Текст книги "Бывшие. Мы встретимся вновь (СИ)"

Автор книги: Марьяна Громова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

17 глава. Враньё и прочие гадости

Повозившись, запирает дверь изнутри на хлипкий шпингалет.

Обмирая от страха, стою, опустив глаза в пол.

Пытаюсь найти в себе силы и смелость, главное, смелость, чтобы сейчас самой пойти в наступление! А лучше... лучше как-то извернуться и наврать ему с три короба! Так, чтобы даже тени сомнения не возникло, что Ася может быть его дочерью!

– Отчество ее? – командует отрывисто.

Блин! Сердце, сделав неимоверный кульбит в груди, падает в пятки. Дура, Алинка! Какая же ты дура! А ведь была мысль еще тогда, семь лет назад, записать в Асино свидетельство о рождении отчество своего отца! Но ведь... "Анастасия Тимуровна – как красиво звучит!", а еще "Хоть что-то от настоящего отца останется!"

Ну, и вот! Теперь попала, так попала!

Но мужественно вру. Потому, что терять, собственно, мне нечего.

– Александровна!

Косится на дверь.

– Сейчас же пойдешь за документами!

– Ну, и пойду! Подумаешь! Там всё, как надо, в документах. Но это еще вопрос, имеешь ли ты право в них заглядывать. С чего бы мне документы ребенка всяким посторонним людям показывать?

Делает шаг в мою сторону, играя желваками.

Ванная, и без его присутствия небольшая, резко сужается так, что кажется, будто давит со всех сторон! Отступаю к стене, упираясь в стиральную машинку ягодицами.

– Громов, скажи мне, зачем ты преследуешь меня, а? – все-таки решаюсь и иду в наступление я. – Зачем приехал с цветами? Чего тебе от меня надо? Если, как обычно, ищешь кого-то на ночь, то ты обратился не по адресу. Ты мне больше не интересен!

Усмехается, глядя в глаза.

Взгляд у него задумчивый и холодный.

Видно, что размышляет, принимает решение. Что сейчас в его голове идут серьезные мыслительные процессы.

– Ты считаешь, что у меня мог быть только ты один "красивый и молодой"? И только ты один мог "уехать покорять Москву и забыть о маме"? Да вы все одинаковы! Все мужики, как на подбор! Вот и Асин отец решил, что там у него будет возможностей больше, чем в этом Богом забытом городишке. И уехал.

– А чего ж тебя с дочкой не забрал? – недоверчиво щурится он.

– Ну, ты тоже меня не забрал...

– Я звал тебя с собой, – говорит так, словно совершил тогда величайший подвиг, когда меня позвал.

– Ты изменял мне!

Какие могут быть тут объяснения и отговорки, если он был мне неверен? Ведь будь между нами всё хорошо тогда, я – влюблённая по уши, беременная, молодая и глупая, разве смогла бы с ним не поехать? Бегом бы побежала, если уж быть честной до конца.

– Признаю. Я ошибался тогда. Вел себя... неправильно. Были виноват перед тобой.

– И что мне дают твои признания? Что мне теперь, спустя годы, с ними делать? Распечатать и в рамочку на стене повесить? Мол, посмотрите, пожалуйста, сам Громов сказал мне, что был неправ!

– Но ты же до сих пор обижаешься...

А вот тут правда.

Если так подумать, то пора бы уже отпустить эту ситуацию, забыть, выбросить из головы и... простить его? Простить его за то, что не ценил, не любил... И за то, что тем своим унизительным для меня предложением поехать вместе с ним, он как бы оправдал себя самого. Но при этом ведь догадывался, наверное, что ответить на это предложение согласием я не могла.

Так почему же я до сих пор не простила?

А еще... почему не призналась ему о ребенке?

Ведь если бы простила, наверняка, было бы логично сказать ему об Асе.

А я не простила.

Потому что не разлюбила его.

Вот такого – неверного бабника, прожигателя жизни, несерьезного, невыносимого... всё также люблю.

Но! Но вот раскисать и сдаваться нельзя!

