Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"
Автор книги: Марьяша Ришелье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
Глава 13. Теплая, или Ночь, когда опоздали на десять минут
Телефон зазвонил в два часа ночи.
Я спала – впервые за последнюю неделю мне удалось провалиться в глубокий, почти наркотический сон без сновидений. И этот звонок вырвал меня из него, как рыбу из воды – резко, грубо, без предупреждения. Рука нашарила телефон на тумбочке, глаза отказывались фокусироваться на экране. Воронов. Конечно, Воронов. Кто еще может звонить в два часа ночи?
– Алло? – мой голос был хриплым, сонным, чужим.
– Тань. – Его голос звучал странно. Напряженно. И одновременно... виновато? – Я, кажется, идиот. Но я кого-то видел.
Я села в кровати, мгновенно просыпаясь. Холодок пробежал по спине, хотя в комнате было тепло. Что-то в его интонации – что-то, чего я не слышала никогда за десять лет, – заставило мое сердце биться быстрее.
– Что? Где ты?
– Я сейчас на поляне. За домом Полянских. – Он говорил шепотом, быстро, сбивчиво. – Хотел посмотреть видимость окон ночью. Понимаешь? Мы же говорили про то, что убийца смотрит на окна. Я хотел проверить, как это выглядит в темноте. И я пошел на поляну. И увидел его. У пня. А потом он исчез. И я не знаю, где он сейчас. И возможно, он за мной наблюдает.
Меня как будто ледяной водой окатили.
– Уходи оттуда! – я уже не говорила, я кричала, вскакивая с кровати и пытаясь одновременно натянуть джинсы и не выронить телефон. – Живо! В дом иди! К Полянскому стучись! Под камеры, где тебя будет видно! Где тебя никто не прикончит, Воронов, ты слышишь меня?!
– Кстати, это не Полянский. – Его голос вдруг стал почти будничным, и от этого контраста мне стало еще страшнее. – Я видел его в окно спальни. С Таей. Они... ну, ты понимаешь. Там кто-то другой. Так что мы с тобой зря его подозревали. Он просто социопат, но не убийца. Я был неправ.
– Ты идешь?! – я уже зашнуровывала ботинки, прижимая телефон плечом к уху. – Серёжа, ты идешь к дому?!
– Да, иду я, иду. – Пауза. Шаги. Его дыхание – частое, но контролируемое. Он не паниковал. Он был в режиме опера. Но я слышала в его голосе что-то еще. Страх? Нет. Злость. На самого себя. – Бля...
– Сергей?!
Тишина. Долгая. Мучительная. Я замерла посреди комнаты, ботинок в одной руке, телефон в другой, сердце колотится где-то в горле.
– Вызывай наряд, – сказал он наконец, и голос его изменился. Стал глухим. Тяжелым. Мертвым. – Тут труп.
– Что? – У меня подкосились ноги. Я опустилась на край кровати. – Какой труп?
– Женщина. Под пнем. Я в темноте не заметил. Подошел ближе, хотел посмотреть, куда он ушел. А она там. Задушена. Теплая еще.
Он замолчал. Я слышала только его дыхание – хриплое, неровное. А потом он сказал то, от чего у меня внутри все оборвалось:
– Тань, он ее убил буквально только что. Понимаешь? Только что. Она еще теплая. Если бы я приехал на десять минут раньше... если бы я не сидел в машине, не курил, не думал... я бы успел. Я бы мог ее спасти.
– Уходи оттуда! – заорала я, уже не сдерживаясь. – Серёжа, он где-то рядом! Он смотрит на тебя! Уходи!
– Уже иду. – Его шаги ускорились. Я слышала хруст веток, его тяжелое дыхание, стук сердца – или это мое сердце колотилось так, что заглушало все остальные звуки? – Наряд вызови, Тань. И сама приезжай. Тут... тут нужно работать.
– Я выезжаю. Не отключайся.
– Не буду.
Я вызвала наряд, на бегу накинула пальто, схватила ключи от машины и вылетела из квартиры. В трубке телефона Воронов молчал, но я слышала его дыхание, и это было единственным, что удерживало меня от паники. Он жив. Он идет. Он в порядке.
– Я у дома, – сказал он через минуту. – Стучусь к Полянскому. Под камерами. Все как ты велела, доктор.
– Умница. Не вздумай отходить.
– Не вздумаю. Тань...
