Текст книги "Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ)"

Автор книги: Марьяша Ришелье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава 19. Терпеливый хищник, или Анатомия импульса

Офис гудел, как растревоженный улей. Технари наконец-то скинули результаты анализа архивных записей с камер Полянских за все четыре года – и картина, которую мы увидели, одновременно подтверждала наши догадки и заставляла кровь стынуть в жилах.

Воронов сидел за компьютером, подперев голову рукой, и смотрел на экран с таким выражением, будто тот показывал ему не зернистые ночные кадры, а личное оскорбление.

– Четыре года, Тань. Четыре гребаных года он появляется на границе видимости камер. Стоит, смотрит на дом, уходит. Ни разу не засветил лицо. Ни разу не ошибся. Ни разу не подошел ближе, чем нужно. Как будто он знал, куда смотрят камеры, еще до того, как их установили.

– Или он просто очень, очень осторожен, – сказала я, придвигая стул и садясь рядом. – Терпеливый, однако, социопат.

– Терпеливый – не то слово. – Воронов откинулся на спинку и потер глаза. – Сначала просто смотрел. Хрен знает сколько. Месяцы. Может, год. Просто стоял в лесу и смотрел на чужую семью. А потом влезли грабители. И он их убил.

– И снова стал просто наблюдать, – подхватила я. – Как будто ничего не случилось. Еще три года. А потом – за один год – восемь трупов.

– Почему такой разрыв? – Воронов повернулся ко мне. – Почему он ждал три года после первых убийств, а потом вдруг начал убивать снова?

Я встала и подошла к нашей доске, где уже красовалась обновленная схема. Четыре года назад – два предполагаемых трупа грабителей (тела пока не нашли, но поиски шли). Год назад – первая проститутка. Дальше – по нарастающей: раз в несколько месяцев, потом раз в месяц, а между седьмой и восьмой – около трех недель.

– Первое убийство было для защиты, – начала я, глядя на доску. – В его голове это выглядело правильно. Грабители стали триггером. Понимаешь? До них ему хватало просто смотреть на Полянских. Видеть их. Знать, что они есть. Что они живут своей странной, нездоровой, но такой притягательной для него жизнью. Он приходил ночами, стоял на границе света и тени, смотрел на окна – и этого было достаточно.

– А потом появились грабители, – сказал Воронов.

– Да. Его идеальной семье возникла угроза. И он среагировал мгновенно. Без колебаний. Без сомнений. Потому что в его картине мира это было единственно верное решение: защитить стаю. Он их убил – и снова стал наблюдать. И радоваться тому, что смог их защитить. Что он им нужен. Что он – их тайный страж, их ангел-хранитель. Это давало ему ощущение принадлежности.

– Но потом время шло, – Воронов встал и подошел ко мне, тоже глядя на доску.

– Да. Он наблюдал. Год за годом. И, возможно, начал чувствовать, что делает недостаточно. Что просто смотреть – этого мало. Что для того, чтобы быть частью семьи, ему нужно что-то привносить. Что-то свое. – Я повернулась к нему. – Социопаты импульсивны. Их мозг работает иначе, чем наш. Им нужна стимуляция. Им нужно... подкрепление. Три года после первого убийства – это не такой уж большой срок, Серёж. В истории криминалистики полно примеров, когда маньяки убивали с разрывом в пять, шесть, десять лет. А потом сокращали интервал. А потом убивали уже чуть ли не каждую неделю.

– Как Билли Кидд, – кивнул Воронов. – Только у него не проститутки, а ковбои.

– Я не про Билли Кидда, но да, принцип тот же. Первое убийство – самое трудное. Самое страшное. Даже для социопата. Но когда оно совершено, когда он видит, что может убить и остаться безнаказанным, – барьер сломан. Три года он сдерживался. Три года ему хватало воспоминаний о том, как он защитил семью. А потом... потом этого стало мало.

– И он решил принести дар, – тихо сказал Воронов.

– Да. Год назад он убил первую женщину, глядя на окна спальни. Убил – и оставил тело в овраге. Как подношение. Как жертву своим богам. Своей семье. А потом – вторую, третью, четвертую. И разрыв между последним и предпоследним трупом – совсем небольшой. Несколько недель.