Потому что Громов – это же локомотив! Раздавит, как лягушку и помчится дальше в свою Москву, в неизведанные дали! А тебя потом и по кусочкам не соберешь!

– Давай так, – решаюсь на авантюру я. Но авантюра эта сейчас необходима – нужно отвлечь его, замылить глаза, заставить подумать о чем-то другом, что не касается Аси. – Я тебя прощаю, а ты оставляешь меня в покое? А?

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем мне оставлять тебя в покое, если ты меня прощаешь?

О-о-о-ох!

Ну-у-у-у... Что сказать?

Смотрю на себя в зеркало возле умывальника. Раскраснелась. Волосы дыбом. Ужас! Глазки возбужденно блестят.

А он... Он такой красивый. Выразительные черты лица, яркие глаза, обрамленные черными ресницами, у него прямой ровный нос, губы... какие же у него губы...

Под моим взглядом он вдруг облизывается, как кот, увидевший миску со сметаной, шагает и мы оказываемся совсем-совсем рядом.

– Если ты меня прощаешь, давай попробуем снова...

Замолкает, неожиданно отводя взгляд от моих глаз в отражении зеркала.

У меня перехватывает дыхание.

Заново? О таком я даже думать себе запрещала! Что "заново"? Какое это "заново" в его глазах?

– Я помню, как нам было хорошо с тобой... в постели, – продолжает он.

И моя, неуспевшая еще родиться, надежда, погибает в муках.

Знаешь, что, Громов!

– Знаешь, что, Громов! – выдумываю на ходу. – У меня уже есть любовник! И муж, как ты успел убедиться, тоже есть! Всё! Все вакансии заняты! Так что, finita la commedia! Я тебя прощаю. Спасибо за цветы. И до свидания!

Его взгляд темнеет. И на мгновение становится страшно. Я даже немного вжимаю голову в плечи, в ожидании... не знаю чего – криков, действий, колкости какой-то.

Но Громов вдруг срывается и, одним движением открыв шпингалет на двери, вылетает прочь из ванной, а потом и из квартиры.

– Мам, – выглядывает дочка из комнаты. – А дядя Тимур с нами ужинать не будет?

Ох, только не говори, что тебе бы хотелось, чтобы "дядя Тимур" с нами поужинал! Только не говори!

18 глава. Всё тайное становится явным

Наблюдаю за стариком.

Решает кроссворды, нога под столом лежит на ноге. Ритмично качает ею, играя тапком. Хм... Еще недавно пошевелиться не мог – каждое движение давалось с болью. Ну, во всяком случае, именно так говорил мне.

А еще говорил, что в голове мутно, что "ничего не соображает", что постоянные боли. А ты погляди сейчас – телек одним глазом смотрит, кроссворд вторым разгадывает, при этом еще не забывает следить за сообщениями, приходящими в ватсап. И с кем это он постоянно переписывается, а?

– Отец, давай, я доктора вызову? Пусть посмотрит тебя. Вдруг тебе полегчало уже?

Замирает. Ноги под столом становятся ровненько рядом друг с другом.

Такое чувство, что сейчас и спина его, и ноги, и аура вся выражают мне один большой упрек!

– Не чаешь, как от отца сбежать? – говорит убитым голосом.

И вот ведь странное дело! Мне второй раз за два последних дня становится невыносимо стыдно!

Первый раз вчера. С Алинкой. За то, что когда-то был мудаком, и теперь уверить девушку в том, что изменился, не получится!

А второй вот сейчас. Потому что усомнился в болезни отца. Потому что он хотел бы, чтобы я был рядом, а я всё тороплюсь сбежать, уехать, вернуться в привычную, живую жизнь.

– Вызывай, вызывай, сынок! Мне, и вправду, лучше стало. Вон, глянь, вторые сутки уже в скорую не звонишь! Пора сваливать! А штош поделать, если родной отец на старости лет никому не нужон стал...

Фух.

Ну, и что делать?

Нахожу в интернете платную клинику, записываю его на завтра на прием к терапевту, кардиологу, онкологу, гастроэнтерологу и еще к куче всяких там врачей – благо, можно онлайн выстроить время приема так, что буквально переходи из кабинета в кабинет и всё.