– Что?
– Она совсем молодая. Лет двадцать, может, меньше. Блондинка. Хрупкая. Он ее даже не раздевал. Просто убил и бросил. Как мусор.
– Мы найдем его, – сказала я, заводя машину. – Слышишь? Мы найдем его.
– Знаю, – сказал он. – Я тут как идиот под камерой, а Полянский уже открывает дверь. У него лицо такое, будто он сейчас меня прибьет. Или чаем напоит. Не знаю, что страшнее.
Я выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть-чуть отпускает. Он шутил. Значит, жив. Значит, в порядке. Значит, мой Воронов все еще здесь.
– Я скоро буду. Не пей чай.
– Ни за что. Жду.
Я бросила телефон на пассажирское сиденье и вдавила педаль газа в пол. Восьмая жертва. Только что. Прямо перед ним. Если бы я не была так напугана за Серёгу, я бы, наверное, уже анализировала, сопоставляла, искала закономерности. Но сейчас я могла думать только об одном: он был там. Убийца был на поляне. И он ушел. Снова. А мой напарник чуть не стал девятым.
Ночь за окном была черной, хоть глаз выколи. Я летела по пустой трассе, и в голове крутилась одна фраза: «Теплая еще». Теплая. Только что убитая. Десять минут. Десять гребаных минут отделяли Воронова от того, чтобы спасти человеческую жизнь. Или погибнуть самому.
Впереди показался поворот на коттеджный поселок. Я сбросила скорость, проехала шлагбаум (охранник, увидев мое удостоверение, тут же поднял стрелу) и покатила по темной аллее к знакомому кирпичному дому. У ворот уже стояла патрульная машина с включенной мигалкой. Еще две подъезжали следом. Во дворе горел свет, и я видела две фигуры на крыльце – высокую (Лев) и коренастую (мой напарник).
Я выскочила из машины, даже не заглушив двигатель.
– Воронов!
Он обернулся, и я увидела его лицо в свете фонаря. Бледное, с темными кругами под глазами, но целое. Живое. Он даже улыбнулся – кривовато, через силу, но все же.
– Привет, Абрикосова. Ты быстро.
– Ты цел?
– Цел. – Он показал на свою грудь, потом на спину. – Ни царапины. Даже чаю не выпил. Зато познакомился с Львом поближе. Он, оказывается, умеет ругаться матом так, что я покраснел. А я, ты знаешь, не краснею.
Лев стоял рядом, скрестив руки на груди. Он был в домашних штанах и наспех накинутой куртке поверх голого тела. В свете прожекторов его лицо выглядело жестким, резким, как у хищной птицы.
– На моем заднем дворе убили женщину, – сказал он, чеканя слова, – пока я трахал свою жену в спальне. У меня нет слов, чтобы описать, что я сейчас чувствую. Но поверьте, это не радость.
– Мы оцепим территорию, – сказала я. – Эксперты уже едут.
– Да уж оцепите, – он кивнул в сторону леса. – И найдите этого ублюдка. Потому что если вы его не найдете, его найду я. И тогда у вас будет девятый труп.
– Лев, – я посмотрела ему в глаза. – Это угроза?
– Это обещание, – ответил он спокойно. – Он подбросил труп к моему дому, он следил за моей женой, он использовал моего сына. Я не прощу этого. Никогда.
Мы оставили его на крыльце и пошли к лесу. Воронов шагал рядом со мной, и я чувствовала, как от него исходит жар – смесь адреналина, ярости и чего-то еще. Чего-то, похожего на вину.
– Я опоздал на десять минут, – сказал он тихо, когда мы отошли подальше. – Десять минут, Тань. Я курил в машине и думал о тебе. А он в это время убивал.
– Ты думал обо мне?
– Не цепляйся к словам. – Он махнул рукой. – Я думал о деле. О тебе, обо мне, о Полянских. О том, что мы зашли в тупик. А он в это время...
– Ты не знал, – я взяла его за руку. Просто взяла и сжала. – Ты не мог знать. Ты приехал, чтобы проверить версию. Ты делал свою работу.
– Я делал свою работу, а человек умер.
– Он умер бы в любом случае. Ты не мог это предотвратить. Но ты можешь его поймать.
Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом кивнул.
– Поймаю. Обязательно.
