков. Ни борьбы. Ни следов.

Я медленно обошла поляну. Здесь было что-то еще. Что-то, что не давало мне покоя.

– Серёж, – позвала я. – Посмотри на деревья.

Со стороны дома Полянских деревья росли гуще, но с этой стороны поляны... Их было меньше. И между стволами открывался вид.

Вид на дом.

Прямо на окна второго этажа.

На спальню.

– Вот почему здесь, – прошептала я. – Он не просто убивал. Он делал это, глядя на их окна. Он сидел здесь, смотрел, как горит свет в их спальне, и убивал.

– Семь раз, – так же тихо ответил Воронов. – Семь женщин, семь ночей, и каждый раз – с видом на дом.

Мы стояли молча, глядя на темные окна коттеджа. Где-то там, внутри, Тая Полянская писала свою книгу про розы, которые врут. Саша собирал свой «Тысячелетний сокол». Лев... неизвестно что делал Лев. Может быть, смотрел на мониторы, где тридцать пять камер показывали ему каждый уголок его золотой клетки.

– Вопрос все еще открыт, – сказала я наконец. – Почему они шли за ним в лес? Ладно, адрес Полянских звучал убедительно. Ладно, дом выглядел богато. Но потом? Он встречал их и говорил: «Пойдемте в лес, там у меня костер и пень»? И они соглашались? Семь раз подряд?

– Может, он представлялся кем-то из семьи, – Воронов пожал плечами, но голос его звучал неуверенно. – «Я Лев Полянский. Жена уехала, сын у бабушки. Не хочу светиться в доме – камеры. Давай в лесу посидим, у меня там беседка».

– Беседки нет.

– Они этого не знали.

– Или знали, – я задумалась. – Что, если они знали, куда идут? Что, если это был не просто вызов? Что, если убийца – кто-то, кого они уже знали раньше? Кому доверяли?

– Сутенер? – предположил Воронов.

– Или постоянный клиент. Или кто-то, кто работал с ними раньше. Кто-то обаятельный. Кто-то, кто умеет убеждать.

– Как Лев, – тихо сказал Воронов.

– Как Лев, – согласилась я.

Мы еще раз обошли поляну, сфотографировали все на телефон, отметили координаты. Воронов вызвал криминалистов – пусть еще раз проверят, может, найдут что-то, что пропустили в первый раз. Хотя я сомневалась. Убийца был аккуратен до маниакальности. Ни окурков, ни фантиков, ни следов костра, который мог бы привлечь внимание. Только старый пень и бревна, которые выглядели так, будто лежат здесь сто лет.

– Знаешь, что меня бесит? – сказала я, когда мы шли обратно к машине. – У нас есть место. У нас есть метод. У нас даже есть мотив – или три мотива на выбор. Но у нас нет ответа на главный вопрос.

– Кто, – кивнул Воронов.

– Кто. Человек, который знает анатомию. Который знает систему камер. Который знает, куда ведет тропинка и где слепая зона. Который наблюдает за домом и убивает, глядя на окна спальни. Кто он?

Воронов остановился у машины и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

– Есть еще кое-что, – сказал он. – То, о чем я не хотел говорить, пока мы не увидим место своими глазами.

– Что?

– Тропинка. От дома до поляны. Она утоптанная. По ней ходят. И я не думаю, что это убийца.

– А кто?

– Саша, – сказал он. – Тропинка слишком узкая. Взрослый мужчина оставляет другие следы. А тут... я смотрел под ноги. Маленькие шаги. Детские.

Я похолодела.

– Ты хочешь сказать, что Саша Полянский знает об этом месте?

– Я хочу сказать, что он здесь играет. Регулярно. И либо он не знает, что здесь происходило... либо знает. И молчит.

Мы сели в машину. Воронов завел двигатель, но не трогался с места. Мы оба смотрели на лес – темный, молчаливый, хранящий свои секреты.

– Завтра, – сказала я. – Завтра я хочу поговорить с Сашей. Без родителей.

– Это законно?

– С психологом – да. Если родители не против.

– Лев будет против.

– Значит, будем говорить при нём.

Воронов хмыкнул и наконец выехал на дорогу.

– Знаешь, Абрикосова, иногда мне кажется, что самое страшное в этом деле – не трупы. Не маньяк. Не камеры. А этот ребенок, который слишком много знает и слишком спокоен.

Я ничего не ответила. Потому что думала точно так же.