– Я прокачусь тут недалеко? – спрашиваю у него разрешения, как в юности.

– Прокатись. И заодно кефирчику купи. Желудок что-то побаливает.

Он отвлекается на очередное сообщение, пришедшее на телефон.

А я, сделав себе мысленную зарубку обязательно посмотреть, с кем она там так увлеченно общается, выхожу за дверь.

Полночи не спал. Думал.

Пришел к выводу, что, вероятнее всего, Алинкина девочка – не моя дочь, как я уже успел подумать.

Ну, если бы была моей, наверняка же Алинка потребовала бы алименты? Так? Ну, даже если она не планировала жить со мной, то растить ребенка на что-то надо же было? Значит, кто-то другой ей эти алименты платит.

Но зерно сомнений было посеяно.

И я решаю всё проверить, тем более, что сделать это проще простого! Я помню, что Маринка, моя двоюродная сестра, дочка материного брата, работает в ЗАГСЕ. К ней и отправляюсь, жалея, что не додумался попросить ее телефон у отца. У меня-то, естественно, ничьих телефонов из местных родственников не было.

Казалось бы, зачем мне это...

Я толком не знаю ещё и сам.

С одной стороны, ещё месяц назад в бесконечной суете своей московской жизни, в постоянной круговерти дней, я не задумывался даже о детях. И неплохо жил, надо сказать!

Но с другой... Ведь приходило же на ум вот то самое, о чем постоянно твердит отец. Что годы идут, а после меня на земле ничего не останется.

Но... Что если да? Что я делать буду?

Вот на эти вопросы ответа у меня нет.

И, честное слово, я очень надеюсь, что все-таки нет...

Маринка узнаёт меня моментально и тут же выскакивает из кабинета, который делит ещё с двумя женщинами.

– Тимурчик, сколько лет сколько зим! А чего ты здесь, у меня? С Сергеем Васильичем что-то?

– Нет, Марин, у меня к тебе дело другого рода...

До этого момента мне казалось проще простого решить этот вопрос. А теперь вот стою перед человеком, с которым лет пятнадцать не общался и... не могу понять, как ЭТО у неё спросить.

Но она вдруг как-то странно опускает глаза...

И я ещё не понимая, почему, уже ловлю странный вайб – волнение и предчувствие... Что-то такое... Когда кажется, что зудят зубы и хочется судорожно сжать пальцы на руках.

– У меня к тебе вопрос об Алине Сладковой. Помнишь такую?

Она бросает молниеносный взгляд на меня и тут же снова его опускает.

Это настораживает! Но, с другой стороны, Марина мне – практически чужой человек, я почти ничего не знаю о том, как в принципе, она обычно себя ведёт.

– Помню. А что с Алиной?

– Да ничего с ней! Ну, чего ты такая пугливая стала? Что не скажу, сразу думаешь стряслось что-то.

– Ну, мало ли! Не позвонил, приехал. На работу. Ладно, бы домой явился, а то прям сюда.

– Потому что здесь, может, у тебя есть возможность посмотреть Алинкины документы. Есть же у вас копии того, что людям выдаёте. Я хочу знать о её ребёнке. Фамилию, отчество и когда родилась.

– Зачем? Ты ж понимаешь, что такую информацию посторонним людям мы не даём?

Ну, что, Громов? Надо бы расколоться. Иначе просто ничего не узнаешь...

– У меня есть подозрения, что её дочка от меня.

Маринка долго молчит. Переваривает, видимо, информацию. Ну, всё! Теперь будет о чем посплетничать с роднёй и общими знакомыми! Но, собственно, когда это волновало меня?

– Может, ты потихонечку посмотришь там, у себя, и мне скажешь? Мне никакие документы, бумажки там всякие, не нужны, – уговариваю я.

И она внезапно решается.

Вскидывает на меня глаза. Внимательно и серьёзно вглядывается в моё лицо.