Мы дошли до оцепления. Молодые оперативники уже натягивали ленту, эксперт в белом комбинезоне склонился над пнем. И там, у подножия старого трухлявого дерева, лежала она. Восьмая. Блондинка в дешевом платье, которое задралось, обнажая худые колени. Туфли на высоком каблуке – одна на ноге, вторая отлетела в сторону. Сумка валялась рядом, содержимое высыпалось в траву – помада, ключи, телефон с разбитым экраном. Молодая. Совсем молодая.
Воронов отвернулся. Я знала, о чем он думает. Думает, что она еще теплая. Что десять минут назад ее сердце билось. Что она, может быть, даже видела его – человека, который мог бы ее спасти, но опоздал.
Я подошла к эксперту.
– Время смерти?
– Час назад, может, чуть меньше. Тело еще не остыло. Удушение. Без следов борьбы. Почерк тот же. Это он.
– Восьмая, – сказала я. – У него восьмая жертва, а мы даже не знаем, как его зовут.
Я отошла к деревьям и набрала номер Таи. Она ответила после второго гудка – испуганным, дрожащим голосом.
– Доктор Абрикосова?
– Тая, – я говорила тихо, чтобы не услышали за спиной, – вы в порядке? Саша?
– Мы в порядке. Лев сказал нам сидеть в спальне. Что случилось? Там правда еще один труп?
– Правда. И еще кое-что. Нам нужно будет с вами поговорить. Завтра. О розах. О поляне. О том, кто мог знать ваш дом так хорошо, чтобы оставлять цветы на пне.
– Розы? – ее голос дрогнул. – Те, что Саша приносил? Это был убийца?
– Да. И он все еще здесь. Он был здесь час назад.
В трубке повисла тишина. Потом я услышала всхлип.
– Я не знаю, кто это, – прошептала Тая. – Клянусь. Я не знаю. Но если бы знала... если бы я только знала...
Она не закончила. Я слышала, как Лев взял у нее трубку.
– Доктор, – его голос был ледяным. – Найдите его. Пожалуйста. Или дайте мне найти.
– Мы найдем, – сказала я. – Спокойной ночи.
Я повесила трубку и вернулась к Воронову. Он стоял у оцепления, глядя на тело, и лицо его было серым в мигающем свете оперативных фонарей.
– Завтра, – сказала я, вставая рядом. – Завтра мы начнем все заново. С самого начала. С роз. С поляны. С камер. Мы что-то упускаем, и это что-то убило эту девушку.
– Знаю, – он потер глаза. – Но сначала – спать. Хотя бы пару часов.
– Ты сможешь уснуть?
– Нет. Но попробую.
Он посмотрел на меня, и я снова увидела в его глазах ту самую вину, которую он будет таскать в себе еще долго. Может, всегда.
– Тань...
– Не надо, – перебила я. – Ты не виноват. И ты не идиот. Ты лучший опер, которого я знаю. И ты его поймаешь.
Он слабо улыбнулся.
– Ты всегда знаешь, что сказать.
– Я психиатр. Это моя работа.
Мы пошли к машинам. За спиной оставалась поляна, мертвая женщина, старый пень и лес, который хранил свои секреты. А где-то там, в темноте, возможно, все еще стоял человек в капюшоне и смотрел на нас.
И ждал.
Глава 14. Инстинкт самосохранения, или Почему мы все идиоты
Машина мягко затормозила у моего подъезда. Четыре утра. Мир вокруг был мертвенно-тихим – ни собачьего лая, ни шума проезжающих машин, ни даже ветра. Только мокрый асфальт, отражающий желтый свет фонарей, и старая «девятка» Воронова, которая тихо урчала двигателем, будто нехотя соглашаясь на краткую передышку.
Серёга заглушил мотор, но не вышел. Вместо этого он опустил стекло, достал из бардачка помятую пачку сигарет и закурил. Я не стала напоминать ему, что он бросил. Не та ночь.
– Знаешь, Тань, – сказал он, выпуская дым в морозный воздух, – а там правда хороший обзор.
Я не отвечала. Ждала. Он снова затянулся, и огонек сигареты на мгновение осветил его лицо – усталое, осунувшееся, с темными кругами под глазами и все еще бледным шрамом над бровью.
– Он стоял там, на поляне, и смотрел. Прямо в окна спальни. Я проверил – видимость отличная. Даже ночью. Особенно ночью, когда в доме горит свет, а снаружи темно. Ты видишь их, а они тебя – нет. Идеальная позиция.