– Он вошел во вкус, – мрачно закончил Воронов.

Я кивнула. Это было страшно, но это было правдой. Убийца не просто наслаждался процессом. Он наслаждался тем, что делает это для них. Для своей стаи. Для своей семьи. Каждое тело в овраге было его способом сказать: «Я здесь. Я с вами. Я приношу вам дары».

– Значит, он не остановится, – сказал Воронов. – Наоборот. Интервалы будут сокращаться. Если мы не возьмем его сейчас, девятая жертва появится еще быстрее. А потом – десятая. Одиннадцатая. Пока его не поймают или пока он сам не решит, что даров достаточно и пора переходить на новый уровень.

– Какой?

– Не знаю. Может, он решит наконец постучаться в дверь. Познакомиться. Сказать: «Привет, я ваш ангел-хранитель. Я убил для вас кучу народа. Примете в семью?»

Я представила эту картину. Лев, открывающий дверь. Незнакомец с улыбкой – такой же наглой, такой же обаятельной, такой же хищной, как у самого Полянского. «Здравствуйте. Меня зовут... ну, неважно. Я ваш братик. Я вам розы носил. И трупы. Чаю? Крысиного яду?»

– Он не постучится, – сказала я. – Он слишком осторожен. Он знает, что его не примут. Что Лев – зверь, который защищает свою территорию. Что Тая испугается. Что Саша... хотя Саша, пожалуй, единственный, кто мог бы его понять. Но Саше шесть. Он не решает, кого пускать в дом.

– Поэтому он и не стучится, – согласился Воронов. – Он ждет. Он думает, что рано или поздно они сами его заметят. Сами его позовут. Оценят его дары. Поймут, что он – один из них.

– Но они не понимают.

– И не поймут. Потому что у них уже есть своя стая. И чужак им не нужен.

Мы замолчали. На доске перед нами висела схема – четыре года наблюдений, два защитных убийства, восемь ритуальных подношений. И где-то в лесу – лопата в брезенте, которую мы нашли вчера. И неизвестный человек, который скоро поймет, что его вычислили. Если уже не понял.

– Когда будем готовить ловушку? – спросила я.

– Завтра, – Воронов взял со стола телефон. – Свяжусь с начальством. Нужны два опера в штатском, машина без опознавательных знаков, рации и полная тишина в эфире. Если он наблюдает за домом – а он наблюдает, – он должен увидеть фальшивых грабителей и клюнуть.

– А если не клюнет?

– Тогда будем искать по-другому. ДНК с лопаты, отпечатки с брезента, поквартирный обход, список всех, кто работал у Полянских. Но он клюнет. – Воронов посмотрел на меня, и в его глазах снова горел тот самый огонь. – Потому что он не может не клюнуть. Он защищал их один раз. Он считает это своей миссией. Если он увидит угрозу – он вмешается. Это сильнее его. Это его природа.

– Хищник защищает стаю, – сказала я.

– Даже если стая не знает о его существовании.

Я кивнула и взяла куртку. Пора было ехать домой – завтра предстоял длинный день. И, возможно, самая опасная ночь за все время этого дела.

– Тань, – окликнул меня Воронов, когда я уже была у двери.

– М?

– Ты веришь, что у нас получится?

Я обернулась. Он стоял у доски, глядя на схему, и лицо его было усталым, но решительным.

– У нас всегда получается, Серёж. Ты же знаешь.

– Знаю, – он усмехнулся. – Просто иногда хочется услышать это от психиатра.

– Тогда слушай официальное заключение: у нас получится. Пациент скорее жив, чем мертв. Прогноз благоприятный.

– Спасибо, доктор.

– Не за что, следователь.

Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь. За спиной оставалась доска с фотографиями восьми женщин, схемой четырехлетнего наблюдения и красной линией, ведущей в лес – туда, где ждал человек, который хотел любви. И нашел ее в семье, которую выбрал сам.

Глава 20. Спектакль для одного зрителя, или Как поймать ангела-хранителя

Утро началось с того, что Воронов разложил на столе карту участка Полянских, испещренную красными и синими пометками, и водрузил сверху термос с кофе – видимо, в качестве пресс-папье и моральной поддержки одновременно.