– Знаешь, я обещала Лидии Гавриловне не говорить, но думаю, она бы меня простила. Все-таки ребёнок без отца растёт. У Алининой девочки отчество Тимуровна. Дату рождения я не помню, но по срокам там ровно девять месяцев с момента твоего отъезда было. Поэтому Лидия Гавриловна и заподозрила...

Я не слышу продолжения.

У меня в ушах стоит гул. Такое ощущение неприятное бывает иногда, когда голова после пьянки болит. И вот ты наклоняешься шнурки завязать, а потом резко голову поднимаешь... И накрывают боль, гул и ощущение, что темнеет в глазах.

Ася – моя дочка?

Алинка сказала, что она – Александровна специально.

Почему она мне не сообщила?

Почему не сказала мать, если знала?

А отец? Тоже знает?

Пиздец.

19 глава

Цветочный магазин заперт. Но внутри горит свет и на двери висит табличка, где написано, что при необходимости нужно звонить по алинкиному телефону.

Я не звоню.

Я жду.

Если позвоню, чего доброго догадается обо всем по моему тону, который я сейчас вообще контролировать не смогу, и сбежит.

Ищи потом, стучись, скандаль.

А мне всего-то надо спросить прямо и увидеть реакцию.

Думая о своём, разглядываю улицу.

Взгляд скользит по стеклянной стене кафе напротив.

И я вдруг вижу!

Алинка сидит за столиком у окна. С мужиком. Ну, естественно! По-другому и быть не могло!

Сканирую пространство. Недалеко от входа припаркована та самая тачка, в которую она тогда, ночью, прыгнула. Сто процентов это она!

Стекло немного отсвечивает, мне толком не видно его лицо, но зато видны их сцепленные руки! Они за руки держатся, как влюблённые!

Треш какой-то!

То есть она родила от меня ребенка. Скрыла это. И теперь, когда я вернулся, решила продинамить, ничего о девочке не сказав? Охеренно.

Меня подмывает пойти в кафешку и устроить там Армагеддон.

Я держусь только на одной мысли. Что мне надо чуть-чуть остыть. Самую малость. Чтобы все-таки задать ей риторический вопрос. "Ася – моя дочка?"

Выходят.

Она с букетом цветов.

Значит, как от меня взять цветы – так это нет! И плохие они, и она любит только цветы из своего магазина!

А тут вон, поглядите-ка, прижимает к себе какие-то уродливые, жёлтые, похожие на подсолнухи, только маленькие будылки.

Конечно, от любимого мужчины она бы и веник с радостью приняла. Но любимый мужчина – это не я...

Вот честно! Меня уязвляет понимание этого.

Потому что она явно предпочла мне другого! А ещё потому, что... Я всё равно не готов бросить попытки её добиться!

В смысле, Громов?

Чего это ты там "не готов"?

Эта засранка, вообще-то, скрыла от тебя ребёнка!

Отомстила? Отомстила за якобы измены мои.

Но это – вещи из разных весовых категорий! И одно дело изменять, а другое ребёнка оставить без отца! Я-то, получается, только одной Алинке больно сделал. А она? Она нанесла вред сразу троим людям! Мне – потому что обманула, ребёнку – потому что оставила без отца, и себе – потому что... Хрен знает, почему! Но нанесла, я уверен!

Она садится в его машину. Он везёт ее.

Еду следом, как привязанный.

Ненавижу себя за эту слабость, но еду!

Возле её дома они прощаются.

Нет, Сладкая, не спишь ты с ним. Пока. Иначе бы точно засосал тебя прямо там, в салоне. Но хренов джентльмен выходит, дверь открывает, руку подаёт.

Сука. Бесит. Как же не накостылять ему?

Держись, Громов, не при ней только!

Но когда, проводив её до подъезда, мужик возвращается обратно, я выхожу ему навстречу.

Оцениваю, заступив дорогу.

Молодой. Смазливый. Даже чересчур. Среднего роста. Худощавый. Тачка классная. Прикид модный. Такой – мамочкин мальчик, весь из себя правильный.

– Добрый вечер, вы чего-то хотели? – доброжелательно обращается ко мне, не понимая моих намерений.