– И что он видел сегодня? – спросила я, хотя уже знала ответ.
– Льва и Таю. – Воронов горько усмехнулся. – В активной фазе супружеской жизни. Они же не знают, что за ними смотрят.
– А убийца смотрел.
– Смотрел. – Он стряхнул пепел в окно. – И стоял над трупом. Одновременно. Понимаешь? Он убил девушку, оставил ее у пня, а сам стоял и наблюдал, как Лев трахает свою жену. В этом есть что-то... – он замялся, подбирая слово, – ритуальное. Сцена. Спектакль. Для него. Для убийцы. Или для них. Я не знаю.
Я откинулась на подголовник и закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: темный лес, поляна, старый пень, мертвая блондинка с разбитым телефоном. И тень за деревьями – неподвижная, терпеливая, смотрящая на освещенные окна второго этажа.
– Но самое забавное, – продолжал Воронов, и в его голосе зазвучал тот самый циничный надлом, который был его броней, его щитом, его способом не сойти с ума, – это же не про секс.
– Что ты имеешь в виду?
– Я пересмотрел записи. Не сегодня, раньше. В другие ночи убийств, например, в ту, когда они смотрели «Звездные войны», секса не было. Они просто сидели в гостиной, спали в спальне, жили своей жизнью. А он стоял и смотрел. Не важно, трахаются они или спят, ссорятся или молчат. Он просто смотрит на их дом. Как будто это... подпитка. Как будто ему нужно видеть их, чтобы... что?
– Чтобы чувствовать себя частью их жизни, – сказала я тихо. – Чтобы быть рядом. Чтобы контролировать. Чтобы обладать – не физически, а психологически. Он не может войти в дом, поэтому он смотрит снаружи. Он не может быть с Таей или со Львом, поэтому он убивает тех, кто символически их заменяет. Это классический сталкер, Серёж. Только его сталкинг перешел в убийства.
– Или был убийствами с самого начала, – мрачно добавил он. – Мы не знаем, сколько их на самом деле. Может, эти восемь – не первые.
Я не ответила. Думала о женщине, которую он убил сегодня. О том, как она согласилась поехать ночью в лес с незнакомцем. О чем она думала? О деньгах? О безопасности? О том, что уж с ней-то ничего не случится?
– Еще одна девушка, которая пошла ночью в лес, – сказал Воронов, будто читая мои мысли. – Нахрена?! Где сраный инстинкт самосохранения?! Это же база! Зовут ночью в лес – не идешь! Тебе звонят и говорят: «Приезжай в коттеджный поселок, потом пройди сто метров по темной тропинке в чащу, там у меня костер и трухлявый пень». И ты идешь?! Ты реально думаешь, что это нормально?!
– А у тебя где был инстинкт самосохранения, когда ты в одиночку в лес поперся? – спросила я, открывая глаза и поворачиваясь к нему.
Он замер с сигаретой у губ.
– Это другое.
– Почему?
– Я опер. Это моя работа. Я был вооружен. Я знал, что делаю. Я...
– Ты был уверен, что контролируешь ситуацию, – перебила я. – Как и она. Ты думал, что ты сильный, умный, подготовленный, что с тобой ничего не случится. Она думала, что она осторожная, что клиент проверенный, что деньги того стоят. Разные обстоятельства – одна и та же иллюзия контроля. Ты чуть не стал трупом, Серёжа. Так же, как она. Разница только в том, что тебе повезло.
Он молчал. Долго смотрел на тлеющий кончик сигареты, потом швырнул окурок в окно и закрыл лицо ладонями.
– Знаю, – сказал он глухо. – Знаю, Тань. Я идиот. Я поехал один, без напарника, без прикрытия, никому не сказав. Если бы он напал на меня сзади – ты бы сейчас не со мной разговаривала, а стояла над моим телом и думала, какой я был дурак.
– Но ты жив.
– Случайно.
– Не случайно. Ты его спугнул. Он не ожидал тебя там увидеть. Ты сломал его ритуал. Его сценарий. Он пришел смотреть на дом, а увидел тебя. И убежал. Ты не жертва, Воронов. Ты угроза. Для него.
Он отнял руки от лица и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше – не просто усталость или злость, а какая-то странная, почти детская благодарность.
– Ты всегда знаешь, что сказать, Абрикосова.