– Значит так, – начал он без предисловий, когда я, еще не до конца проснувшаяся, плюхнулась на стул напротив. – План такой. Лев делает вид, что уезжает из дома. Демонстративно. Садится в машину, выезжает за ворота, уезжает в город. Это оставляет семью якобы без защиты. Тая и Саша останутся в доме. Когда наши ребята в штатском войдут – их задача будет кричать. Как можно более испуганно.

– Кричать? – я приподняла бровь, отхлебывая кофе. – Тая не похожа на ту, кто будет кричать. Она похожа на ту, кто молча возьмет со стола нож и воткнет его в грабителя между четвертым и пятым ребром. А потом вернется к своей книжке про розы.

Воронов хмыкнул:

– Именно поэтому ей и не надо изображать то, чего она не может. Она будет делать вид, что защищает сына. Это ее органика. Она – мать. Мать, которая закрывает ребенка собой, – это правдоподобно. А Саша...

– А Саша будет орать, – закончила я, и по моей спине пробежал холодок. – Громко. И очень правдоподобно.

– Именно. Мальчик будет только рад сыграть роль и помочь поймать убийцу. Ты же его слышала – он спит и видит, как дает показания в суде. Это для него не стресс, это приключение. Квест. Игра. Он будет орать так, что у убийцы сердце разорвется.

– Если у него есть сердце.

– Есть. В том-то и дело, что есть. Не такое, как у нас, но есть. Он наблюдал за этим мальчиком. Он оставлял ему розы. Он включил его в свой ритуал. Саша для него – не просто ребенок. Это волчонок. Младший член стаи. И когда убийца услышит, как волчонок кричит от страха, он не выдержит. Это будет как удар по нервам.

– Классический триггер, – сказала я. – Мы давим на самое уязвимое место. На его привязанность. На его иллюзию семьи.

– Да. И лучше всего разыграть это к ночи. Потому что ночью он приходит. Ночью он стоит у границы видимости и смотрит. Днем его может просто не быть рядом – он где-то живет, где-то работает, где-то существует в обычном мире. Но ночью он всегда там.

– А если он не придет? Если в эту конкретную ночь он решил не приходить?

– Придет. – Воронов постучал пальцем по карте. – Он приходил каждую ночь перед каждым убийством. И после них тоже. Он не пропускает ночи. Это его ритуал. Его подпитка. Его способ быть с ними. Если он не придет, мы повторим завтра. И послезавтра. Рано или поздно он увидит то, что мы ему показываем.

Я кивнула и посмотрела на схему расстановки сил. Два оперативника в штатском – «грабители». Группа захвата в лесу, на безопасном расстоянии, за пределами видимости камер. Мы с Вороновым – в машине у шлагбаума, с рацией и монитором, на который будут транслироваться все тридцать пять камер дома.

– Учитывайте только одно, – сказала я, поднимая глаза от схемы. – Он будет в ярости. Не просто зол. В самой настоящей, животной, ослепляющей ярости. Он четыре года защищал эту семью. Он убивал за нее. Он считает ее своей. И когда он увидит, как чужаки врываются в дом, как самый слабый и самый дорогой член стаи кричит от ужаса, – он не будет думать. Он будет действовать. Он будет готов убивать.

– Мы знаем, – серьезно ответил Воронов. – Поэтому группа захвата будет в полной экипировке. Бронежилеты, оружие, шокеры. Он опасен, но он не бессмертен. Мы возьмем его, как только он пересечет границу участка.

– Его лицо засветится на всех камерах дома, – добавила я. – Даже если ему каким-то чудом удастся уйти, мы будем знать, как он выглядит. А если он попытается уйти через лес – там группа захвата.

– Он не уйдет. – Воронов свернул карту и встал. – Мы не допустим.

– Ты уверен?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела в его глазах что-то, что видела редко. Не цинизм. Не черный юмор. Не усталость. Решимость. Чистую, стальную решимость человека, который потерял восемь свидетелей и не собирается терять девятого.

– Я не для тог за ним гоняюсь, чтобы он ушел из-под носа, – сказал он. – И потом... у меня личные счеты. Он чуть не сделал меня девятым трупом на той поляне. Я хочу посмотреть ему в глаза. Когда надену наручники.