– Хотели. Мы хотели сказать тебе, что к Алинке больше приезжать не нужно.

– А то что? – тем же доброжелательным тоном борзо спрашивает он.

– А то голову оторву и собакам скормлю.

– Ух, какой ты грозный! – восхищённо.

Издевается, что ли? И даже не страшно?

Сжимаю руки в кулаки, шагаю ближе.

– Ладно-ладно! – поднимает ладони вверх, типа сдаётся. – Не надо руки распускать. Вы, я так понимаю, тот самый Тимур Громов, который когда-то очень обидел Алину? Можете не отвечать, я сам вижу.

Он сбивает меня с толку. Я просто пытаюсь понять, к чему весь этот разговор! Поэтому пропускаю мимо ушей издевку, явно слышимую мною в его словах.

– Ну, допустим, это я. И?

И вдруг выражение лица парня кардинально меняется. Он нагло вскидывает вверх брови и разводит руки:

– Ты, Тимур... Э-э-э, Тимур Сергеевич, просто в своё время тупо проебал потрясающую женщину. А теперь вдруг осознал, что за бриллиант был в твоих руках, а всё, поздно. Такие, как Алина, предательства не прощают.

– Да, что ты, сука, знаешь об Алине? Да как ты... – ну, разве я виноват, что он сам нарвался? Разве я виноват, что он посмел мне сейчас такое говорить?

Ярость застилает глаза.

Но тело... Тело столько раз бывало в передрягах, столько раз вынуждено было драться, спасая жизнь, что реагирует на оскорбление... Впрочем, хер знает, в чем оно, это оскорбление? Я не задумываюсь особо.

Просто сжимаю пальцы в кулак, размахиваюсь. Парень пропускает удар и, как и положено, сгибается пополам. Но потом как-то находит в себе силы сгруппироваться и отклониться от второго удара. И теперь уже огребаю коротким в глаз я.

Отскакивает, вставая в стойку.

– Слушай, – выдыхает с болью. – Подумай, как больно ей было тогда. Подумай! Ты же снова разобьешь ей сердце и кинешь! Свалишь в свою Москву. А она здесь останется, потому что здесь у неё всё, вся жизнь. Я просто пытаюсь тебе объяснить, что нельзя так с ней.

Дверь из подъезда открывается, выпуская к нам Алинку.

– Что вы делаете? – кричит испуганно.

Парень показательно опускает сжатые в кулаки руки вниз.

– Всё, Алин, я уезжаю. А ты... В общем, если что, я всегда на связи и всегда готов... помочь. Ну, ты знаешь, да?

Он прыгает в машину и моментально сваливает.

И нет, я, конечно, вполне успел бы его догнать, но...

С появлением Алинки у меня возникает более важная причина для гнева.

Шагаю к ней.

И останавливаюсь.

Потому что...

Ну вот этот... Мудак её жалел, получается, а я? Я снова с претензиями? А еще я снова подрался...

И он ее защищал. А я? Кого сейчас защищал я? Себя?

Сбившись с мысли, и быстро теряя свой запал, а с ним и злость на неё, вдруг думаю о том, что Алинка, действительно, очень красивая. Настоящий бриллиант. И она не избавилась в свое время от ребенка. От моего ребенка. А родила. Воспитывала. Любила.

Это как-то... меняет, в общем, суть...

20 глава. Где же ты был

– Громов, ну, сколько можно, а? Ну, почему ты такой? – хныкает она. – Второй день подряд приезжаешь, дерешься здесь, шумишь! Оставь меня в покое, умоляю тебя!

– Не могу, Алин, – тяжело вздыхает в ответ.

– Ну, почему? Почему не можешь?

– Ты и сама знаешь, почему. Я вот только сейчас узнал. Потому что Ася – моя дочка.

От неожиданности этого заявления я теряю дар речи и просто не могу, не могу, не могу придумать ответ!

И уже не важно, как он узнал.

Врать и изворачиваться тоже бессмысленно.

Медленно выдыхаю, пытаясь унять бешеный стук сердца.

– Поговорим? – кивает в сторону своей машины.

Послушно иду к ней.