– Ты уже говорил.
– Потому что это правда. – Он слабо улыбнулся. – Ладно. Давай подведу итоги этой гребаной ночи. Итак: наш убийца – не Лев. Это доказано. Лев в момент убийства трахал жену, и у него есть запись с камер. Лучшее алиби в истории криминалистики, мать его. Даже лучше, чем тридцать сантиметров невиновности.
– Не пошли, – фыркнула я.
– Продолжаю. Убийца – кто-то, кто знает расположение камер. Кто-то, кто знает лес. Кто-то, кто знает про поляну и про пень. Кто-то, кто знает Сашу и его привычки. Кто-то, кто оставлял розы. Кто-то, кто смотрит на окна спальни. И кто-то, кто только что убил восьмую жертву, пока я курил в машине и думал о том, какая ты красивая, когда злишься.
– Что? – я резко повернулась к нему.
– Я сказал – пока я думал о деле, – он криво усмехнулся. – Ослышалась, наверное.
– Воронов...
– Не сейчас, Тань. – Он поднял руку. – Сейчас не время. Сейчас нам нужно найти этого ублюдка, пока он не убил девятую. Или пока не добрался до Таи. Или до Саши. Или до нас.
Я кивнула. Сейчас действительно было не время. Но где-то глубоко внутри, под слоями профессиональной брони и ночной усталости, маленькая женщина по имени Татьяна Абрикосова, которая десять лет была тайно влюблена в своего напарника, тихо улыбнулась. Он думал обо мне. Даже там, на поляне, с трупом под пнем и маньяком за спиной, он думал обо мне.
– Завтра, – сказала я, открывая дверь машины. – То есть уже сегодня. С утра. Начинаем сначала. Все записи, все камеры, все розы. И установщиков камер проверим еще раз. И список всех, кто работал в доме. И соседей. И...
– Иди спать, Абрикосова. – Он мягко подтолкнул меня к выходу. – Ты и так на ногах еле стоишь.
– Ты тоже иди спать.
– Пойду. – Он не двинулся с места. – Через минуту.
– Воронов.
– М?
– Если ты еще раз поедешь куда-то один ночью без предупреждения, я тебя убью. Собственноручно. И это будет девятый труп.
Он хмыкнул.
– Понял. Принято. Больше никаких ночных вылазок без санкции психиатра.
– Вот и славно.
Я вышла из машины, хлопнула дверцей и пошла к подъезду. У двери обернулась. Воронов сидел все в той же позе – откинувшись на сиденье, глядя в потолок машины, с зажженной сигаретой в пальцах. Он не уедет, пока не убедится, что я вошла. Старая привычка.
Я вошла в подъезд, поднялась по лестнице, открыла дверь квартиры. За спиной послышался шум мотора – «девятка» выезжала со двора.
Я стояла в темной прихожей и думала о том, что он сказал. «Пока я думал о том, какая ты красивая, когда злишься». Ослышалась? Или он действительно...
Нет. Сейчас не время.
Я скинула ботинки, пальто и рухнула в кровать, не раздеваясь. Завтра будет тяжелый день. Восьмая жертва. Убийца, который все еще на свободе. Семья Полянских, которая, сама того не зная, была центром чужой безумной вселенной.
И где-то в лесу – поляна с пнем, на котором лежали вишневые розы.
Я закрыла глаза. Передо мной снова встала картина: темный силуэт за деревьями, смотрит на окна, смотрит на женщину с волосами цвета спелой вишни, смотрит на мужчину-зверя, смотрит на мальчика-волчонка. И ждет.
Чего?
Завтра. Ответ будет завтра.
Я уснула под шум дождя за окном.
Глава 15. Лопата в лесу, или Анатомия безумного ритуала
Утро встретило нас запахом свежесваренного кофе и отвратительным декабрьским солнцем, которое нагло лезло в окна офиса, будто издеваясь: «Вы тут трупы считаете, а я свечю, и мне плевать». Я пришла первой – или мне так показалось, пока я не обнаружила Воронова, уже сидящего за компьютером с двумя стаканчиками кофе и абсолютно безумным выражением лица.
– Ты вообще домой уходил? – спросила я, снимая пальто.
– Уходил. Вернулся. – Он протянул мне стаканчик, не отрывая глаз от монитора. – Смотри.