Я кивнула. Я его понимала. Я тоже хотела посмотреть в глаза человеку, который убивал женщин на поляне за домом. Который оставлял розы на пне. Который стоял в темноте и смотрел на чужое счастье, мечтая стать его частью.

– Тогда за дело, – сказала я. – Нужно проинструктировать Таю и Сашу.

– Уже. – Воронов взял куртку. – Лев ждет нас. Сказал, что Саша уже репетирует крики. Соседи, наверное, в восторге.

– Бедные соседи.

– Бедные мы, Тань. Мы работаем с семейкой, где ребенок считает полицейскую операцию игрой, мать – поводом для вдохновения, а отец предлагает нам чай с крысиным ядом и план поимки маньяка, как будто обсуждает меню на ужин.

– Ну, – я пожала плечами, – зато скучно не бывает.

– Это да, – он хмыкнул и открыл передо мной дверь. – Поехали. У нас спектакль. И всего один зритель.

Мы вышли на улицу. Декабрьское солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Где-то там, в лесу, может быть, прямо сейчас стоял человек в капюшоне и смотрел на дом, не зная, что сегодня его ждет представление. Что сегодня его стая позовет его на помощь. И что он придет.

Потому что не прийти он не может.

Глава 21. Генеральная репетиция, или Саша Полянский готовится к бою

Дом Полянских встретил нас необычной для этого места суетой. Еще с крыльца я услышала звонкий детский голос, доносящийся из гостиной, и чем ближе мы подходили к входной двери, тем отчетливее становились слова.

–...а если он схватит меня, я могу сделать захват? Папа показывал! Надо нажать вот сюда, – пауза, видимо, Саша демонстрировал на ком-то прием, – и противник обмякнет. Как те трупы! Только я не буду убивать, честно. Я просто обезврежу.

Мы с Вороновым переглянулись. Серёга вздохнул и нажал на звонок. Дверь открыла Тая – все в том же салатовом свитере, но сегодня подпоясанном каким-то немыслимым кожаным ремнем с серебряной пряжкой в виде волчьей головы. Волосы были собраны в высокий хвост, и от этого ее кукольное лицо казалось старше, серьезнее. Она была похожа на хрупкого генерала перед битвой.

– Заходите, – сказала она тихо, но в голосе звенело что-то, чего я раньше не слышала. Азарт? Нет. Готовность. Та самая сталь, которая прорезалась в ней каждый раз, когда речь заходила о семье. – Саша вас ждет.

В гостиной царил организованный хаос. Диван был сдвинут к стене, журнальный столик перевернут на бок – видимо, изображал баррикаду. Лев стоял у камина, скрестив руки на груди, и с выражением мрачного удовлетворения наблюдал за сыном. А Саша...

Саша Полянский, шести лет от роду, стоял посреди комнаты в импровизированной экипировке: на голове – велосипедный шлем, на коленях и локтях – щитки для роликов, в руках – игрушечный джедайский меч, который он, завидев нас, тут же активировал. Меч загудел и засветился синим.

– Офицер Воронов! Доктор Абрикосова! – он бросился к нам с такой скоростью, что я едва не отшатнулась. – Я готов! Я придумал план! Я буду кричать «Помогите!», а потом, когда грабители отвернутся, я...

– Стоп, Саша, – Воронов выставил руку вперед, останавливая поток. – Давай по порядку. Мы еще даже не утвердили сценарий. Во-первых, никаких джедайских мечей.

– Но это реквизит! – возмутился мальчик. – Для достоверности!

– Для достоверности ты должен быть безоружным ребенком, который испугался, – строго сказал Воронов. – Грабители вломились в дом, ты один, ты беззащитен. У тебя нет оружия. Ты кричишь и зовешь на помощь. Точка.

Саша нахмурился. Было видно, что роль беззащитной жертвы ему категорически не нравится. Он выключил меч и бросил его на диван с таким видом, будто прощался с лучшим другом.

– Ладно, – сказал он наконец. – Но у меня есть вопросы.

– Задавай, – вздохнула я, чувствуя, как где-то в висках начинает пульсировать головная боль.

– А можно будет пнуть грабителей?

– Нет.

– А кусаться?

– Саша!

– А если очень надо?

– Нельзя. Ты – испуганный ребенок, а не кунг-фу панда.