Как галантный джентльмен, коим Громов никогда не был, открывает мне дверь с пассажирской стороны.

Сажусь.

В голове пусто. Ни единой идеи о том, что говорить ему, нет.

Что делать?

Что скажет?

Что потребует?

Нет, постойте! С чего бы ему требовать? Во всём виноват только он один! И на этом надо стоять! Потому что это и только это и есть истина!

Мне бы снова пойти в наступление, насочинять с три короба, обмануть, сбить с толку! Ведь хороший же способ! Ведь получалось же уже!

А я не могу. Не могу! Нет, не потому, что боюсь Громова или мне жаль его. Потому, что как-то враз наступило какое-то опустошение, стало безразлично и не важно, знает он или нет.

– Она родилась недоношенной, маленькой. Сил не хватало, чтобы грудь сосать. Не наедалась, кричала день и ночь. Мне некому было помочь, объяснить, что делать, – зачем-то вдруг начинаю говорить я. Вряд ли Громову нужна эта моя правда. Вряд ли он захочет жалеть меня. Да и мне жалость не нужна! Я просто хочу рассказать, что мы и без него выжили, как бы нам ни было плохо. – Мама моя тогда уже совсем плоха была. Отец пил с горя. Как же мне тяжко тогда было, кто бы знал!

– Почему ты не позвонила мне? – хрипло спрашивает Тимур.

Я слышу в его голосе что-то такое, едва сдерживаемое, глухое, сильное. Я не понимаю, что именно! Я не понимаю, это из спектра хороших или все-таки плохих чувств!

– Потому что... ты не тот человек, на которого можно положиться. Ты не тот, кто не предаст и поддержит. Ты не тот, кто не бросит в трудную минуту! Ты не тот, кто будет любить замученной, исхудавшей, с немытыми волосами, ненакрашенную, нестриженную! Ты мне изменял, когда я была молодой и красивой! Ты бы мне изменял и когда я сидела дома с младенцем! А я всё время жила бы в аду!

Я не понимаю, что кричу! Осознаю это, только когда идущий мимо машину мужчина останавливается и стучит в окно.

Громов опускает стекло с моей стороны.

– Что у вас происходит? – говорит пожилой мужчина с собакой на поводке.

– Извините, жена немного... вспылила. Всё нормально у нас, – улыбается ему Громов.

Опускает стекло.

– Ты не стал бы жить с нами и растить Асю. Так зачем тогда мне было тебе сообщать?

Он долго молчит. Задумчиво смотрит вдаль, постукивая пальцами по рулю.

Не дождавшись ответа, я продолжаю. И мне, если честно, от того, что я рассказываю, уже становится легче.

– Когда в очередной раз мы загремели в детское отделение, в больницу неожиданно пришла Лидия Гавриловна. Сказала, что всё знает. Я не стала отпираться. Но предупредила ее, что если скажет тебе, то я никого к ребенку не подпущу. Она согласилась не говорить. Приходила каждый день. Смеси покупала, вещички детские, мне продукты, – у меня начинают дрожать губы, потому что всё, чего не было в самом Громове, с лихвой было в его родителях. Эти люди стали мне родными. Они нянчились с внучкой, они обо мне заботились, маму мою хоронили...

Все-таки срываюсь, не выдерживаю и начинаю плакать. Жалко себя ту, несчастную, одинокую девочку, которой тоже хотелось иметь сильную мужскую спину, за которую можно было бы спрятаться, но которая уже тогда понимала отчетливо, что выбрала не того мужчину.

Притягивает меня к себе.

Я сопротивляюсь. Я не хочу, я не могу! Это ведь всё из-за него! Вся моя боль, мои страдания, моё одиночество – всё из-за вот этого человека! Всё могло сложиться иначе, если бы он был другим! Единственное... любила бы я его, если бы он был другим? Не знаю.

Ну, давай, Громов! Давай! Проси прощения, извиняйся за то, что был таким гадом!

Но... он молчит... Просто руки гладят меня по спине. Просто губы касаются моих волос.

И я даже на мгновение успеваю подумать, что может быть была неправа...