Я придвинула стул и села рядом. На экране застыл кадр с камеры у шлагбаума коттеджного поселка: такси, белая «Шкода» с шашечками, номер виден, время – час двадцать три ночи. На заднем сиденье – женский силуэт.
– Восьмая жертва, – прокомментировал Воронов, щелкая мышкой. – Приехала на такси. Вышла у дома Полянских. Смотри: она останавливает машину не прямо у ворот, а метрах в пятидесяти, у соседнего участка. Так, чтобы ни такси, ни она сама на камерах дома не засветилась. Умная девочка. Конспирация.
– Но камеры у шлагбаума такси фиксируют, – заметила я.
– Да. А дальше она идет пешком. Обходит дом по дуге, аккуратно минуя сектор обзора. Я проверил все тридцать пять камер Полянских за эту ночь – она не попала ни на одну. А потом – выходит на тропинку, и все. Дальше только лес.
– А убийца?
– А его вообще нигде нет. – Воронов в отчаянии откинулся на спинку стула. – Я проверил прошлых девушек – тех, по которым у нас есть данные о перемещениях. Та же история. Доезжали сами, выходили у дома, шли в лес. Одни, Тань. Сами. В лес. Ночью. – Он сделал глоток кофе и поморщился – то ли от вкуса, то ли от мыслей. – Господи, где мозг?
– Ты это уже говорил.
– И скажу еще сто раз! – Он хлопнул ладонью по столу. – Ну скинули тебе адрес дома – так иди ты в дом! Зачем идти в лес?! Там темно, холодно, страшно! Там маньяки водятся, мать твою! Это же базовая логика! Зовут на дом – иду в дом. Зовут в лес – шлю нахрен!
– А если он представлялся Полянским? – я отхлебнула кофе и задумалась. – Говорил: «Я Лев, у меня жена и сын, дома не можем, у нас камеры везде, давай на поляне, там уютно, там костер, там вино». Девушка приезжает, видит богатый дом, думает: «Ну да, логично, у богатых свои причуды». Идет по тропинке, думая, что контролирует ситуацию. А на поляне ее уже ждут.
– И он ее вырубает, – подхватил Воронов. – Прием с сонной артерией. Она даже пикнуть не успевает.
– А потом душит. Смотрит на окна. И закапывает тело в яму к предыдущим.
– Закапывает... – Воронов замер, а потом резко подался вперед. – Стоп. Закапывает. Чем?
– Лопатой, – ответила я очевидное.
– И где он ее берет? Он же не таскает с собой лопату через весь лес каждую ночь. Она должна где-то лежать. Где-то рядом с поляной. Спрятанная среди деревьев, чтобы всегда была под рукой. Он пришел, взял лопату, убил, закопал, положил лопату обратно, ушел. И если у него было желание – подошел на границу видимости к дому Полянских, подразнить камеры, показать нам силуэт. А потом – ушел через лес.
– Через лес, – повторила я, вспоминая слова Саши. – Мальчик сказал: «Я удивился, что он ушел вглубь леса. Там долго идти до дороги, заблудиться можно». Значит, он входит там, где камер нет, и уходит там же. Он знает лес.
– У него был год, чтобы изучить, – Воронов пожал плечами. – Может, больше, если он сначала просто следил, а убивать начал позже.
– Точно. – Я вдруг выпрямилась. – Камеры у Полянских стоят четыре года. С того самого взлома, о котором рассказывала Тая. Мы смотрели записи только за последний год – тот период, когда произошли убийства. Но что, если он появился раньше?
– Хочешь поднять архивы за все четыре года?
– Хочу. Чтобы понять, когда он впервые появился на пороге их дома. Не убивать начал, а именно появился. Может, в первые свои приходы он сделал ошибку. Засветился. Не знал расположения камер, попал в объектив, хоть мельком. Или хотя бы поймем хронологию: с каких пор он стал следить за домом. Может, Полянские вспомнят, что было в то время. Может, с кем-то ссорились, кого-то уволили, кому-то перешли дорогу.
– Это не про любовь, – сказал Воронов, и его голос прозвучал почти мрачно. – Точно не про любовь. И не про секс.
– И не про ненависть, – добавила я, и почувствовала, как в голове начинает складываться новая, еще более пугающая картина. – Помнишь, у нас были три версии? Сексуальная одержимость Таей, желание причинить боль Льву и чистая ненависть к Тае. Третья отпадает.