Саша задумался на секунду, а потом выдал с совершенно серьезным лицом:

– А драться? Папа говорит, что Полянские не сдаются без боя. Если я не дам сдачи, это будет нелогично. Убийца знает меня. Он знает, что я умный. Если я буду просто сидеть и плакать, он заподозрит подвох.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был прав. Чертовски прав для шестилетки.

– Хорошо, – вмешался Воронов. – Ты можешь попытаться ударить грабителя. Один раз. И тут же получить отпор. После этого ты кричишь и зовешь на помощь. Договорились?

– Договорились! – Саша просиял. – Один удар! Я могу сломать ему нос! Папа учил!

– Ломать нос не надо, – торопливо добавила я. – Наши оперативники – живые люди. Просто сделай вид, что пытаешься ударить, и промахнись.

– Промахнись? – Саша посмотрел на меня с таким искренним недоумением, что я чуть не рассмеялась. – Я не умею промахиваться. Папа говорит, что если бить – то наверняка.

– Саша, – Лев наконец подал голос от камина, – это спецоперация. Не тренировка. Твоя задача – не победить грабителей. Твоя задача – заманить убийцу. Это разные вещи.

– Ладно, – мальчик вздохнул с видом человека, которого только что лишили главного удовольствия в жизни. – Я буду кричать. Очень громко. И махать руками. И плакать. Я умею плакать понарошку. Хотите, покажу?

– Не надо.

– Ну пожалуйста! Я тренировался! Я даже слезу могу выдавить! Вот, смотрите!

Он зажмурился, напрягся, покраснел – и действительно, на его правом глазу выступила одинокая, но совершенно убедительная слеза.

– Господи, – прошептал Воронов. – Ребенок-актер. Ребенок-криминалист. Ребенок-социопат. Что дальше? Ребенок-президент?

– Я подумаю над этим, когда вырасту, – серьезно ответил Саша, вытирая слезу. – А пока у меня еще один вопрос.

– Какой? – я уже морально приготовилась к чему угодно.

– А материться можно?

В гостиной повисла абсолютная тишина. Лев хмыкнул и отвернулся к камину, делая вид, что рассматривает часы на каминной полке. Тая прижала ладошку к губам, пытаясь скрыть улыбку. Воронов медленно, очень медленно повернулся ко мне.

– Абрикосова, – сказал он ледяным тоном, – ты психиатр. Объясни ребенку, почему материться нельзя.

– Саша, – я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, – на записи с камер будет звук. Когда мы поймаем убийцу и дело дойдет до суда, эту запись будут просматривать прокурор, адвокат и присяжные. Ты правда хочешь, чтобы в материалах дела было записано, как ты кроешь преступника трехэтажным матом?

Глаза Саши загорелись:

– А это будет в материалах дела? Навсегда?

– Навсегда, – кивнула я, не чувствуя подвоха.

– Тогда я точно хочу! – Он подпрыгнул на месте. – Это будет историческое дело! «Ребенок-свидетель использовал ненормативную лексику при задержании особо опасного преступника»! Представляете? Меня будут цитировать в учебниках криминалистики!

Воронов за моей спиной издал сдавленный звук – не то стон, не то смех.

– Нет, – отрезала я. – Никакого мата. Кричи «Помогите!», «Мама!», «Папа!», «Полиция!». Можно добавить «Не трогайте меня!» и «Я вас боюсь!». Этого достаточно.

– Скучно, – констатировал Саша. – Но ладно. Я согласен. Ради дела.

Он вздохнул и посмотрел на нас с выражением человека, который только что согласился играть Гамлета без монолога «Быть или не быть». Потом вдруг встрепенулся:

– А можно я еще добавлю «Отпустите мою маму!»? Это драматично. Убийца точно клюнет.

– Можно, – сдался Воронов. – Даже нужно. Это хорошая идея.

– Отлично! – Саша хлопнул в ладоши. – Тогда давайте репетировать! Мам, ты где? Нам надо проработать сцену!

Тая, все это время стоявшая в дверях гостиной, улыбнулась – тепло, но с той самой сталью, которую я уже научилась распознавать.

– Я здесь, Саша. Давай.

– Так, – мальчик оглядел комнату, – диван – это баррикада. Я за ним. Ты – передо мной, заслоняешь. Грабители входят оттуда. – Он ткнул пальцем в сторону прихожей. – Я начинаю кричать: «Мама! Кто это?! Помогите!» Ты кричишь: «Не трогайте моего сына!» Потом один грабитель хватает тебя, а второй идет ко мне. Я пытаюсь его ударить, промахиваюсь, он меня отбрасывает. Я падаю и кричу: «Отпустите мою маму!» Потом...

– Стоп, – Воронов поднял руку. – Сценарий утверждаю. Но грабители никого не хватают. Они просто входят, создают угрозу, идут к тебе. Ты кричишь. Тая кричит. Этого достаточно. Никакого физического контакта. Мы не хотим, чтобы убийца увидел, что грабители слишком аккуратны. Он должен быть в ярости.

– Понял, – кивнул Саша. – Кричим, но не трогаем. Согласен. Это даже лучше – больше драматизма. Голос – главное оружие.

– Именно, – подтвердила я, мысленно поражаясь тому, как легко этот ребенок переключается между ролями: от будущего криминалиста до шекспировского актера и обратно.

Лев отошел от камина и встал рядом с женой.

– Я уеду в шесть вечера, – сказал он. – Демонстративно. Соседи должны видеть. Я поеду в город, в ресторан, ужинать в одиночестве. У меня забронирован столик. Камеры ресторана подтвердят мое алиби. Если убийца следит за домом – а он следит, – он увидит, что я уехал, и что семья осталась без защиты.

– Он не мог не заметить, что вы часто уезжаете по средам? – спросила я. – Сегодня четверг. Не собьет ли его это?

– Нет, – покачал головой Лев. – Я специально за последние две недели изменил график. Уезжал в разные дни. Вторник, пятница, воскресенье. Я хотел, чтобы он привык к мысли, что я могу уехать когда угодно. Сегодняшний отъезд не должен выглядеть подозрительным.

– Вы все продумали, – заметил Воронов с ноткой уважения.

– Я же говорил: я хочу, чтобы его поймали. – Лев посмотрел ему прямо в глаза. – Я не прощу ему роз. Я не прощу ему использования моего сына. И я не прощу ему того, что он стоит у моих окон и смотрит на мою жену. Даже если он считает меня своим братом.

В этот момент Саша, который до того что-то шепотом обсуждал с матерью, повернулся к нам и спросил с самым невинным видом:

– А когда мы его поймаем, ему дадут пожизненное? Или отправят в психушку? Я читал, что социопатов часто отправляют в психушку. А потом они сбегают. Может, лучше сразу электрический стул?

Воронов закашлялся. Я прикрыла глаза. Лев усмехнулся.

– Саша, – сказала Тая, мягко кладя руку на плечо сына, – это решит суд. А сейчас давай еще раз повторим твою роль.

– Ладно. – Мальчик вздохнул и снова встал в позицию. – Диван – баррикада. Ты передо мной. Я кричу: «Мама! Кто это?! Помогите!» И... мам, а можно я все-таки добавлю «Вы пожалеете, когда мой папа вернется»?

– Можно, – кивнула Тая.

– Отлично! И еще «Вам конец, уроды!». Нет, это не мат, это выражение эмоций. Для достоверности.

– «Уроды» можно, – сдалась я. – Но не больше одного раза.

– Договорились! – Саша просиял и повернулся к воображаемым грабителям. – Так, начинаем репетицию! Мама, свет! Занавес! Мотор!

Воронов тихо подошел ко мне и прошептал на ухо:

– Знаешь, Тань, у меня два чувства. Первое: мы гении, и этот план сработает. Второе: я боюсь этого ребенка.

– Ты не один такой, – прошептала я в ответ.

Репетиция началась. Саша кричал так, что у меня заложило уши. Тая, стоя перед ним, изображала мать, защищающую дитя, – и, надо признать, делала это пугающе убедительно. Лев смотрел на них с гордостью собственника и одновременно с какой-то странной, почти неуловимой тревогой – как волк, который знает, что стая в опасности, но вынужден довериться чужакам.

Завтра. Вернее, сегодня ночью. Спектакль для одного зрителя. И этот зритель должен прийти.

Потому что если он не придет – мы проиграли.