– Почему?
– Подумай сам. Если бы он просто ненавидел Таю, он бы пытался убить именно ее. Или угрожал бы ей в открытую. Или подбросил бы тело прямо к порогу, чтобы она увидела. Но он убивает других женщин – проституток, никак не связанных с Полянскими. Он прячет тела. Он играет в какую-то сложную игру с розами и камерами. Это другое. Когда ненавидишь одного человека, ты не убиваешь не связанных с ним людей. Это противоречит логике.
– А сексуальная одержимость отпадает, потому что нет следов насилия, – продолжил Воронов.
– Именно. Он их не насилует. Он к ним почти не прикасается. Они для него – не объекты желания. Они – инструмент. Символ. Пешки.
– Тогда что остается? Вторая версия? Желание причинить боль Льву?
– Возможно. Но и она не идеальна. Смотри: если он хочет сделать больно Льву, зачем такие сложности? Можно просто убить Таю. Или Сашу. Он мог убить Сашу, Серёж. Ты это понимаешь? – Я повернулась к нему, и в моем голосе зазвенело что-то, чего я сама не ожидала. – Кучу раз. Мальчик играет на поляне один. Убийца оставляет ему розы. Возможно, наблюдает, как тот играет. Но он его не трогает. Он включает ребенка в свою игру – использует как курьера, чтобы передавать цветы матери. Но не причиняет ему вреда. Почему?
– Потому что Саша – часть ритуала, – медленно произнес Воронов. – Не жертва. Часть игры.
– Какой игры?
– Не знаю. – Он потер виски. – У меня мозг плавится. Давай подведем итог. Что мы имеем?
Я встала и подошла к доске, на которой мы рисовали схемы.
– Восемь трупов. Молодые проститутки. Задушены без следов борьбы. Убиты на поляне за домом Полянских. Убийца начал убивать год назад. Смотрит на дом, особенно на окна спальни. Знает расположение тридцати пяти камер. Оставляет вишневые розы на пне, где играет Саша. Розы передаются Тае через ребенка – и никто об этом не знает. Заманивает жертв в лес, представляясь, вероятно, Львом Полянским. Знает анатомию: умеет вырубить человека нажатием на сонную артерию. Где-то в лесу спрятана лопата. Уходит через лес, избегая камер. И – появился, возможно, раньше, чем начал убивать. За год до первого трупа. Или за два. Или за три.
– И главное, – добавил Воронов, глядя на доску, – у проституток отсутствует инстинкт самосохранения.
– У них не отсутствует инстинкт, – возразила я. – У них другая картина мира. Они доверяют не инстинкту, а правилам своей профессии. «Клиент богатый – значит, безопасный». «Адрес – элитный поселок – значит, все под контролем». «Просят приехать ночью – значит, скрывается от жены, стандартная ситуация». Он бьет в их профессиональные шаблоны, и они не видят угрозы.
– А то, что в лес идти надо, – не слышат.
– Он убедителен. Обаятелен. Как Лев. – Я повернулась к Воронову. – Или это кто-то, кто хорошо знает Льва и копирует его. Его манеру. Его голос. Его интонации.
– Или это кто-то, на кого Лев повлиял. Кого-то он... воспитал? Или кому-то насолил?
– Мы не знаем. Но я хочу знать. – Я взяла со стола папку с делом. – Ты запросил архивы камер за все четыре года?
– Уже. Будет к вечеру.
– Тогда давай пока поедем в лес. Найдем лопату. Если она там есть, это еще одна зацепка.
Воронов кивнул, допил кофе и потянулся за курткой. Я задержалась у доски, глядя на схему, которую мы нарисовали. Линии, стрелки, даты. Восемь лиц на фотографиях. И одна тень за деревьями. Человек, который оставляет розы, убивает женщин и смотрит в чужие окна.
Зачем? Зачем такие сложности?
Ответ где-то рядом. Я чувствовала его – он висел в воздухе, как запах гари перед пожаром. Но пока ускользал.
– Идем, – сказал Воронов от двери. – Пока солнце светит. Не хочу искать лопату в темноте.
– Боишься?
– Нет. Просто у меня с ночным лесом теперь личные счеты.
Я накинула пальто и пошла за ним. Где-то в лесу, среди голых декабрьских деревьев, лежала лопата. И, возможно, она расскажет нам то, чего не рассказали трупы.
